merry-go-round of life

      Чем больше людей вокруг тебя, тем менее уверенно себя чувствуешь.       — Какого чёрта они все на меня смотрят? Я разве похож на клоуна или типа того? — было сказано не без раздражения. Что уж говорить, когда по приезде в главный корпус на тебя смотрят как на деревенского в городе. Неудивительно, что Донхёк выделялся на фоне заумных ботаников с факультета физики: они все какие-то унылые и скучные, а он, конечно же, яркий и интересный.       — Да ладно тебе, может ты ему понравился. Здесь не все такие страшненькие, какими ты их себе представляешь. А ты, сам знаешь, очень привлекательный.       А что представлять? Для Донхёка они все поголовно глупые, ничего не смыслящие в искусстве, скучные собеседники. О чём с ними говорить? Их не спросишь про гомеровский эпос — в лучшем случае скажут, что слышали хоть что-то про это, в худшем — посмеются: «Гомер… Он чё, тип гомик?»; у них бесполезно спрашивать про мнение о фильме, никто анализирует, не пытается понять задумку режиссёра; ни один из них не способен к рефлексии. У них в голове только дурацкие формулы для решения задач по кинетике. Не стоит всех грести под одну гребёнку, но это немного проблематично.       — Нет, Джемин, я серьёзно. С ними невозможно говорить, просто вспомни про Марка. Он же жуткий душнила, так ещё и глупый. Ты меня с ним не сравнивай, он тонет в этих формулах, ты понимаешь? Меня не хватило даже на половину разговора с ним — он каждый раз начинает по новой про своего Резерфорда, я даже понятия не имею кто это. Да ладно бы ещё он и с тобой так, но почему меня-то кошмарят.       Джемин многозначно усмехнулся: его друг совершенно искренне не мог понять что к чему. Может, отчасти, дело в том, что они сейчас шли в главный корпус из своего уютного и спрятанного в закромах филологического факультета, автономно существующего в другом районе города. Вместе с изменением места пребывания, менялся и контингент. Здесь было всё иначе: главный корпус находился в самом центре города, постоянный шум и толпы людей создавали рабочую атмосферу, наверное, в этом что-то и есть, правда тяжело понять, так ли это хорошо, как кажется; вместо живописных пейзажей с яблонями родного факультета перед ними красовались лабиринты из корпусов разных институтов; люди, что уж про них говорить, значительно отличались от языковедов — у местных всё до тошноты в порядке.       Вместо привычной короткой дороги, Донхёку и Джемину приходилось петлять от одного корпуса к другому: неудобно и непривычно. Им нужно было попасть на лекцию по философии — как раз ту, где они пересекались с той злосчастной группой физиков. Одни недовольства перерастали в другие — это своего рода бесконечность. Донхёк действительно не любил ни физику, ни физиков. Все они какие-то помешанные, не то, что филологи. Филолог — звучит гордо. А физик? Как будто старый плешивый дед, давно сошедший с ума, пытается дать хоть какие-то остатки знаний школьникам, пока те уныло растекаются на партах. Может быть, господин Ли дал бы какой-нибудь шанс влюблённым в теорию теорий, но пока что это не представлялось возможным.       — Джемин, Донхёк, — чужой голос с особым чувством произнёс второе имя, — привет! Давно не виделись, я, можно сказать, успел соскучиться, — то, чего боялся Донхёк, начало сбываться. Марк никак физически не касался его, но вот взгляд обволакивал всего, вплоть до мышц и костей. Оставалось неясным, почему злосчастный физик выбрал в качестве жертвы бедную, потерянную душу Ли Донхёка.       — Джемин, это снова он, — вслух, специально, — Джемин, не оставляй меня, пожалуйста.       — Донхёк, помнишь, мы на прошлой лекции не договорили. Я тогда ещё на Резерфорде остановился, — Марк уверенно взял под руку оставленного всеми богами Донхёка и повёл его в самый конец аудитории, к их привычному месту. Не то, чтобы господина Ли сковали чугунными цепями и он не мог самостоятельно выбраться, просто ему в какой-то степени даже жаль Марка. Вроде неплохой парень, но чувства такта ему, мягко говоря, не достаёт.       — Маркуша, я, конечно, всё понимаю, но ты, по-моему, ты слегка не осознаёшь, в каких ты и я отношениях.       — А в каких мы можем быть?       — Ты сам как думаешь?       — Друзья, как же ещё.              Лицо Донхёка действительно надо было видеть, шок в шоке. Очень сомнительно называть человека, знакомого тебе только по двум общим лекциям, другом. Ладно бы, если они гуляли, общались, списывались вне пар, но, очевидно, этого не происходило. Донхёк даже не знал его фамилии, о чём ещё говорить!       — Слушай, дорогой, ты, по-моему, что-то путаешь. Какие мы друзья? Мы видимся-то в третий раз за семестр. У тебя что, реальных друзей нет?              Марк не очень понимал, почему такая бурная реакция последовала на сказанные им слова. Он что, не прав? Нет, наверное, филологи типично придираются к каждому слову («Это другая коннотация! Это не подходит!»), иначе почему Донхёка нельзя назвать другом? Видятся редко, да, но это не умаляет того проведённого вместе с ним времени. С ним очень интересно, у него чарующий голос и от него невозможно оторвать взгляд. Донхёк буквально пленит собой всё. Он великолепен. Эти выводы, по мнению Марка, дают полное право называть их отношения дружбой.       Только Донхёк попытался уйти от погруженного в сверхтяжёлые мыслительные процессы физика, как понял, что его спасательный круг, единственный луч света в тёмном царстве — Джемин — уже давно сидел за первой партой лекционной аудитории. Проще говоря, бросил. Кинул. Оставил на растерзание. С тяжелейшим вздохом, полным разочарования и потери доверия ко всем, пришлось всё же сесть к Марку.       — А что значит быть друзьями по-твоему?              — Я о тебе вообще ничего не знаю. Прям вообще. Как я могу звать тебя другом? Мы с Джемином не только в университете общаемся, но мы с ним и гуляем, созваниваемся. Списываемся, для начала. Да он мне хотя бы свою фамилию сказал.       — Вот оно как, пожалуй, в этом вопросе у меня опыта мало, извини. Но я правда очень хочу с тобой дружить. — глупенько и несуразно, зато совершенно искренне. — Моя фамилия Ли. Я Марк Ли.       И тут Донхёк понял, что он попал. Крепко влип. Теперь не отвертеться. Кто его за язык тянул? Марк оказался чуть более любопытным и чуть более самоуверенным, чем представлялось. Это проблема. Хотя может всё не так уж и плохо? Всё равно Джемин сидит в первом ряду перед преподавателем, а господин Ли к философии не пылает страстными чувствами. В этом своеобразном знакомстве есть свой плюс — Донхёку не придётся скучать ближайшие полтора часа.       Марк старательно пытался привлечь его внимание. Вместо привычных разъяснений «почему, чтобы горел свет, нужен переменный ток», он старался вспоминать всякие смешные истории, время от времени заглядывая в старенький восьмой айфон, чтобы показать смешные видео с котятами. Донхёк в какой-то момент втянулся в беседу и начал получать удовольствие от разговора с, казалось бы, наискучнейшим человеком на свете. Почему Марк раньше не говорил с ним об обыденных вещах?       Время прошло быстро. Тёмное раннее утро плавно перетекло в ясный день. На лицах однокурсников весело играли солнечные блики. Было так светло, так ярко, что виднелись все пылинки, странствующие по аудитории. Среди мирно посапывающих студентов лишь единицы внимательно слушали основные тезисы Сократа. Донхёк упорно не хотел отказываться от собственных слов, данных этим утром: «Все физматы унылые и скучные». Получалось плохо.       — Почему ты раньше говорил только о физике? У тебя же столько смешных историй было, — в голове до сих пор всплывала история, где Марк чуть не спалил квартиру, пока готовил курицу, — видео с котиками, кстати, тоже очень даже ничего, — Донхёк с хитренькими глазами бодренько толкнул соседа.       — Не знаю, я как-то даже не думал, что с тобой можно говорить о чём-то обыденном. Я начал разговор с того, что мне казалось, я знаю лучше всего. Просто ты такой недосягаемый, не знаю, как объяснить. Вне рамок времени и пространства.       — Ого, — Донхёку стало немного не по себе, и он порозовел, хотя на смуглой коже довольно тяжело заметить смущение, — наверное, спасибо? Ты первый, кто мне говорит что-то такое прямо. Кроме моей тётушки с Чеджу.       — Боже, извини меня, — Марк залился красным, — я не хотел, чтобы это так звучало, — он протянул руку, как бы прося дать ему пару секунд, чтобы прийти в себя.       — Почему наш разговор звучит так, будто мы на первом свидании, — пытаясь разбавить атмосферу, Донхёк пошутил.       — О нет, господи, замолчи, — Марку стало ещё хуже. Он начал гонять воздух к лицу тетрадкой, не сказать, что успешно.       Донхёк вошёл во вкус и начал безжалостно подтрунивать над сгорающим со стыда студентом. Марк спрятал лицо в руках, но даже так его достали. Они раскричались до такой степени, что преподавателю пришлось сделать замечание им обоим. Прилежному студенту факультета физики было от этого ещё хуже, а вот Донхёка это раздраконило не на шутку. Он начал исписывать чужую тетрадь забавными фразами типа «Маркуша, я тебя лавки» или «Твой преданный фанат прямо рядом с тобой, не забывай обо мне».       — Слава Богу, пара закончилась, — чуть бодрее протянул Марк.       — С каких пор физики верят в Бога? Ещё скажи, что люди сотворены высшими силами и эволюции нет.       Пока Донхёк вовсю стебался над Марком, Джемин, неожиданно для них, подлетел и, схватив под руку горе-шутника, повёл того к выходу.       — Стой, стой! — Донхёк без спроса вырвал лист из чужой блочной тетради и размашисто что-то написал. — Это мой номер, напишешь.       Пока Джемин с недоумением расспрашивал идущего рядом друга, Марк лишь удивлённо стоял у своего места, но, если бы какой-нибудь человек зашёл в аудиторию, он бы непременно заметил искрящиеся сверкающие глаза того паренька в верхних рядах, сжимающего кусок бумаги так, словно он может исчезнуть в любой момент.       //       После переписки длинною в два месяца и редких встреч на парах, Марк оставил впечатление реально классного парня. Донхёк не послал его куда подальше после первой адекватной встречи, более того, порой, когда они виделись или списывались, он сам интересовался делами Марка.       — Мне сейчас неудобно писать, надеюсь, ты не против?       «Поэтому ты мне звонишь в десять вечера?»       — Извини, я только вернулся домой.       «Да ладно тебе, я шучу. В десять день только начинается, так что ты вовремя. Ты сейчас чем займёшься?» — на том конце слышалось какое-то шуршание, наверное, Донхёк готовит.       — Я думал уборку сделать. Кстати, не хочешь ко мне завалиться на днях? Завтра, например. Или ты занят? Я пойму, если… — Марк действительно очень переживал и не хотел показаться навязчивым, но не в его правилах было упускать возможность.       «Всё нормально, завтра буду», — на том конце послышался усталый зевок, — «ты только адрес скинь. О, и, кстати, когда у тебя пары завтра заканчиваются? Я после трёх свободен».       Марк был очень рад, что его предложение не попало в папку «Спам». Это очень обнадёживало. Он поспешил договориться о дате и месте встречи, затем, неловко пожелав спокойной ночи, дождался, пока собеседник, вбитый под именем «Грёбанный ангел», сбросит трубку.       — О, да!       Марк принялся убираться, не понимая, с чего ему стоит начать. Он тянулся протереть пыль, но по дороге поскальзывался и начинал мыть пол. Его переполняло счастье. Оценив свою берлогу, он понял, что она реально нуждается в уборке. Собравшись с мыслями, сначала протёр пыль с полок, на которых которых были какие-то коллекционные фигурки и виниловые пластинки малоизвестных исполнителей, за исключением Доджи Кэт. Потом принялся тщательно тереть пол, как бы вычищая с ним свою душу.       Заснуть представлялось сложнее, чем убрать всю квартиру. Чувство предвкушения затмевало усталость, хотелось думать лишь об одном: завтра к нему придёт Донхёк!       «Оу, ес!» — это было последним, о чём подумал Марк, прежде чем упасть в объятья Морфея. //       Марк бежал со всех ног из своего корпуса к воротам, где его должен был ждать Донхёк. До прибытия последнего оставалось около пяти минут, но Марк всё-таки хотел встретить его первым. Добежав до выхода из университета, он начал оглядываться по сторонам, совсем не думая, что Донхёк может быть не только перед ним, но и сзади его.       — Бу! — у Марка волосы дыбом встали, когда на нём оказалась чья-то туша. — Ты чего такой нервный?       — Господи, я совсем не ожидал такого.       — Должен был уже привыкнуть. Веди.       Как-то Марк не очень хотел к такому привыкать, но и противиться он не мог. Пока они шли сквозь оживлённые проспекты к маленьким улочкам, Донхёк успел выяснить всё, что его интересовало: почему факультет физики, когда родился Марк, и как он умудрился найти квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от университета.       — У меня просто брат здесь раньше жил. Он женился и уехал в деревню, недалеко отсюда.       — Ого, какие связи, — Донхёк заметил небольшой магазинчик, — давай зайдём сюда?       — Тебе приготовить что-то на ужин?       — Конечно, что за вопросы. Я, может быть, только ради халявной еды приехал.       Пока Марк выбирал ужин для них, Донхёк взял большую пачку чипсов и два литра колы. Увидев это, студент факультета физики вопросительно изогнул бровь, на что получил лишь хитрую улыбку. //       — Вот, располагайся. Если будет где-то грязно, прошу, не обращай внимания!       Донхёк принялся рассматривать чужую квартиру. Везде было очень светло и уютно. На столе и на полу в горшках располагались лиловые фиалки, а на подоконнике цвела орхидея.       — Вау, ты заставил её расцвести. У меня они обычно не живут дольше месяца, в чём секрет?       — Я просто люблю растения, наверное, — Марка это заставило немного покраснеть, — проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. Донхёк неспешно снял обувь и прошёл вглубь квартиры. Ему очень нравилось внутренне убранство: всё дышало жизнью.       — Это всё твой брат оставил?       — Нет, от него осталась только кухонная гарнитура. Остальное я сам купил. Нравится?       — Очень даже. Как ты с таким чувством стиля решил уйти на физику, не могу понять.       Пока один свободно передвигался по чужим хоромам, другой начал готовить им суп. Донхёк по дороге заглянул в кастрюлю, присвистнул и пошёл дальше изучать квартиру. У него возникало очень странное ощущение: они, вроде как, знакомы, относительно немного, но по ощущением, будто прошёл целый год. Квартира Марка очень походила на его собственную: всё выдержано в одних тонах, как у него самого, повсюду рассажены цветы, а в комнате собрана коллекция винила. Только у него самого не винил, а обыкновенные сиди-диски. Они парадоксально повторяли друг за другом, хотя и делали отличия. Вот она — парадигма. Взгляд остановился на аккуратно поставленной гитаре, по-видимому, часто используемой: пыли не было ни на ней, ни на чём-либо вокруг неё. Как бы не хотелось прикоснуться к этому окружённому заботой предмету, Донхёк всё же понимал, что раз отношение к гитаре такое бережное, то лучше её не трогать.       Чтобы не напугать хозяина квартиры, как в прошлый раз, Донхёк, выходя из комнаты, прикрикнул что-то вроде: «Маркуша, я уже иду!». Пока Марк стоял у плиты и всё ещё доделывал сырный суп, его другу было очень тяжело найти хоть какое-то занятие, поэтому он принялся открывать все тумбочки и шкафы, перед этим повторяя: «Можно эту открыть?», и всегда получал абсолютное согласие. Так продолжалось до тех пор, пока Донхёк не нашёл в закромах бутылку виски.       — Опачки, что это у нас тут, — Донхёк показательно вытянул руку с виски и немного потряс её, — в тихом омуте черти водятся.       Марк закатил глаза и продолжил помешивать свой суп. Наверное, это и есть молчаливое согласие.       — И что ты молчишь? Неужели думаешь, что тебя это обойдёт? Я, между прочим, летом подрабатывал барменом. Я на опыте, доверься мне, — он сразу же полез в холодильник, доставая заранее купленную колу. Теперь на кухне орудовали двое, вместо одного. Марк всё поглядывал, что же такое делает Донхёк, но тот стоял к нему спиной и увидеть что-либо было довольно проблематично. Хозяин дома лишь слышал голос, разливающийся мёдом по квартире.       В конце концов, закончили они примерно в одно время. Пока Марк накрывал на стол, его друг без конца о чём-то говорил, но, если честно, нить разговора была давно утеряна. Тяжело было перестать наслаждаться одним только нахождением на кухне, совсем рядом с объектом грёз. Всё было как-то не по-настоящему, непривычно. Но хотелось, чтобы это продолжалось вечно.       — Я всё сделал, готовься. Включи какой-нибудь фильм, что ли. Только без биографий, я не переживу этого.       — Ты действительно хочешь довериться моему вкусу? Ох-ох, не пожалей. Будем смотреть «Ла-Ла Ленд».       Донхёк довольно улыбнулся и принялся разливать по найденным бокалам страшную смесь. Он реально чувствовал себя как дома.       Казалось это всё немного комичным: у Донхёка в руках, должно быть, вкусные коктейли, а на столе стоит сырный суп, рядом с которым царствует тарелка с чипсами. Может, именно в этом вся прелесть их встречи? Сочетать несочетаемое.       Первое время они действительно пристально следили за событиями фильма, но после того, как они сместились с обедненного стола на серенький мягкий диван, на котором лежали подушки со странным, необычным узором, то Донхёк понял, что ему в голову ударил алкоголь. Иначе не объяснить, почему вместо просмотра шедевра кинематографии, он повернул голову ровно перпендикулярно экрану. В сторону Марка. И почему вместо привычного лица, он видел совершенно иное, незнакомое ему: вся его внешность казалась не то, чтобы непривычной, а какой-то подозрительно красивой. Созвездия родинок, нос с горбинкой, брови, не такие как у всех его одногруппниц и одногруппников, и глаза. Ох, эти глаза. Может так ярко горел экран, но Донхёку казалось, что горит он сам, причём синим пламенем.       — Что-то не так? — в конце концов, всё тайное становится явью.       — Да так, ты, оказывается, очень красивый, — что у трезвого на уме, у пьяного на языке.       — Ты, блин, вообще с ума сошёл, — «очень красивый» весь покраснел, с ног до головы. Ему и девушки таких комплиментов не делали, а тут парень. Так ещё и друг, вроде.       У Марка и без этого сердце бешено заходилось при взгляде на Донхёка, а после этих слов можно было и инфаркт схватить. Он не очень понимал, по какой причине себя так ведёт, а размышлять боялся ещё сильнее. Меньше знаешь — крепче спишь. Но и не думать об этом было невозможно. Всё началось ещё с их первой встречи, поэтому два с чем-то месяца игнорирования сия факта — действительно стальная выдержка. Пока на его плечо не упала чужая рука. Донхёк был как-то слишком близко, слишком рядом.       — Хэй, ты чего? — даже эти слова слабо успокоили сознание Марка, бьющее вовсю тревогу. Мыслительные процессы зашли слишком далеко, туда, куда заходить не надо было совсем. То ли алкоголь протянул руку помощи, то ли мозги окончательно превратились в одну извилину, но Марк принял решение.       — Послушай. Я не знаю, что со мной, но, когда я вижу тебя, — на лице появилась глупая улыбка во весь рот, — у меня сердце бешено бьётся. Не знаю, что со мной. Боже, зачем я тебе говорю об этом, — в порыве чувств, такое признание казалось хорошей идеей, только вот в итоге осознание сказанного пришло как палач, вернувшийся к гильотине, — я, пожалуй, умоюсь.       — Это любовь, мой друг! — Донхёк кричал вслед, а сам улыбался, не зная чему. Ему только что сделали признание, правда, конечно, автор этого признания сам не очень понимал, что у него на душе. Но он догадывался об этом, может быть, ещё с самого начала знакомства. Тяжело игнорировать такой взгляд, каким осыпал его Марк. Может, Донхёк был и не против?       — Забудь, что я только что говорил. Это недоразумение, — Марк промямлил, пряча мокрое лицо в ладонях.       — А мне кажется, что это, — Донхёк широко улыбнулся, — самое, что только может быть, разумение.       Пока хозяин дома тушевался, недоверчиво глядя на самый страшный из его кошмаров, Донхёк сделал несколько уверенных шагов и повис на Марке. Затем выровнялся и нежно чмокнул того в щёку.       — Это тебе награда. Для начала.       — Хочешь, я сыграю тебе на гитаре?       — Конечно.