Volunteer

Когда верхушка хочет, чтобы ты исчез, она не пытается подстроить твою смерть, будто это какой-то несчастный случай и даже не пытается нанять на тебя киллера, чтобы он сделал всю грязную работу за них. Она даже не пытается тебя запугать или в чём-то обвинить, чтобы очернить твоё имя, от одного упоминания которого у народа вспыхивала бы откровенная ненависть и срабатывал бы рвотный рефлекс. - Очень хочется пожелать вам удачи… Когда верхушка действительно хочет, чтобы ты исчез, она просто изгоняют тебя на работу в тоннелях. -…но не думаю, что она вам пригодится. Просто постарайтесь там не сдохнуть. Сегодня только понедельник. Неудивительно, что текучка туннельных бегунов в их рядах была не просто сильной, а поистине сумасшедшей. Зато удивительно то, что Ула Устерка пошла на эту работу добровольно. Ведь, казалось бы, что может быть плохого в столь нужном, хотя и не самом благодарном деле? Чего плохого и злого может быть в том, чтобы поддерживать стабильную работу оборудования в десятках километрах под землёй? В месте, где и инструменты выдадут, и униформу, и даже начальство даст краткий инструктаж о том, как не помереть от рук местного «населения» в первые несколько минут прибытия на рабочем участке. Если повезёт – даже вручат трофейную изоленту, которой придётся мотать самые повреждённые и искрящиеся провода электрических кабелей, чтобы следующий пришедший бегун получил чуть менее смертельный удар током, нежели его коллега. В своё время, её начальница вместо трофейной изоленты предложила ей пару глотков технического спирта, когда она собиралась на смену одной из последних. Чисто по доброте душевной. Просто, чтобы сильно не мучиться, когда всё, с её слов, «опять пойдёт по заднице». А ведь это был первый «звоночек», который Ула тогда невольно проигнорировала. Даже жаль, что она смогла понять его так поздно – даже без учёта того, что технический спирт для простого человека крайне токсичен. А точнее – просто смертелен с первого же глотка. - Считайте это своим боевом крещением, девочки. Даже обнадёживать вас не буду – к концу смены вернутся далеко не все. Не в этом секторе, уж точно. Внизу вас ждут не только вечно ломающиеся генераторы щитов, но и души тех злобных агрессивных сучек, что не смогли найти своё пристанище в смерти и остались в этих стенах в качестве вашей главной преграды. И поверьте – они хотят вашей смерти больше всего на свете. Вашей смерти, ваших страданий и вашей боли. Им это нравится. И подобное можно было бы легко принять за шутку. За банальное желание напугать пришедший молодняк, чтобы они работали куда внимательней и дёргались от каждой тени, брошенной на металлические стены. Чтобы они даже не думали расслабляться, ведь их буквально сослали в самое «худшее» место их грёбаной планеты, где помереть от удара током проще, чем зарезервировать себе хоть один выходной в целом грёбанном году. Банальная попытка в самую стандартную дедовщину. Ведь что ещё могло пойти не так, если они и так уже оказались ниже некуда? Что ещё могло пойти не так в очередном типичном секторе, который, как и все, требовал типичного обслуживания? В секторе, что буквально состоял из цепочки бесконечных коридоров и залов, полных гудящей изношенной техники, без которой жить спокойно не предоставлялось возможным. Может быть, будучи чуть более старым и тёмным, нежели все сектора выше по уровню, да чуть более хаотичным и нестабильным… Даже по бумагам всё выходило красиво и гладко – до сводящей зубы, простоты. Для верхушки так вообще всё выходило как милостивое прощение, а не какое-то там наказание! Просто очередной сектор, что просто требовал обслуживания. Просто провинившиеся люди, что просто должны были отработать за содеянное своим трудом. На деле же, сектор «F» слишком быстро получил статус проклятого, а загнать туда молодняк стало практически невозможно – никто не хотел умирать в первые же сутки своей новой, так и не состоявшейся, работы. Слухи о нём ползли словно зараза – с каждым разом становясь всё более ненормальными и дурными, напитывая в себя всё больше и больше фальши. Кто-то боялся его из-за слишком большой «глубины», на которую приходилось опускаться каждую смену, что было чревато скорыми проблемами со здоровьем; другие просто боялись оголённых проводов и электричества, которого в секторе и правда было с излишним избытком из-за повреждённой изветшалой проводки… А кто-то боялся призраков ушедших бегунов, что обитали в той тьме и по сей день, так и не отдав богу собственные души на упокоение – слишком большая глубина; слишком глупые смерти. Не сказать, что «подобными» проблемами не страдали и другие сектора: на каждом уровне можно было насчитать с десяток смертей, да посоревноваться, какая из оных окажется глупее и смешнее в общем итоге… Но лишь сектор «F» всегда притягивал к себе смерти и её страдания с особым извращением, и Ула бы соврала, если бы попыталась сказать иначе. Она убеждается в этом в свой самый первый день, когда с улыбкой спускается с почти полным десятков ещё совсем молодых и не опытных бегунов, а возвращается в абсолютном глухом одиночестве – с той же глуповатой улыбкой и дроном, перепачканным каплями машинного масла и едва светящейся призрачной плазмой. Единственная оставшаяся в живых и даже уцелевшая – смотреть на перечёркнутые списки не состоявшихся коллег, которых ты видела живыми ещё несколько часов назад, было, как минимум, жутко. Будто сектор буквально их «пожрал», позволив лишь одной из них оставаться в своих «владениях» и делать хоть что-то, чтобы мир вокруг не схлопнулся в один некрасивый покорёженный комочек… По крайней мере, Устерка чувствует именно это, когда встречается с глазами своего босса, ожидающая её отчёта после смены, а та смотрит на неё с какой-то слишком ярой смесью удивления, грусти и немого восхищения. Будто звезду летящую увидела… - Малышка, либо ты талантлива до задницы, либо у тебя столько удачи, что самое время сходить за лотерейным билетом… …летящую прям в помойку. - Ну, либо ты просто ебанутая… И это сказано как комплимент. Здесь только такие выживать и могут, а судя по улыбке – я не ошибаюсь. Тебя там нигде шестерёнкой какой не пришибло, пока ты сюда добиралась или ты из тех, кто по жизни всегда двигается с улыбкой? Боюсь до следующей недели новый персонал слать никто не будет, так что… Береги себя, а? Сектор «F» ненавидел слабых, напуганных, но что самое главное, нормальных бегунов, что пытались обслуживать его в обычном порядке. Это было сродни седланию очень дикой буйной лошади – ты можешь попытаться на неё запрыгнуть быстро, сильно, агрессивно!... Но буквально в следующую секунду ты полетишь красивой дугой в кучу дерьма, получив не двумя, а сразу четырьмя копытами с шипастыми подковами в грудь. Причём, получив их от лошади с двумя головами, тремя языками и шестью хвостами, которая в процессе ещё и поржёт над тобой. И это оказывается первым и самым главным уроком, который Ула познает быстро и чётко – почти подстраиваясь под общую хаотичность прямо в режиме реального времени, что с её приходом, казалось, только и ждала, чтобы стать с концами ненормальной. Ведь сектор явно не ожидал, что вместо привычного молодняка в него припрётся кто-то такой, как Ула Устерка. Ошалелая, по своему безумная – пропахшая машинным маслом, жжённым сахаром и ванилью до самого своего нутра и самого кончика цветного носка в ботинке. С безумной улыбкой от уха до уха и каким-то безграничным желанием поцеловать каждого незадачливого призрака, как бы сильно он не пытался посягнуть на её здоровье, тело и душу целиком. Пришедшая в самый «ад» добровольно, а не потому что её кто-то за что-то сюда сослал – просто потому, что «кто-то же должен» делать столь грязну работу достаточно хорошо… А, ну ещё потому, что в первый день их официального трудоустройства её лучшую подругу убило ударом тока и теперь она жаждет месте, забыв всё к чертям собачьим. Ула считает подобные распоряжения матушки судьбы невероятно комичным. И немного грустным. Кстати, её босс тоже считает её до дури странной, хотя явно оказывается совсем не против того, что кто-то впервые (за двадцать-то с лишним лет!) остался с ней бок о бок, а не канул в холодных стальных коридорах, став очередным агрессивным призраком. Она даже кажется чуточку счастливой – по крайней мере, Устерка видит в чужих глазах почти живой огонёк интереса, получая очередной список дел на ближайшую тройку будущих смен. И этот огонёк становится только сильнее и больше, когда она приносит целый контейнер ещё тёплых пирожков с пудингом и застаёт своё негласное начальство за щербатым стаканом с едко-фиолетовой жижей, стоящее рядом со спуском ведущим на другие сектора. - Где ты их вообще достала, малышка? На «местной» кухне ничего и сделать нельзя, окромя чашки очень жжёного пыльного кофе с мышиной «добавкой», да дизеля хлебнуть прямо из генератора для бодрости… – она неожиданно щурится и почти спешно добавляет. – Последнее делать не советую. Печень у тебя отвалится очень быстро. И желудок. И вообще все внутренности. Ула на подобное лишь игриво закатывает глаза и суёт всю коробку прямо в чужую выпяченную грудь, вынуждая несколько капель едкого спирта пролиться через край побитого стекла прямо на решётчатые стёртые полы. Она ступает по ним без всякой боязни и даже подмигивает, встречаясь с усталыми глазами своей начальницы, что явно от подобной выходкой была, как минимум, сбита с толку. Правда пока не ясно, от чего больше – от наглости собственной талантливой подопечной или её столь непонятной странности дарить всему живому (и мёртвому) чёртовы пирожные в качестве лакомства для приручения. Баба Яга, впрочем, тоже была по своему той ещё странной личностью. И если Ула смотрела на собственную возможную смерть (от пролома черепа гаечным ключом, удара тока высокого напряжения или будучи просто сожжённой дотла высокомощным сварочным аппаратом – нужно выбрать и подчеркнуть) с ненормальной весёлостью и возможностью принести хоть сколько-нибудь пользы их общему делу, то её начальница… Двадцать лет чисто на одном энтузиазме, страстном желании иметь собственный гарем из призрачных девок и сотни-другой бутылок денатурата в личной каморке. Два дня выходных в году, да и те приходится проводить на работе, обучая молодняк или не давая ему слишком быстро погибнуть – её босс была человеком, что посвятила этому делу всю себя без остатка. И от этого Устерке тоже было немного грустно. И волнительно. Быть туннельным бегуном – неблагодарное дело. Неблагодарное, но очень нужное. А потому она и была здесь. В этой проклятой обители самых странных личностей, в которой ей так легко нашлось подходящее место. Кто-то же должен этим заниматься. В любом случае, сколько бы сектор «F» не крестили проклятым, на то, чтобы полноценно влиться в его распорядок и привыкнуть к всеобщему хаосу, у Устерки уходит всего несколько недель – как ей и было сказано, у неё для этого был свой особый талант... Ну или природная дурость, которая защищала её дурную голову от слишком быстрой и глуповатой смерти. Работа как-то излишне быстро становится самой настоящей рутиной, даже несмотря на обилие ловушек и засад, что местное население канувших работниц готовила для неё каждый божий день. Ула не была против стабильности – всё же, это была именно та работа, к которой она так долго стремилась. Даже если она целиком заключалась в том, чтобы таскать к вечно ломающимся генераторам запасные части и уворачиваться от лезвий огромных кусачек, желающих порезать тебя на множество парных ломтиков. И даже если ближайший выходной у неё, возможно, будет стоять только где-то через полтора года, а местное начальство всё чаще будет встречать её перед сменой, как будто бы «совершенно случайно» проходя мимо. Ведь сектор «А» и сектор «F» находились ТАК БЛИЗКО… Сначала Ула Устерка решает познать каждого призрака в своих «угодьях» - банально в качестве упрощения собственной работы. Она запоминает чужие поведения, повадки и практически никогда не перестаёт подкармливать их приторно сладкими пирожными, от которых они, хотя бы ненадолго, но ставились достаточно смирными и покорными, чтобы можно было их даже коснуться. С кем-то из них она даже заводит новую дружбу, которой однажды уже лишилась – Змора не перестаёт следовать за ней попятам даже тогда, когда щиты подняты, а все её силы концентрируются на кончике её слишком говорливого языка. Ула может только улыбаться и мягко закатывать глаза на чужие возмущения, слыша в трели призрачного голоса нотки самой настоящей ревности, стоит им только с кем-то пересечься по пути к другой части сектора… И только после она решает познать собственного босса, на которую личные «питомцы» сектора «F» начали всё чаще засматриваться и всё больше шутить про её принадлежность к молодому удачливому волонтёру. Ведь рабочая смена всегда начиналась и заканчивалась с их маленьких личных встреч один на один, на той самой кухоньке, которая теперь была чуть более пригодной для пользования, чем была таковой изначально. Со знакомого едкого запаха денатурата, который Яга хлебала чаще, чем чистую воду из позабытого кулера в углу и её усталого низкого голоса, посвящающего своего волонтёра в последние задачи предстоящего дня. Утром – ставя цели, что нужно выполнить. Вечером – ожидая отчёта о проделанной работе. Во время перерывов поймать Ягу здесь было почти невозможно – её собственные призраки имели слишком частую тенденцию буянить тогда, когда это максимально неудобно для них всех… И в отличие от сектора «F», в секторе «А» можно было помереть даже от простого громкого чиха над слишком мощным трансформатором. Ула была там лишь единожды, да и то очень быстрым мимоходом, пока подписывала все необходимые документы у местной администрации, но даже столь короткого нахождения там ей хватило, чтобы понять, что её начальница – чёртов бог из машины, что и призрака накажет, и генераторы починит… …и за своей подопечной начнёт следить так, что шутки о принадлежности своей «хозяйки» начали литься уже и от «гаремных» призраков с высоким рангом опасности. - Знаешь, мамочка ведь всё видит. С кепки капает, когда она отжимает её прямо на пол, не боясь развести влагу рядом с работающими станками. Никита скалит призрачно-неоновый дикий оскал, поднимая сварочные очки на приподнятый хохолок коротких волос, когда Устерка поднимает на неё глаза с немым вопросом и пытается хоть немного охладиться у едва живой и подпаленной системы местного охлаждения. - Та особа. Твоя начальница. Ты вообще видела, как она на тебя смотрит? Клянусь, она будто самолично хочет запихать тебя в печку и сожрать! И я почти уверена, что она не захочет, такой милой булочкой, как ты, делиться! – сварщица опирается на стену рядом с ней и неожиданно понижает голос, из-за чего расслышать его, под постоянный стук генераторов, становится довольно сложно. – Тут её «подружка» заглядывала… Ну та, знаешь… С собачками своими железными. Столько наговорила… Мы даже поспорили о… Кое о чём. И я очень надеюсь, что ты так и остаешься милой булочкой, а я получу свою заслуженную победу. Ты же поможешь мамочке и будешь лапочкой со своим боссом? Очень надеюсь, что да! Не хочу сжигать тебя быстро – люблю зажаристую корочку!... Будь Ула тогда чуть менее дурноватой или чуть более простоватой – она могла бы подобное легко проигнорировать и списать их разговор на не самые удачные игры разума. Принять всё за попытку сбить её с толку, чтобы в следующий раз, на следующей смене, она была менее внимательна и более рассеяна, позволяя убить себя легко и быстро. Будь она чуть более глуповатой, чуть более типичной, чуть более… А она просто оказывается невнимательной. - Я уж думала, что ты бессмертна. Рада, что ошиблась. И что твоя кровь – красная. А то я уже подумала, что ты пришелец с планеты Жопа, ибо не может простому человеку так колоссально вести. Устерка морщится, но почти сразу возвращает улыбку на привычное место – технический спирт, даже несмотря на довольно малую концентрацию и сильную разбавленность, щиплет до одури больно. Особенно неприятно, когда касается рассечённой брови и склеившихся, от крови, волос несколько особенно долгих раз подряд. Стирая алый, оставляя бледностью и серость пыльноватой кожи – Яга очень старается промывать её рану осторожно, даже несмотря на собственную массивность и всякое отсутствие возможности быть мягкой по природе. Ей немного не повезло: сегодня у Зморы было не самое лучшее настроение, а сама Ула не слишком хорошо спала, а потому удар разводным ключом, что должен был пройти мимо, впечатался ей точно в голову. Благо, повезло чуть позже и даже будучи оглушённой, она смогла довести последний поломанный генератор щита до ума, практически, вслепую. Его мерное гудение ещё никогда не было настолько приятным – даже нотка сожаления в глубоких глазах за тонкой оправой эфемерных очков, не казалась настолько приятной, когда силы призрака временно иссякли. Когда на место злости пришло сбитое сожаление и даже какая-никакая поддержка, в попытке помочь ещё живому персоналу добраться до своего временного «пристанища». Её перерыв приходит на пол часа раньше назначенного срока, но когда Устерка только ступает через железный порожек полюбившейся кухоньки и думает о том, как разворошит местную аптечку на все её составляющие вместо полноценного обеда… - Больно, да? Всё тот же щербатый стакан и знакомая бутылка с тёмно-фиолетовой едкой жижей внутри. Всё тот же безумно усталый взгляд человека, который последний раз спал нормально около пяти лет назад и то чисто потому, что очень повезло. Всё тот же босс… Рядом с которой стояла открытая аптечка с сорванной пломбой, которую до сего момента явно никто и никогда не использовал. - Иди сюда, пока кровью не истекла. Не думаю, что смогу найти ещё одного настолько удачливого засранца, как ты, чтобы он целый сектор смог на плаву держать. Я не в счёт. Середина дня, а её начальство вместо собственной работы занимается латанием своей подопечной. Устерка вспоминает недавний разговор с Никитой и сложив «два и два», почему-то, получает пять. Туннельных бегунов всегда было крайне мало. Народу никогда не хватало настолько, чтобы закрыть основные потребности сектора даже в базовом количестве персонала, погибающего от любого призрачного вмешательства. И если уж не хватало народу, чтобы выполнять базовое обслуживание техники – то какой смысл говорить о том, насколько сильно его не хватало, что бы выполнить… Базовые потребности человека в человеке? Гарем из, хоть и самых опасных и диких призраков сектора, всё равно оставался призрачным. Даже будучи не самым общительным, запертым годы напролёт в одних и тех же стенах, всё равно даже от подобных получаешь хоть каплю необходимого взаимоотношения. Даже посыл друг друга далеко и на долго может обеспечить базовые потребности человека в общении, как минимум, на пару дней вперёд! Но призрак оставался всего лишь призраком – мало способным на конфронтацию и ещё меньше готовый идти на поводу не своей извечной жажды убивать, а по прихоти какого-то там мешка с костями. Тем более, когда все щиты подняты и биться до смерти просто нечем. Вот тут-то и приходит понимание всех этих пристальных наблюдений и встреч; коротких касаний и будто ленивых вопросов о её самочувствии, брошенных как бы невзначай. И когда Ула это действительно понимает, она чувствует себя немного окрылённой – не каждый день к тебе подкатывает собственное начальство, да ещё и такое достаточно привлекательное! Да, не совсем типично; да по своему грубовато… Но чего ещё можно ждать от человека, у которого весь досуг всегда прячется где-то на дне бутылки технического спирта? Вот потому Ула и была рада тому, что в принципе получила. И она соврёт, если скажет, что была хоть сколько-то против этого. Тем более, когда случает то, что сама Ула позже окрестит «неудачей вселенского масштаба» и одновременно с тем расставит для неё всё по своим местам. Ведь, в тот день она впервые чувствует самый настоящий страх, когда заступает на такую привычную рабочую смену. Какой-то совсем непонятный и неосознанный; буквально кричащий о том, что она упорно шла в ловушку, которую не могла увидеть. …и сектор, что так долго ждал хоть чего-то знакомого, этого не прощает ей совершенно, слишком давно точа зуб на её зазнавшуюся наглую душонку. В тот день она почти кожей чувствует статику, что зависает в воздухе колючей тяжёлой плёнкой. Несмотря на работающие генераторы щитов; несмотря на привычную «тишину», полную механического жужжания, треска и стука – Ула чувствует напряжение, которого почти хотелось коснуться. Протянуть руку, ткнуть в него пальцами и порвать его на лоскуты, чтобы стало по привычному спокойно… Ну, или по привычному ненормально. Было слишком тихо и это ей не нравилось. Единственный сломанный генератор оказывается в самой дальней части сектора, который мало того, что практически не имел освещения, так ещё и оказался до жути изношенным – стоило только отвести от него взгляд, как то тут, то там искрили оголённые провода и отваливалась мелкая металлическая стружка от потолочных панелей. Воздух был слишком тяжёлым, застоявшимся и затхлым; всё оборудование вокруг гудело так натужно, что казалось вот-вот рванёт, отдавая свои последние силы, чтобы отправиться в механический Рай на веки вечные. Даже нагрудный фонарик практически не спасал, лишь едва-едва выхватывая в почти полной темноте контуры необходимых станков и деталей, а в какой-то момент и он решил сдаться, окончательно, сев и больше не реагируя на постукивания по пластиковому корпусу. Как назло, запасных батареек не было, а она не сделала и половины нужной работы… Прежде чем поняла, что почему-то, была совершенно одна. Дрон продолжал мерно гудеть и покачиваться где-то совсем рядом, готовый принять на себя неожиданный удар из темноты. Генератор продолжал типично ломаться и не менее типично чиниться, стоило только притащить к нему все нужные детали и повозиться с инструментами. Вот только никто не пытался посягнуть на здоровье Устерки, вот уже как, целый час подряд, оставив её в какой-то не понятном и даже пугающе-неприятном одиночестве. Не было никаких помех, никаких попыток убийств во время работы. Не было никакого ощущения присутствия хоть кого-либо паранормального, будто у всех местных призраков выдался незапланированный выходной, а одной ей об этом не сказали. Устерка впервые чувствует себя как никогда одинокой и от этого почему-то невольно все волосы на голове встают дыбом. Впервые механический стук начинает казаться пугающим, а темнота так и вовсе смыкается будто удавка на горле – наступает, давит, пытается вывести её из равновесия. В какой-то момент она даже тратит несколько минут на то, чтобы снова настроить себя на привычный радостный лад, с которым обычно спускалась в механическое нутро столь ненавистного всеми сектора. Пытается думать о том, что сегодня ей знатно повезло и никто не мешает ей делать собственную работу, которую благо, она уже закончила – в два раза быстрее, чем приходится делать это обычно. Думать о том, что на их извечной кухоньке ждал контейнер с оставшимися пирожными, а если она постарается, то даже удастся к ним приготовить нормальную кружку кофе без всяких там «добавок»… Пот липкий и едкий, когда Ула стирает его ладонью, поднимая мешающую кепку куда-то на самую макушку. Оставшиеся запчасти кажется до одури тяжёлыми и именно сейчас оттягивали руки почти до невозможной отвлекающей боли. Дрон так и остаётся висеть на месте, глядя пустыми глазницами «черепушки» куда-то в темноту, хотя сама она снова приходит в движение и начинает двигаться. Медленными шагами, осторожно ступая по старым железным решёткам – в обратный путь до слишком необходимого спокойствия. Если ей повезёт, она сможет пройти особенно тёмные пролёты по самой стеночке, чтобы слишком сильно не рисковать… А как только она думает об этом, темнота смыкается окончательно, а сам сектор будто содрогается от потолка до самого пола. Будто как живой смеётся над ней и над тем, как глупо она смогла попасться в его ловушку. Ведь в темноте совсем не видно прогнившей напольной решётки, на которую она по глупости наступает. Ведь дрон, который должен был ей помочь – срывается с места и несётся куда-то дальше в черноту коридоров, абсолютно наплевав на её крики о помощи и хруст крошащейся стали под ногами. Вентиляционные шахты под секторами всегда были очень глубокими, грязными и массивными. Гоняя туда-сюда затхлый воздух и постоянную искрящуюся статику, они с избытком накапливали в себе пыль и мусор со всего уровня, и чистить их… Было просто некому. Яга говорила, что пару раз пыталась вычистить несколько главных циркулирующих шахт на своём уровне, чтобы воздух был не таким застоявшимся, но всё так и закончилось на нескольких сломанных щётках и отборнейшей нецензурной бранью. И если уж её начальство выползало из своих «угодий» практически целиком покрытая пыльной чернотой, то тут… Устерка влетает в куча давно стоящего мусора и хрипло взвизгивает во весь голос – какая-то старая заострённая шестерня, прячущаяся в куче хлама, разрывает плотную ткань куртки и вгрызается ей точно между плечом и шеей. Очень глубоко и неприятно сильно; пачкая грязь вокруг неприятной теплотой и пугающим жаром, что только множилось и усиливалось. Она хватается за свежую рану ладонью, легко нащупывая торчащие ребристые зубцы и с ужасом понимает, что начинает слишком быстро терять кровь. Она даже видит её блеск на кончиках пальцев, когда подносит их к самому лицу и морщится, стоит только едкому запаху стали концентрированно ударить прямо в нос. Ула могла остаться здесь и довольно спокойно умереть. Лишиться чувств, позволить потери крови сделать своё дело и заслужить тот самый заслуженный «выходной», о котором она хоть и не мечтала, но который видимо, уже заслужила. Она могла бы стать одной из тех, кто снова канул в этих глубоких запутанных туннелях. Очередным бегуном, пропавшим без вести, которого никто никогда больше не найдёт. На радость местным призракам, которым она облегчит работу, но которым никогда не сможет стать сама – всё же, она была слишком доброй для этой работы, не имея мести тянуть на свою сторону других. Ведь треск сгнившего металла под ней больно бьёт по слуху и слишком быстро становится постоянным и нарастающим – Ула устало выдыхает, когда понимает, что под своим весом медленно погружается глубже в разрушающийся металл. Возможно, если она попытается протянуть руку и использует оставшиеся силы на то, чтобы подтянуться на одной из вентиляционных решёток… Шестерёнка двигается и она стонет, чувствуя как нарастает сонливость. Как мир медленно размывается по краям; как становятся тише статические звуки работающих генератор. Удивительно, но теперь они её не пугают, а скорее успокаивают – прямо как раньше, приносят необходимое и столь желанное облегчение. Под него так и хочется заснуть, и самую малость отдохнуть, чтобы потом, собравшись с силами… Статика лопается под громкий стук чьих-то очень тяжёлых спешных шагов. Под самый настоящий топот, становящийся всё ближе и ближе, пока не замирает прямо над ней под знакомое пиликанье давно ушедшего дрона. - Разве мамочка не учила тебя не гулять там, где не безопасно? Боже, прекрати так рычать! Смотри, она ещё даже дышит! Огонёк сварочной горелки режет по глазам, вгрызаясь в прогнивший металл с почти довольным причмокивающим урчанием. Распарывая его так же легко, как горячий нож входит в кусок масла - плавя гниль и зеленоватую ржавчину в некрасивые колючие комочки, пока внутрь шахты не врывается довольно яркий едко-белый свет фонаря. Более мощного, чем был у неё; более яркого – Ула с трудом прикрывает ладонями и, без того, сильно опущенные веки, пачкая лицо некрасивой алой грязью, но хоть как-то защищается от слепоты после столь долгого нахождения в темноте. Это действует почти как триггер и вентиляционный корпус короба под ней начинает стремительно проваливаться ещё ниже, утаскивая её туда, где была лишь смертельная высота и окончательная смерть. Всего секунда и её ждало мгновение свободного падения… Устерка шипит сквозь зубы, когда чьи-то крепкие грубые руки хватают её за запястья и дёргают прямо к свету. Даже не пытаясь нежничать; даже не пытаясь как-то минимизировать ущерб – просто тянут, пока она не оказывается в каком-то подобие безопасности, а вокруг снова становится более-менее «людно». Кто-то что-то пытается ей сказать, кто-то пытается её касаться, будто желая проверить, что она действительно ещё жива, но Ула ничего этого почти не ощущает. Единственное, что она чувствуя в полной мере, так это тяжесть какой-то слишком плотной ткани на своих плечах; едкий запах технического спирта, который будто окутал её со всех сторон и крепкий хват так и не ушедших рук, что кажется… Куда-то её теперь несли. Ула щурится, через силу размыкая слишком усталые веки, когда начинает ощущать по мимо боли ещё и частую тряску. - Я здесь, малышка. Я здесь. Баба Яга, в чью куртку она оказывается закутана по самую голову и от которой и пахло парами денатурата, несёт её почти как самую настоящую невесту. За её спиной Никита салютует ей двумя пальцами, так и не подняв сварочную маску на голову, а её дрон снова мягко покачивается в воздухе, в этот раз, с куда более спокойным и расслабленным видом. Её босс шагает быстро, даже не заботясь опустить глаза, чтобы ненароком самой не наступить в какую-нибудь прогнившую панель. В этом не было никакого смысла, ведь теперь весь коридор буквально мерцает от обилия призрачного света, повисшего на плотных неоново-зелёных кабелях. Ула позволяет своей голове опуститься на подставленное плечо начальства и невольно встречается глазами с Сильвией Стригой, что лишь заметив на себе чужое внимание, почти игриво щёлкает стальной литой челюстью. Молчаливо и безропотно; на удивление полная какой-то немой покорности, которой в ней в принципе никогда не существовало. Неужели Яга была настолько взбешена ситуацией, что не только самолично пришла спасать свою незадачливую подопечную, но ещё и своих призраков на помощь притащила? Почему она вообще пошла кого-то спасать?... …а как она вообще узнала о том, где Устерку нужно было искать?... Ответить на собственные вопросы Ула так и не успевает – сознание она теряет почти сразу, как только призрак ультра-ранга пытается её коснуться и получает вместо прикосновения добротную порцию самого грубого мата во всём грёбаном мире.

***

Каморка Яги всегда была местом сакральным, почти не существующим для простых смертных. Даже Устерке доводилось бывать здесь лишь раз и то лишь затем, чтобы забрать с зарядки починенный дрон, который слишком сильно пострадал во время последней смены – её погнали прочь почти сразу, ссылаясь на большой объём предстоящей работы и фразу «маленьким милым девочкам не место в комнатах для взрослых». Тогда она воспринимает подобное за маленькую милую причуду, от которой вечная улыбка становится только шире и наглей, да в глазах буквально плавится нотка почти материнского понимания. Она уходит, даже не пытаясь удовлетворить собственное природное любопытство – массивная фигура её начальницы, вставшая в проходе для охраны собственного маленького «мирка», отбивает всякое желание пытаться лезть в чужое добро. Тогда она видит в её глазах недовольство, усталость и совсем лёгкую нотку сожалению за горы различного хлама за собственной спиной и недавно начатые бутылки денатурата на заваленном столе. - Очнулась таки. Теперь же, она видит страх, напряжение и почти тонну слишком ощутимого облегчения, что слишком безрезультатно пыталось скрываться в складках давно потёкшей краски и плотно сжатой челюсти. Каморка вокруг всё ещё была небольшой и захламлённой – частично забитая разным мусором, частично инструментарием, который так же требовал ремонта и дальнейшего обслуживания, чтобы снова стать пригодным для работы. С несколькими рабочими верстаками, что скорее использовались как полки под всякий хлам; с тонной бумаг и поломанных планшетов, что уже давно следовало выкинуть в мусорное ведро… С той же низкой перемятой постелью, которую в прошлый свой визит Устерка даже не заметила и которая была для неё немного великовата. По крайней мере, вытянувшись в ней в полный рост, оставалось довольно много свободного места. И почему-то глядя на застывшую фигуру её босса в раскрытых дверях, она быстро понимает, что вот ей-то эта кровать будет в самый раз. Теперь понятно, почему от подушки так сильно пахло краской и остаточными парами спирта. Интересно, у Яги хоть что-то, что не пахнет денатуратом? - А ведь сегодня только среда… Ула садится медленно, позволяя тяжёлой тёплой куртке её начальства, что кажется служила ей всё это время одеялом, спасть на бёдра некрасивой помятой кучей. Она касается пальцами лохматых краёв бинта, от которого во все стороны летели мелкие надоедливые нитки и в упор старается игнорировать тот факт, что даже несмотря на обилие намотанных слоёв, под ним до сих пор выступали блёклые алые пятна. Совсем свежие – она чувствует влагу и боль, когда совсем немного надавливает на них, чем вызывает недовольное цоканье откуда-то со стороны. Когда она пытается сделать это снова, чья-то сильная грубая ладонь перехватывает её на пол пути – только сейчас Устерка в полной мере понимает, где и в каком положении оказалась. Она едва не погибла сегодня. Оказалась сильно раненной в положении, из которого не существовало иного выхода, кроме как быть осторожной. Она бы канула в пространство между уровней, если бы не её босс. Ула мягко постукивает костяшками пальцев по чужой ладони, что сжимала её руку слишком сильно. Яга, что кажется пыталась просверлить своим взглядом во лбу своей подчинённой дырку, вздрагивает. - Что? Она щурит ещё сонные глаза, изгибает брови в вопросе. Она чувствовала, как сильно саднило горло после крика, чтобы хоть что-то пытаться спрашивать словами. Её немое «Как?» и последующее «Зачем?» повисает в воздухе слишком красноречиво и без всякого голоса. Благо, они работают достаточно долго, чтобы Баба Яга всё поняла даже с её столь странной пантомимой. - Твой дрон. Можешь сказать малышу спасибо, что он смог так быстро найти меня на уровне. Не думала, что в этой жестянке есть подобная функция, но… Мне не хотелось терять единственного толкового бегуна за последнее время. Тем более перед моими предстоящими выходными. Тем более, когда последующая «поставка» будет не скоро. Яга врёт как дышит и теперь это ощущается слишком хорошо. Нет, конечно, в её словах была доля правды и даже не самая малая… Но Ула смотрит на чужие напряжённые руки в массивных рабочих перчатках; слишком ровную открытую спину в форменной футболке и то, как вечно прикрытые усталые глаза её начальства смотрят куда угодно, но только не на фигуру незадачливого волонтёра в собственной постели. Смотрит и упорно не может удержать улыбку, что лезет на лицо с удвоенной силой, когда Яга проходит немного дальше и использует один из собственных верстаков в качестве точки опоры. Она не садится в старенькое потрёпанное кресло, из дыр в котором лезли кусочки поролона и мелкие пружины; не пытается сесть рядом с Устеркой, чтобы предоставить ей хоть какое-то подобие поддержки. Она стоит как чёртово изваяние, смотря строго в пол. Её босс остаётся статным и сильным туннельным бегуном, который покинула своё рабочее место, спасла своей подопечной жизнь, а теперь банально смущается, не зная как на это всё реагировать. Если бы не белый череп, скрывающий под собой большую часть тёмной кожи с обилием родинок и шрамов, Ула бы наверняка увидела бы на чужом лице смущение. Не яркое, едва-едва темнее естественного оттенка кожи босса, но достаточно явное, чтобы всё понять без слов – как забавно, что и ей приходилось это временами делать. Яга оказывается настолько сбитой с естественного хода вещей, что даже к любимому гранёному стакану не тянется, что так удачно оказывается рядом, чего уж говорить про начатую бутылку, в которой не хватало лишь пары небольших глотков. Её явно спасали не потому, что народу вечно не хватало. И даже не потому, что она оказалась такой толковой в их столь трудном деле. Ула Устерка чувствует себя как никогда благодарной и наконец принимает тот факт, что пора бы эту самую благодарность уже показать. По крайней мере, хотя бы попытаться это сделать. Куртка оказывается всё ещё тёплой и приятно тяжёлой, когда она накидывает её на перебинтованное плечо подобно плащу. Массивный ярлык замка постукивает Устерку по бёдрам, когда она поднимается – Яга даже не пытается возражать, что её вещи так спокойно используют без её разрешения. Она молчит даже тогда, когда Ула оказывается к ней достаточно близко, чтобы между ними остались лишь считанные сантиметры, не дающие им соприкоснуться друг с другом. Молчит и смотрит настолько напряжённо, что ещё немного и лампочки начнут лопаться от вновь возникшей стены статики между ними. Устерка касается её подбородка пальцами, почти вынуждая смотреть на себя – нагло, целенаправленно, не смея больше отвлекаться. От того, как вздрагивает чужая челюсть, когда глаза цепляются за кучерявые нитки на её груди, что теперь была прикрыта лишь несколькими слоями бинтов, Ула хочет улыбаться до боли. Ведь кто бы что не говорил, да сколько бы лет не прошло – Яга была достаточно привлекательной женщиной для своего возраста. Даже несмотря на свои изъяны и шрамы, коих за годы верной службы наверняка накопилось не мало. Не будь она таковой и никакой призрак, а уж особенно ультра-ранга, не пошёл бы в её так названный «гарем», несмотря ни на какое мастерство туннельного бегуна. И если уж давно мёртвые шли по её указке и хоть, и своевольно, но подчинялись её слову (временами), то чего уж говорить про самую простую подчинённую в их рядах? Живую и молодую; полную задора, желания помогать и той дурости, от которой у обычных людей волосы на голове встают дыбом. Состоящую из живой плоти и горячей крови. Готовая эту самую плоть и кровь отдать не только в качестве благодарности. Секс за спасение жизни – такая себе благодарность. А вот секс за собственный интерес… Они не целуются, когда Ула подходит слишком близко. Не пытается встать на носочки с их разницей в росте, не пытается коснуться сухих шрамистых губ собственными. Она замирает в считанных сантиметрах, позволяя тёплому крепкому дыханию стать отрывистым и сбитым от подобной «наглости»… И позволяет себе лишь на одно короткое мгновение понаблюдать за тем, как тёмный зрачок чужих глаз расширяется и заполняет собой всю радужку целиком. Дальше она уже ничего не может контролировать, ведь как только она медленно отстраняется, готовая без слов извиниться за собственную торопливость и возможность быть неправильно понятой, Яга её уже не отпускает. Её босс всё так же стоит и всё так же смотрит… - Я не хочу, чтобы ты делала это лишь потому, что чувствуешь себя должной. …вот только её пальцы, что опускаются Устерке на плечо, будто действуют по собственной воле. - Ты не понимаешь во что ввязываешься. Это могло бы звучать угрожающе – почти как предупреждение на электрическом щитке «Не трогай – убьёт!». Оно могло бы отпугнуть, если бы Яга хотя бы попыталась её оттолкнуть или сказать о том, что подобное ей не интересно. Она могла бы просто её прогнать, сославшись на огромное количество работы, плохое состояния её подопечной, да и просто сделав вид, будто Ула ничего такого не сделала… Но Устерка опускает глаза и на щеках расползается жаркое смущение, а уши горят как, будто их кто-то поджог. Она почти по совиному моргает и сбитый выдох, что раздаётся над её головой, смазывается в едва связное бормотание, когда раскрытая ладонь лишь едва касается чужого и обо всём говорящего напряжения. Кажется она начинала понимать то, что не должна была «понимать». И это уже было просто невыносимо! Она почти кожей чувствует разочарование начальства, когда поворачивается к ней спиной и будто бы решает уйти. Она успевает сделать лишь один единственный шаг, прежде чем оставшиеся сантиметры между ними сокращаются и они сталкиваются, как два особенно мстительных оголодавших призрака. Ула даже не думает быть осторожной, наваливаясь на чужую подставленную грудь всем весом сразу – не жалко даже куртку, которую с неё грубо стаскивают и откидывают на верстак за всякой ненадобностью. Тепла от чужого тела оказывается в разы больше, нежели от куска плотной ткани и Устерка даже не пытается скрыть то, что сделала всё намерено, чтобы оказаться к нему ближе. Даже не прячет игривого огонька чистой наглости, когда взволнованные глаза её босса высматривают в её лице боль и дискомфорт, а натыкаются лишь на постепенно нарастающие желание. Слишком откровенное. Яга сдаётся под натиском своего удачливого волонтёра с почти слышным натужным треском. Примерно с таким, с каким ломается вентиляционный короб сектора «F», что так упорно хотел всех погубить. Хватка на плече становится почти безумной. Сильной, цепкой, умоляющей настолько, что лишь от одного этого ощущения у Устерки невольно сердце начинает колошматить по рёбрам с такой силой, что вот-вот и проломит их к чертям собачьим. А уж когда её начальница начинает говорить… На этот раз, голос Яги полон низкой, почти одуряющей звериной хриплости. Он буквально пропитан принятием и плохо сдерживаемой нервозностью. - Чувствуешь что-то неправильное, малышка? Ула готова продать собственную душу на вечное служение этому проклятому сектору «F», лишь бы услышать подобное снова. Двадцать лет почти непрерывной службы бесконечным туннелям и их обслуживанию, и лишь два дня в году на то, чтобы хоть сколько-то отдохнуть на «поверхности» - этого оказывается крайне мало, чтобы в их положении продолжать вести себя хоть сколько-то романтично. Улыбка так и не гаснет, становясь всё более и более понимающей, пока сильные руки в тяжёлых перчатках сжимают её тисками, не позволяя больше отстраниться. Уголки губ дрогнули лишь единожды, когда слишком торопящиеся пальцы мазнули свежим следом машинной смазки по обнажённому животу, но Устерка почти слышит невнятные извинения где-то над самым ухом, чтобы почти моментально её за это простить. Всё же, как она может хоть сколько-то винить человека, настолько сильно голодного до позабытой ласки? Когда в окружении есть лишь бутылки с техническим спиртом и несколько особенно надоедливых призраков давно павших туннельных бегунов, что сами хотят отправить тебя на тот свет – неудивительно, что получив что-то настолько желанное, начинаешь так торопиться. Примерно так же, как если хочешь укусить только-только испёкшиеся пудинговое пирожное, что так и манит к себе своим сладким ароматом, но оно ещё настолько горячее, что обожжёт тебе весь рот и глотку. Шелест ткани звучит слишком громко и Устерка всё-таки не может сдержать собственное смущение, закрывая пылающие лицо ладонями. Закрыть, но всё равно смотреть за происходящим через растопыренные пальцы. Яга не тратит время на подготовку, но в их положении это и не очень-то нужно – Ула почти боится опустить глаза вниз, чтобы случайно не увидеть блеска собственной размазанной влаги на бёдрах, под дрожащим светом генераторных потолочных ламп. Слишком яркой; в явном избытке, которой не удавалось достичь даже с самыми страстными фантазиями, когда появлялась свободная минутка на расслабление… Впрочем, резкий визгливый стон сдержать у неё всё равно не получается, ведь её босс слишком нетерпелива и крупна, чтобы принять её без каких-либо сложностей. Даже несмотря на её мнимую осторожность и попытку в неспешность, которая заканчивается буквально в два коротких быстрых движения, когда Яга теряет собственный контроль. Потерять и мгновенно найти его снова. Двинуться как таран и застыть, как чёртов сломанный генератор. Она тоже понимала собственную неспешность. - Прости, малышка… Дыши, ладно? Вместе со мной. И Ула начинает покорно подстраивается под чужое дыхание, пока ещё может. Ведь восстановить его снова она уже точно будет не в силах. На пол летят гаечные ключи и россыпь мелких болтов, пока она пытается хоть за что-то ухватиться и не слететь, хотя и двигаются они достаточно синхронно. Несмотря на желание спешки: почти до ленивого медленно, будто их не ждала впереди тяжёлая смена, полная очередных побегов от возможной смерти и десятка-другого переломанных генераторов. Будто само время решило для них остановиться в этой маленькой, насквозь пропахшей статикой и парами денатурата, комнатке – никуда не торопясь, но при этом двигаясь так, что от каждого толчка из Устерки будто вытягивали душу и сердце разом. Даже невнятное бормотания босса над ухом кажется до одури возбуждающим, а хват сильных рук – жжёт ей кожу прямо через смятую и крепко сжатую ткань бинтов. А уж когда в ход идут острые зубы, что впиваются в здоровое плечо со свистом, да горячий и слишком шершавый язык, что кажется постоянно был обожженным от обилия принимаемого алкоголя… Ула не сдерживается первой – впрочем, ничего удивительного. Её глаза распахиваются, на целое мгновение становясь глубокими и пустыми, как чернота особенно опасных коридоров, в которых так легко пропасть с концами. Её пальцы цепляются за чужие руки; сжимают чужие пальцы плотным замком, чтобы суметь удержаться и окончательно не потеряться в изобилии удовольствия, боли и усталости… И только после приходит блаженно расслабление. Мягкое и давящее, как тяжёлое пуховое одеяло, пытающиеся утянуть её в сон. Устерка всё ещё ощущает смущение и жар, что омывает лицо волнами, но в этот раз, даже не пытается отвести глаза, когда видит обилие влаги на металлической плитке возле их ног. Судя по количеству, не одна она была виновата в их появлении… Ведь проходит ещё несколько секунд и её босс рычит как дикий зверь, прежде чем с концами обмякнуть. Яга продолжает дрожать и вздрагивать, но совершенно не делает никаких попыток освободиться, когда теряет всякие остатки собственных сил и наваливается на подопечную как груда старого металлолома. Тяжёлой, потной и не менее усталой - смазанная блёклая краска течёт крупными каплями по склонённой массивной челюсти и Ула не может сдержаться, стирая её пальцем, когда замечает. Забавно, что вечно хмурые усталые глаза так и остаются закрытыми, даже когда она позволяет себе чуточку большее и даже мягко почёсывает грубую кожу под чужим подбородком, будто лаская очень большую довольную кошку. Не открываются, даже когда тёплые губы касаются её перемазанной щеки, зато хватка на бинтах слабнет и неожиданно смещается. Устерка едва успевает смущённо ойкнуть, прежде чем холодная ткань отброшенной куртки её славного босса накрывает их бёдра, а комната наполняется знакомым треском электричества и щелчками механических собачьих челюстей. Никаких попыток сменить положение – Яге было слишком хорошо, чтобы думать о том, как она выглядит со своей подопечной сидящей на её бёдрах. И всё ещё очень и очень приятно. Яге было откровенно насрать на то, что о ней могут подумать. -...знаешь, мне очень не нравится, когда меня игнорируют! Я потратила столько времени, чтобы придумать для тебя столько новых способностей, чтобы ты просто не пришла! Где тебя вообще черти нося-… Сильвия Стрига смотрит на них как на оживший пудинговый пирог, бегающий на механических ножках. Возникшая из неоткуда, пришедшая в никуда. Яга смотрит на неё из-под съехавшего ободка форменной кепки как растрёпанный дикий зверь оторванный от трапезы. С желанием убивать в потемневшем взгляде. - Ты снова трахаешь собственный персонал? - Охренела? - Я проиграла Никите свой пудинговый пирог и несколько килограмм тугоплавкой стали… Из-за тебя, между прочим! Вот что тебе мешало придержать свой «ключ» на двадцать в штанах ещё пару дней, а? - Свали уже. - Всего пару дней и я бы выиграла это чёртово пари! И ебались бы на здоровье!... - Свали! - И поверь – никто в принципе не сомневался, что однажды это случится. Мне действительно стоить сказать о том, как она на тебя смотрела, девочка? С самого первого дня, когда ты соизволила вернуться живой – смотрела прям как кошка в течке! А она так смотрит только на свой драгоценный денатурат, за который она душить готова голыми руками!... - СВАЛИ НАХРЕН ОТСЮДА, СУКА ТЫ ТУПАЯ. Символично, что именно пресловутый ключ на двадцать, до которого её босс всё-таки умудряется дотянуться в их не самом удачном положении, впечатывается в стену ровно за секунду до того, как слишком наглый призрак ультра-ранга удаляется со своими причитаниями прочь. Знакомый гул статики быстро вступает в свои законные права и до Устерки доносится зверски усталый короткий вздох. - День явно обещает быть весёлым, малышка… Ула Устерка впервые рада тому, что пошла на эту работу довольного.