Звëзды не скажут

Особое удовольствие доставляет порой сидеть у окна и вдыхать морской воздух, слышать шум моря. Особенно Калебу, что море-то видел разве что на картинках и в описаниях отца в детстве. В городе, на новый манер называвшемся жителями Альт-сити, он достаточно недавно, и решение о переезде на побережье было лучшим из всех его решений за жизнь. Ну, после решения жить здесь с Кавински, наверное. Кавински — чëрт треклятый и по совместительству очень-хороший-друг-Калеба-и-не-более, проживал здесь с рождения, а потому шумом моря так не восхищался. Однако ему доставляло удовольствие обсуждать именно с Калебом такие мелкие ценности, как возможность его слышать. Их знакомство прошло довольно необычно. Кавински тогда ещë работал на государство, имея при этом очень своеобразные обязанности, о которых предпочитает умалчивать. Но Калеб знает и не осуждает. На должность "придворных убийц", как кликали в народе наблюдателей, люди шли не от хорошей жизни. Калеб сам не лучше. Сам воспитывался в таких рамках, после которых только в наблюдатели и идти. Собственно, и познакомились они довольно весело. Кавински приехал в город, в котором проживал Калеб, дабы исполнить указ о ликвидации неугодного власти человека. Только вот получилось так, что он спутал с ним Калеба, и 2 горе-убийцы попытались прикончить друг друга, пока наконец не разобрались, в чëм дело. Калеб наблюдателей терпеть не мог. Один из таких убил его родителей, когда юноше было 16 лет, и после его взяли на воспитание в другую семью (на удивление Калеба, ведь в таком возрасте мальчики считались взрослыми, и отправлялись на обязательную службу), а его сестра пропала без вести. Но вся эта ненависть только забавляла Кавински, и он всячески старался выследить его, так, ради стëба. Мужчины постепенно привыкали к этому, чаще разговаривали, пусть Калеб и выражал своим лицом лишь раздражение, да и особо не удивился, когда увидел надоедливого наблюдателя у себя в комнате. С его характером его появление здесь оставалось лишь вопросом времени. — Ты знал, что в чужой дом заявляться без приглашения некрасиво? Кавински лежал на кровати Калеба вниз головой, прислонив ноги к стене, увлечëнно читая какую-то книгу, а его выражение лица сохраняло извечную тонкую насмешку. — Я не знал, когда ты меня пригласишь, поэтому взял дело в свои руки. А вообще, — он наконец сел нормально, после поднявшись и подойдя вплотную, — дело у меня к тебе, дружище. Когда в его понимании они стали друзьями, Калеб понятия не имел, всë ещë считая Кавински своим знакомым, с которым они проводили непозволительно много времени. Он вообще удивлялся, как этого пока не заметил приëмный отец, но одновременно и радовался: лишь бы не заметил. — Я с тобой дел не вожу, и ты это знаешь, — тут же отрезал Калеб. — Когда ты что-то такое предлагал в первый (и последний) раз, нас из таверны выпнули под твои истошные вопли, что ты-, — Калеб осëкся, — в общем выпнули нас, и ещë чудо, что Войд до сих пор не узнал, кто это был. — Ой, да ладно тебе, ну выпил один раз, все, кто- — И с этого одного раза мы поняли, что пить ты не умеешь. — Эх, Калеб-Калеб, сколько тебе ещë предстоит познать во взрослой жизни, — наигранно-обиженно произнëс Кавински, вновь стебая того за возраст. — 5 лет разницы, а сколько чести. — И всë-таки. Ты ведь до сих пор не служил, — Кавински вновь смотрит через круглые очки своими кровавыми глазами прямо в душу. Очередной стëб. Калебу многие это припоминали, когда узнавали, что он не служил, так как получал своë долгое и муторное образование. — Да. И ты знаешь, из-за чего. — Ой-ой. Или из-за кого- — Помолчи пожалуйста. Свою приëмную семью в виде отчима, который отсрочил его службу получением образования во благо государства, Калеб вспоминать не любил. История его попадания в этот дом достаточно тернистая, а с попечением этого бессердечного ублюдка ещë и нераскрываемая. Один шаг — Войд узнает, в какую сторону он был совершëн. И Калебу всë хуже от размышлений, почему Войд ещë не знает о гостях в комнате его пасынка. — Ладно-ладно. Вообще, я вот о чëм. Короче, я уезжаю, моя миссия, как наблюдателя, выполнена, и делать мне особо тут нечего. Не хочешь поехать со мной? Был бы Калеб менее сдержанным — у него бы отвисла челюсть. Но сейчас он просто с прищуром взглянул на Кавински и недоверчиво молчал. — Забыл, под чьим я прямо сейчас контролем? Поверну голову — Войд узнает, куда. А ты предлагаешь просто... Уехать? И на какие шиши я буду жить в незнакомом городе? Ты явно сумасшедший, Кавински. Тот смотрел на Калеба пару секунд, а после расплылся в улыбке. — Сколько раз я тебе говорил: зови меня Винс. Мы ж друзья. — Мы. Не. Друзья. Кавински, — отчеканил Калеб. — Даже если я поеду с тобой. Это навлечëт проблемы, и не только на меня — на тебя в первую же очередь. А поймают нас обоих — меня сразу пошлют на службу, и на десяток лет мы попращаемся. А Войд устроит так, чтоб мы не видели ни друг друга, ни света белого вообще никогда. — То есть, возможность видеться тебе всë-таки нужна, а я тебе дорог? — ехидно улыбаясь, спросил Кавински. Калеб осëкся. Язык его — враг его. — Даже если так. Винс, я не могу. Победа. Этими словами он признал, что они друзья. — Лады, бедолага. Придумаем что-нибудь. Бывай, не тухни тут! Кавински запрыгнул на окно, после спрыгнув с него на улицу, как кошка. Перед глазами у Калеба всë ещë стоял силуэт его причудливого друга, до неприличия красивого причудливого друга, которого он, быть может, и не увидит больше никогда. — Прощай... *** После его ухода Калеб был уверен, что Винс забыл его уже на моменте прыжка с окна, погрустил немного и стал жить дальше. Отсутствие друзей сопровождало его всю жизнь, разве что сестра была его верным товарищем, но и она...не та. Так ещё и не живая (как он считал) более. Но Кавински явно думал иначе, уже через месяц подав признаки жизни в виде себя же, зажав Калеба в переулке. Как мило. — Сударь, вы очаровательно выглядите. Не сочтëте за невежество сказать, мы с вами не встречались? — наигранно прошептал он на ухо «жертве» приставив к горлу нож. — Винс... Потрох сучий, отпусти, — сразу узнав друга по голосу, произнëс Калеб. — Я уж боялся, что ты меня забыл. Не стух тут, как рыба на базаре? Калеб оборачивается, как только нож от горла убирают. Вот и его друг. За стëклами очков алые глаза, светлые волосы слегка пушатся, смуглое лицо обрамляет золотистая щетина. Рубашка молочного цвета на этом теле смотрелась просто шикарно, но грязной улице не подходяще, чего Калеб ни за что и ни при каких обстоятельствах в жизни не произнесëт. Кавински действительно выглядит до невозможности красиво, дорого, гармонично и одновременно не вписывающеся в рамки этого города. — Вновь ты по чьему-то поручению собираешься меня убить? — сказал вместо ответа Калеб. — Да-да, по поручению сердца. Мы так и будем в переулке стоять, или отметим такую внезапную встречу? — Иди ты к чёрту, я с тобой ничего отмечать не буду. — Да ладно тебе, ладно, сегодня без алкашки. Ты лучше мне скажи, Войд признаков жизни не подаëт? — В смысле? Он... Ну, он живой вообще-то, хоть я его и не вижу почти. — Это хорошо... В смысле он не спрашивал тебя о всяком? — Нет. Кавински немного хмурится, в голове явно проводя мозговой штурм очень высокой крепости, как вдруг расплывается в улыбке и выдаëт: — А ты волновался, великий секретарь, что он что-то узнает. Ну паникëр ты, конечно. До Калеба доходит смысл сказанного лишь через пару секунд, и он меняется в лице, борясь с желанием ударить нерадивого дружка. — Винс! Идиот. — Да здоровались уже. Ладно, пойдëм, не всë же стоять в переулке. *** Так проходили месяцы регулярного посещения Кавински пыльного городка, прошло уже полтора года. Калебу минул двадцать третий год, он являлся секретарëм своего отчима, что был главным инспектором в городских делах, по ночам же юноша сбегал к своему бывшему-придворному-убийце. Каким образом — Калеб понятия не имел, но Винс ушëл с должности наблюдателя, став не то владельцем мануфактуры, не то ещë кем — в подробности вдаваться не было ни желания, ни сил. Гораздо легче было тëмной ночью взять бутылочку вина в таверне, забраться с другом на какую-то крышу и обсуждать красоту ночи. Как бы странно ни было, но Кавински был очень хорош в таких разговорах, приводя в аргумент множество прочитанных им книг. Как оказалось, он любил прозаическую философию и детективы, Калебу же нравилась лирическая философия, и особо больше ничего не задевало его сердце. Кроме Кавински. Кроме этого чëрта морского, кроме его тëплых рук на плече, кроме колючей щетины, которую он чувствовал щекой, кроме мягких губ на его собственных... Так, стоп. Калеб с трудом открывает глаза. Кавински смеëтся куда-то в темноту, в правой руке сжимая вино, а в левой — руку Калеба. Ему это приснилось? Свободной рукой юноша трëт щëку, стирая фантомное ощущение чужой щетины. Было или не было? Даже если и было, то... Было по пьяни? Винс же пил, да? Но Калеб не видел, как. Значит не было? Но откуда тогда это ощущение? Нужно выпить, нет, нужно выпить, слишком уж далеко он зашëл, чтоб хоть что-то было на трезвую голову. Калеб спешно тянется через Кавински, беря из его руки бутылку. Тот прекращает смеяться, исподлобья глядя на друга, делающего глоток, а после притягивая его за подбородок. — Вкусно? Дай тоже попробовать. И прежде, чем Калеб успевает что-либо предпринять, на щеке вновь появляется это щекочущее чувство, а губам становится тепло. Слишком тепло, слишком влажно, чужой язык проникает к нему в рот, по-хозяйски проходясь по дëснам и зубам, нëбу, а после, наконец, приникая к собственному языку. Уже не тепло. Горячо. И уж это явно реально, такой поцелуй он права не имеет забыть. Поцелуй? Он целуется с другом? Тëплая рука падает на щëку, не давая отстраниться. Калеб в последний раз нервно вздыхает и отдаëтся процессу, не помня себя. Ночь скрывает их от всего города, от всего мира. И только бесстыжие звëзды в праве наблюдать за ними. Звëзды не скажут. Исчезнут под утро, на следующую ночь напомнят, что являлись свидетелями. Но никому не скажут, что этой ночью двое мужчин на скрипучей крыше за один поцелуй получили то, чего многие просят целую жизнь.