Укусы

Однажды, возвращаясь на Дикий остров с гуманитарной помощью, Дегтярёв застал во внутреннем дворе Убежища совершенно поразительную картину. Около десятка человек сидели на коробках, а перед ними сидел Бродяга и вслух читал «Остров сокровищ». Сталкеры «Корпуса» оказались готовы к этой картине ещё меньше, чем их лидер. Дегтярёв выразительно приложил палец к губами и тихо распорядился: «Перекур», — а сам присоединился к слушающим, присев рядом с совсем ещё молодым пареньком, Хорсом. Бродяга заметил его сразу, бросил короткий взгляд и улыбнулся. Они шли к его комнате, и Дегтярёв перечислял, что в их рюкзаках: продукты, медикаменты, разные необходимые мелочи — он искренне считал, что этого слишком мало, но и обделять собственных бойцов не мог. — Спасибо, Дёготь, но мы справляемся, — Бродяга отбивался от его натиска как мог. — Бери, это не обсуждается, обратно не потащим. Тебе самому не надо? И ладно, а твоим надо. Для постройки своего прекрасного будущего вы сейчас должны принимать всю помощь, которую можете получить. «Не похоже, что у вас очередь из желающих», — хотел он было добавить, проходя мимо лазарета, но прикусил язык. Глубоко в душе он был романтиком, и идея Бродяги правда очаровывала его. Он старался поддерживать его всеми силами, даже в моменты, когда сам с трудом верил в свои слова. Дегтярёв зашёл в комнату по-хозяйски и замер, не сделав и пары шагов. Он сначала почувствовал и только потом увидел. Белые незрячие глаза смотрели на него с цепкостью химеры. — Фауст, это Дёготь, ты слышал о нём. Он не раз выручал меня и наших братьев. Многие нашли Убежище благодаря ему. Он брат «Полудню». Ты хотел поговорить? Мужчина поднялся со стула Бродяги и молча вышел из комнаты. Движения его были точными и сдержанными, совсем не как у слепца. Он вышел, но холодная волна всё ещё осталась гулять у Дегтярёва по хребту. Люди не вызывали у него подобных ощущений, только… — Прости его, — вклинился в ход мыслей голос Бродяги. — Как и у многих братьев, у него плохой опыт встречи со сталкерами. Из своей группы остался он один. — Я понимаю, не нужно извиняться, — Дегтярёв положил ему руку на плечо. — Лучше скажи, что за «Полдень»? Бродяга склонил голову, чуть улыбаясь. — Теперь мы «Полдень». — Похоже, я много пропустил, — по-доброму укорил полковник. — Мы с братьями приняли это решение вчера. Ты был в пути. Я хотел сказать тебе лично. — Почему «Полдень»? — В полдень тени уходят. Тьма, тянущаяся за нами, больше не определяет нас. Дегтярёв не был уверен, знает ли Бродяга о советском сериале, а может, это просто всполох прошлого, но если его разум сам нарисовал этот образ… Полковник почувствовал, как руки покрываются гусиной кожей. Новые бойцы «Корпуса» чувствовали себя не в своей тарелке среди монолитовцев, пусть и бывших, но Дегтярёв хотел, чтобы они тоже осваивались. Прочитав вечером мотивационную лекцию и оставив Телеграфа за главного, он пошёл к Бродяге. Раньше в той комнате была их «читальня». По пути он увидел, как молоденький техник что-то увлечённо чиркает у себя за столом. Дегтярёв постучался костяшкой в косяк. Хорс не отозвался. — Не помешаю? — спокойно повторил он попытку привлечь внимание. — Дёготь? — Хорс почти встрепенулся, заметив гостя. — Конечно нет! Полковник отметил, что его отклик был хоть и заторможенным, но всё равно более ярким, чем у многих полуденцев. Наверняка он пробыл под действием Монолита не так долго, как тот же Бродяга. — Что делаешь? — Это, хм-м, — парень машинально прикрыл лист бумаги ладонями. — Это для Бродяги. — Если это секрет, я ему не расскажу. Хорс пристально поглядел на Дегтярёва, старающегося удержать на лице самое серьёзное выражение. Наконец он решился и придвинул к сталкеру листок. — Это эмблема, — сказал он с гордостью. — Она есть у других, будет и у нас. — Почему «пси»? — Пси-излучение — это то, что сделало нас нами, — взгляд Хорса вдруг стал тяжёлым и печальным. — Но благодаря ему мы все здесь. Монолит ушёл, но мы всё ещё есть друг у друга. Полковник вздохнул, потирая шею, но вдруг на его лице появилась заговорщическая улыбка. — Хорс, мне нужны твои контакты. И я хочу, чтобы ты отправил мне этот набросок. — Зачем? — удивился тот. — Для Бродяги. Улыбаясь своей идее, он зашагал дальше по коридору, как вдруг совершенно бесшумно перед ним выросла фигура. Ощутив холод на затылке, полковник шагнул назад, готовый в любой момент выхватить оружие. На него смотрели белые глаза и далёкий свет играл в них так, будто они горели в темноте. — Сталкер никогда не станет братом Монолиту, — тихо и вкрадчиво сказал Фауст, а полковник готов был поклясться, что тот видит его руку, отведённую к набедренной кобуре. — Ты всегда будешь здесь чужаком. — Я не собираюсь набиваться к тебе в друзья, можешь быть спокоен, — сказал Дегтярёв, прилагая все усилия, чтобы не выдать голосом агрессию. — Я здесь, чтобы помочь Бродяге и всем тем, кто хочет моей помощи. Фауст молча прошёл мимо, а Дегтярёв наконец убрал руку от пустой кобуры. Бродяга протянул ему свой ПДА. На нём была открыта первая страница «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». — В Зоне не так просто найти книги, особенно те, которыми захотят поделиться, — сказал он, отвечая на удивлённый взгляд. — Я принесу тебе в следующий раз, — с готовностью кивнул Дегтярёв. — Ты знаешь, какие нужны? — Ерунда, — Бродяга улыбнулся ему. — Если хочешь, можешь присылать понравившиеся в цифровом виде. — Договорились. А ты тогда приходи, если захочешь почитать настоящие. В Припяти есть библиотека, я беру их там. — Я приду послушать. Дегтярёв честно пытался сосредоточить своё внимание на книге, но взгляд предательски соскальзывал со страницы, а разум совершенно не распознавал знакомую с детства повесть. — Это просто невозможно! — наконец воскликнул он. Почти откинул планшет, снял ноги со стола и порывисто встал. Бродяга был готов. Он поднялся и сгрёб полковника в крепкие объятия, едва тот подошёл достаточно близко. Дегтярёв принялся рваными поцелуями осыпать его лицо и тщетно пытался надышаться родным запахом, а Бродяга таял, сжимая в пальцах чёрный свитер. — Кажется. Я. Тебя. Сожру, — в коротких перерывах признался полковник. Бродяга поймал его лицо ладонями, прижался лбом ко лбу. В глазах Дегтярёва сверкали совершенно чуждые ему обычно дикие огоньки. — Я не против. Я очень скучал. Поцелуй захватил сознание полковника в водоворот, он захлёбывался чувствами и не хотел — жаждал утонуть в них с головой. Не прерываясь, он чуть отступил, садясь на столешницу, почти сорвал с Бродяги куртку и потянулся к футболке. — Подожди, — тот мягко отстранил его. Дегтярёв сгрёб пятернёй ворот, притянул обратно, хищно оскалил зубы у самой шеи: — Не могу. Слишком долго ждал. — И чья это вина? — Языкастый стал, книжек много читаешь… — Ещё чуть-чуть и шёпот мог бы спалить кожу. — Брось, Дёготь, тебе это нравится. — Шутишь, что ли, я без ума… Бродяга с нежностью усмехнулся и, поднапрягшись, подхватил полковника на руки. Тот охнул от неожиданности, сцепил ноги на его талии, а руки за головой. Хотя Бродяга старался сделать это со всевозможной аккуратностью, тяжёлый Дегтярёв в последний момент перевесил, и оба они упали деревянные паллеты, служившие лидеру «Полудня» спальным местом. Из лёгких полковника вышибло воздух. — Тебе больно? — Бродяга поскорее поднялся с него. — Не хрустальный, чай, не рассыплюсь, — прокряхтел тот, кривясь и понимая, что на хребте будут синяки. — Прости, я… — Словами не обойдёшься. — Дегтярёв прервал его поцелуем и снова потянулся к футболке. Он был жадным до каждого вздоха, до каждого звука. Он хотел его всего — от «сейчас» и до «навсегда». Всего Бродягу — со шрамами, подрагивающими от перевозбуждения руками, гильзой на мощной груди и преданным затуманенным взглядом. По лбу и по спине полковника стекал пот, даже несмотря на то в Убежище не было отопления. Они словно своими раскалёнными телами превратили эту комнату в баню. Страстные, опьянённые, безумно соскучившиеся. Бродяга подался головой вперёд, нос упёрся в жёсткие волоски на лобке полковника. Вздрогнул и зажмурился, борясь с рефлексом, на глазах его выступили слёзы, одна сорвалась с ресниц. Он снова поднял взгляд, и Дегтярёв осипшим голосом ответил на немой вопрос: «Да, хор-рошо». Странно будоражила мысль о том, что всему этому он учил его сам. Давая Броядге передышку, он перехватил член у основания, заскользил им вперёд-назад по услужливо подставленному языку, постучал размашисто, чуть усмехаясь. Просунул за щёку, огладил большим пальцем выступающий бугорок. Его сводила с ума кипящая амальгама нежности и ожесточения. Хотелось целовать влажную дорожку на щеке и бережно обнимать, а вокруг курилось и вплавлялось желание обладать. Только его можно было так боготворить, только его член сосать, только ему так рьяно можно было отдавать всего себя. — На меня. Смотри только на меня, — прохрипел полковник, стискивая пальцами напряжённые плечи. Податливый жаркий рот, раздувающиеся ноздри, мягкие губы, обхватывающие так плотно и старательно. Тугое горло сжалось вокруг него ещё раз. Теряя остатки самообладания, Дегтярёв толкнулся вперёд, проникая так глубоко, как это только возможно. Глубокие борозды от коротких ногтей останутся с ним ещё надолго. А он в ответ отдал себя до капли. Пока Бродяга откашливался, Дегтярёв обнимал и слизывал слёзы с его щёк. Такой уязвимый и весь для него. Едва Бродяга совладал с кашлем и вытер слюну вперемешку со спермой с подбородка, полковник впился в его рот поцелуем, не дав сказать ни слова. Не отрываясь друг от друга, они снова растянулись на «кровати». Бродяга обхватил ладонями его лицо и всем телом прижался так тесно, словно желая слиться. После оргазма Дегтярёва охватила совершенная благостность. Он был абсолютно уверен, что готов провести в этом состоянии целую вечность, но этому мешал трущийся об его бедро член — он дразнил и будил только чуть поутихшую страсть. Дегтярёв вывернулся из сильных рук, оставляя Бродягу в секундном замешательстве, чтобы потом рывком подтянуть за талию к себе. Тот поднялся на четвереньки. Полковник прихватил его пальцами за горло, притягивая ближе. Переставляя руки, Бродяга в конце концов опёрся о стену, чтобы не упасть. Дегтярёв приник к задней поверхности шеи, целуя её, спустился на плечи, поднялся к затылку. Влажные следы блестели на коже. Бродяга поводил головой и плечами, ластясь. Он дышал носом — шумно, часто — и из его груди вырвался короткий, почти тут же задушенный скулёж, когда зубы полковника по-звериному сжались у него на загривке. Колени ослабли, могучее тело обмякло на несколько мгновений, но Дегтярёв удержал его, обнимая поперёк груди. Не разжимая зубов, он помог Бродяге опуститься снова на локти и оставил так, уткнувшимся лицом в его свитер. Он огладил подтянутые ягодицы, развёл в стороны, не сдержался и шлёпнул наотмашь, оставляя розоватый след, и снова впился пальцами. Бродяга лишь глухо ухнул. Оттянув одну ягодицу, полковник пристроил между ними полуопавший член, поводил им, прижался плотнее, чувствуя, как в ответ ему активно толкаются навстречу. Это было чертовски заманчивым приглашением. Бродяга спрашивал его не раз, как ещё они могли бы… Но это когда-нибудь потом. Дегтярёв навис над ним, распределяя вес между рукой и коленями. Втянул носом запах кожи, мазнул языком вдоль позвоночника. И вновь Бродяга подставился под его губы, не желая упустить ни мига ласки, лопатки красиво разошлись на мускулистой спине. — Обожаю, как ты пахнешь, — прошептал полковник, размашисто облизал ладонь, смачивая огрубевшую кожу слюной, и обхватил его член. Бродяга весь подкинулся под ним, едва не выбив из шаткого равновесия. А когда полковник легонько повёл рукой вниз-вверх, остановился у головки, массируя большим пальцем через крайнюю плоть, из его свитера раздался полускулёж-полувсхлип, и вся светлая кожа Бродяги, от шеи до самых пальцев, покрылась мурашками. — Тш-ш, надо быть тише, — прошептал ему в спину Дегтярёв. — Нельзя никого будить. Головка сочилась предэякулятом. Мозолистая рука смешала его со слюной. Бродяга подрагивал под ним, сжимая в зубах плотную ткань. Полковника пронял приятный озноб, когда он вспомнил, как однажды, одеваясь, обнаружил на своей майке очевидную протёртость от клыков. Сопровождаемый этой картинкой, он начал двигать рукой активнее, постепенно набирая темп. Бродяга держался так долго, что жаль было продолжать мучить его. Если только чуть-чуть. Четырьмя пальцами полковник загрёб его яйца. Он не торопился, то прижимая их к члену, то перебирая, то едва ощутимо щекоча. Бродяга весь сжался и заёрзал, а Дегтярёв знал, что сейчас тот вцепится зубами себе в предплечье, чтобы сдержать совсем уж жалобные звуки. Он отдал бы свои руки на растерзание, но уже в другой раз. В другой раз будет дольше, понежнее и погрубее, помедленнее и побыстрее, как только Бродяга захочет. А сейчас полковник хотел получить его оргазм на своих условиях. Налюбовавшись метаниями, он бережно приник губами к выступающему позвонку — одному, второму, третьему: «Всё-всё, больше не буду». Он двигал рукой ритмично, то и дело толкаясь бёдрами, прижимаясь собственным напрягающимся членом между ягодиц, чтобы быть ещё ближе. А Бродяга прогибался в пояснице, подавался навстречу, и кончил с протяжным сдавленным стоном, когда крепкие зубы вцепились в кожу под лопаткой. — Я скучал. Дегтярёв курил теперь редко. Как-то так случайно повелось ещё с того времени, как они помогали в обустройстве Убежища, что сигареты в его мозгу тесно связались с Бродягой — слишком уж много он курил тогда, пытаясь разобраться в себе. Потом спонтанно перестал, а закурить захотелось с новой силой в их следующую встречу — эмоции так у него не бушевали с подростковых лет. И вот теперь, стоило ему взять сигарету, в голове сразу крутились совершенно ошеломительные образы. Это выбивало из рабочего настроя, а где-то на околицах сознания начинал звучать назойливый голос, призывающий бросить всё и вне планов сорваться на Дикий остров. Бродяга знал это и не возражал. — Так вот этот Фауст, — протянул вдруг полковник, поглаживая короткостриженые светлые волосы, — мне есть о чём переживать? — О чём ты? — Бродяге, лежащему у него на груди, пришлось изогнуть шею, чтобы увидеть его лицо. — Пересеклись с твоим другом снова, когда к тебе шёл. На меня до сих пор только химера так смотрела. — Не надо... Я же сказал тебе, Дёготь… — Саша. — Что?.. — Ты можешь называть меня Саша. Я не использую настоящее имя в Зоне. Пусть оно будет только для тебя. Бродяга обескураженно хмыкнул. — Саша, — повторил он, точно пробуя на вкус. — Александр. Как Смоллетт. — А что, похож? — заулыбался полковник, скинул сигарету в банку и как смог приосанился. — Мне не нр-равится эта эксп-педиция, мне не нр-равятся эти матросы и вооп-пще… Что? Да! Нет! Мне вооп-пще ничего не нр-равится, сэр! Приподнявшись на локте, Бродяга посмотрел на него. — Там не совсем так было. Дегтярёва разобрал смех. — Это из мультика. Отличная вещь! Обязательно тебе покажу. Он вытянул руку, приглашая Бродягу обратно, и тот охотно снова лёг ему на грудь. — Хорошо… Саша. — Это будет только для нас. — А ты? Как бы ты меня называл? — Я буду называть тебя, как ты скажешь. Хоть юнгой Джимом. Бродяга едва слышно хрюкнул. — Нет, правда, какое имя ты бы мне дал? Дегтярёв посерьёзнел. — Нам дают имена другие люди, часто даже в Зоне, это правда. Но ты в той уникальной ситуации, где ты можешь выбрать его себе сам. Воспользуйся этим. Ты ведь решил, что сам теперь хозяин своей жизни. Бродяга некоторое время помолчал, вслушиваясь в биение сердца под ухом, и наконец произнёс: — Я уже думал об этом. — Да? И что надумал? Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? — Артём. С того дня прошло совсем не много времени, и вот Дегтярёв снова вернулся на Дикий остров. Вместе с нахохлившимся от гордости Хорсом они вручили Бродяге коробку нашивок с эмблемами «Полудня».