improv.e

      С тех пор, как его обратили, прошли столетия: времена изменились, люди обучились медицине и вывели новых животных и растения. Еды стало больше, и еда стала… хуже. Вкус стал другим. Теперь кровью можно было отравиться, а плоть могла вызвать аллергию. Люди сделали про них откровенно стремное, но местами правдивое кино. Легенды теперь имели некую гласность: чуть-чуть здесь, чуть-чуть там, но они продолжали скрываться и действовать в тени. Так было гораздо проще регулировать обстановку, ведь если ничего точно не известно, то чему противостоять?       В новом веке была создана система оздоровления: в обществе приветствовались занятия спортом и правильное питание. Те, кто скрывались в тени, желали качественный продукт, люди – либо хотели разбогатеть, либо свято верили в возможность отсрочить приход естественной смерти.       Смерть в зубах хищника с точки зрения природы тоже была естественной, и подобная отсрочка действительно имела место быть. Любимую пищу нарекали фамильярами и оберегали, как могли: от болезней, от непоколебимого хода времени, от чужаков.       К сожалению, с годами Арсений стал привязываться к своим фамильярам, как люди привязывались к домашним животным. Они переставали быть лишь инструментами и вещами и создавали связь. Терять таких людей было мучительно. С потерей очередного близкого друга – он умер от старости и слабости, дожив до девяноста, и последние годы они провели, общаясь и созерцая мир – Арсений решил изменить стратегию. Он создал программу личностного роста (стащил из интернета у одного находчивого блоггера), включающую в себя тренировки тела и корректировку питания, устроился в ближайший спортзал и стал постепенно набирать клиентуру.       Лица менялись не каждый день – каждый час – позволяя ему отвлекаться и не вовлекать чувства и сердце. Он запоминал разговоры, часто шутил и приятно общался с клиентами, но связи не формировались и он спокойно пользовался ими, как только клиенты доходили до нужной кондиции. Пища не посвящалась в таинства и могла быть поглощена лишь скрытно и в небольших количествах. Работать приходилось много.       Этого мальчишку он даже не запомнил поначалу: немало людей к нему приходило в первый и последний раз, жалуясь на больную спину и невозможность организовать самих себя. Им почти никогда и не удавалось. Новоприбывший страдал, мучился, ругался матом, шутил и… приходил снова и снова. У него был немного глуповатый, открытый взгляд и вечно открытый рот. Он смеялся громко и сильно, часто выдавая эмоцию всем телом, будто она была слишком большой для его почти двух метров в длину. Однажды он так впечатлился вполне себе второсортной, по мнению Арсения, шуткой, что начал прыгать, сотрясая своим весом деревянный помост.       Антон занимался часто, и, пусть они имели определенные успехи – он не разваливался на части после тренировок так, как это было в первые месяцы, Арсению так и не удалось убедить его сесть на диету и бросить курить. Сигареты портили не только вкус, но и качество. “Курение убивает”. Но страшилки не работали, и Арсений часто наблюдал из окна, как Антон, покидая зал, закуривал на ходу.       Пробовать его в первый раз было отчего-то волнительно. Арсений уже знал, где и чем он живет, чем занимается в выходные и как долго спит по утрам: словоохотливый Антон выдавал многое в перерывах и вампир нередко сам проводил часы, наблюдая за ним издалека. В тот день у них не было тренировки, и время уже клонилось к ночи. Антон лежал в кровати на боку, прикрыв глаза. У него дрожали ресницы, будто он притворялся в ожидании или видел странный, тревожный сон. Не желая рисковать, Арсений использовал Зов, позволяя жертве очароваться и увлечься его запахом, его видением.       Он тенью скользнул от открытого окна к желанному телу, охватывая взглядом его изящную, тоненькую фигуру. В жизни Антон был неуклюж и стеснителен, во сне же – расслаблен и открыт. Арсений, в порыве непонятного чувства, коснулся его плеча, сжал, ощутив изгиб как излом – острым и хрупким. Антона всего хотелось схватить и сжать в своих руках, почувствовав, как под ребрами билось трепетно, напугано сердце, и не дать его в обиду. Защитить.       Как его такого есть… было неясно. Антон во сне встрепенулся, будто минутная заминка отразилась в запахе, в Зове, и позвал его по имени, не открывая глаз. Арсений приблизился, наклонился ближе и вдохнул запах. Он был привычный, едва ощутимый, смешанный с запахом простыней и зубной пасты.  Клыки обнажились, и он, наконец, ощутил, осознал Голод, съедающий его изнутри.       Кровь была сладкой. Обычной. Но ожидание было слишком долгим, а он все еще сжимал хрупкое плечо в своей руке, оттого она казалось ему вкуснее других. Антон под ним плаксиво застонал, цепляясь за него своими тонкими пальцами. Арсений поднял вторую руку, вплел ее в кудрявые, запутанные волосы и ласково потянул. В его движениях не было грубости или страсти, лишь странное, непривычное наслаждение. В тот день стало ясно, что он пропал.       Он был потерян, разрушен для других. Их кровь могла быть вкуснее, их плоть могла быть здоровее и приятнее, но он разом остыл ко всем будущим и ко всем прошлым. Все они стали нежеланными, несъедобными.       Настало время Голода. Он перестал касаться других, выжидая, давая Антону время восстановиться, уже понимая неизбежность. Он приходил снова и снова, делая большие перерывы, загоняя себя на работе и накапливая внутри усталость и раздражение. Вампиры могли питаться редко и выживать в полном отсутствии пищи, но для этого требовалось немало энергии. Недостаток питания делал его раздражительным и хмурым.       Антон беспокоился. Периодически пытался разузнать и становился мрачнее тучи, сталкиваясь с глухой стеной. Арсений, возжелав его однажды, сам себе не мог признаться в этой слабости. Не находил повода признаться в этом Антону.       Когда он пришел в очередной раз, Зов дал сбой. Или он никогда не работал с Антоном. А, может, работал слишком хорошо. Антон оглядел его усталым, расстроенным взглядом, но не сказал ни слова. Лишь притянул к себе, отклонив голову и подставив обнаженную шею, и привычно вцепился в спину ногтями. Арсений поедал жадно, как животное, вдавливая его в кровать и наседая всем весом. Почувствовав долгожданную вседозволенность и острую необходимость, он опустился между разведенных ног и сжал напряженные бедра. Антон дрожал и тихо стонал, распалившись.       Теперь он не был пищей или фамильяром. Теперь он был любимым.