falling in love at the photo shop / влюбленные в фотоателье

На день рождения Лу Гуан дарит ему фотоаппарат. Он вполне неплохой, но совсем не похож на маленькую компактную камеру, которую Цяо Лин любит брать с собой, когда они посещают туристические места по выходным, или серебристый Полароид, который почти не используется и лежит на прикроватном столике Лу Гуана в их спальне. Нет, этот фотоаппарат не такой. Он выполнен из гладкого чёрного и серебристого металла, который поблескивает даже в тусклом свете, проникающем через потолочное окно. Объектив выступает из корпуса, плавный цилиндрический изгиб нарушает прямоугольную геометрию. Это фотоаппарат, который выглядит так, словно принадлежит миру кинозвезд и моделей, а не находится в руках Чэн Сяоши. Когда он подносит видоискатель к глазу, то почти ожидает увидеть, как люди по ту сторону объектива превратятся в мерцающих созданий красоты и богатства. Вместо этого он видит, как Цяо Лин поднимает знак мира, а Лу Гуан прикрывает лицо рукой, оба выглядят как обычно. Они сидят бок о бок на зеленом диване в своей гостиной, которая также является дальней комнатой фотостудии. Чэн Сяоши сидит напротив них, между ними — потрепанный журнальный столик. Сквозь окно в стене над диваном ему хорошо видны растения, разросшиеся по бокам здания, их ветви, которые после месяца весеннего солнца потяжелели от листьев. Не то чтобы сейчас было много солнца. Сегодня серый день, густой слой облаков окутывает город тяжёлой мглой. Чем тусклее фон, тем ярче передний план, — раздается голос в его голове. Слабый, отзвук эха. Чэн Сяоши старается не слишком думать о том, как давно он слышал этот голос по-настоящему, в двух шагах перед собой, а не за многие мили воспоминаний. На этом не стоит зацикливаться. — Лу Гуан, опусти руку, — командует Чэн Сяоши, хмуро глядя на изображение в видоискателе. — Нельзя так закрываться от камеры, люди подумают, что ты стесняешься. — Я стесняюсь, — невозмутимо говорит Лу Гуан, как будто он не работает в сфере обслуживания клиентов. Чэн Сяоши бросает на него скептический взгляд. — Я уже видел, как ты фотографировался раньше. Будь больше похож на нашу замечательную хозяйку. Она понимает, что значит выглядеть мило, видишь? Он указывает на Цяо Лин, которая услужливо подчеркивает свою привлекательность, показывая еще один знак мира. Некоторое время назад она перекрасила волосы, и, несмотря на то что черный цвет уже основательно отрос, на концах все ещё осталось добрых три дюйма светлых волос. В остальном она ничем не отличалась от той девушки, которую Чэн Сяоши знал с детства: стройные руки, стройные ноги и тонкое лицо. Даже её платье, какое-то воздушное, в цветочек и длиной до колен, он почти уверен, что оно висит в шкафу уже больше шести лет. — Нельзя дать Чэн Сяоши фотоаппарат и ожидать, что он не будет им пользоваться, — говорит Цяо Лин, бросая на Лу Гуана недовольный взгляд. — Это против его природы. — Это всё равно что сказать кошке, чтобы она не играла с клубком ниток, — соглашается Чэн Сяоши. — Неужели ты так жестоко поступишь с бедным маленьким котенком? — Я всегда думал, что ты больше похож на щенка, — говорит Лу Гуан, и сквозь щели между его пальцами пробивается слабая улыбка. Как и Цяо Лин, Лу Гуан почти не тронут течением времени. Его белые волосы все так же неопрятны, как и всегда, и он по-прежнему имеет склонность одеваться в самые скучные цвета из всех возможных. Чэн Сяоши не знал никого до или после Лу Гуана, у кого было бы пять разных пар бежевых брюк. — Определённо, померанский шпиц, — заявляет Цяо Лин, склонив голову набок и изучая Чэн Сяоши. — Что? Ни за что. Если я собираюсь стать собакой, то я не собираюсь быть каким-то крошечным комком шерсти. — Беспрестанно тявкаешь и постоянно требуешь внимания? Смирись, ты — померанец. На мгновение воцаряется тишина, пока Чэн Сяоши пристально смотрит на Цяо Лин, а та невинно улыбается ему в ответ. Затем, вздохнув, Лу Гуан опускает руку. — Давай побыстрее, — говорит он. В одно мгновение Чэн Сяоши подносит камеру к глазам. Правая рука настраивает объектив, Лу Гуан и Цяо Лин оказываются в более четком фокусе. Он чувствует фантомное давление рук на свои собственные, призрачные воспоминания подсказывают ему идеальный ракурс. Найди свет. Всё дело в свете. — Улыбайтесь! — говорит Чэн Сяоши, больше приказывая, чем прося. — Через три, два, один… Как раз в тот момент, когда он собирается сделать снимок, облачный покров рассеивается. Чэн Сяоши чувствует, как у него перехватывает дыхание, когда через видоискатель он наблюдает, как солнечный свет падает на Лу Гуана. Наступает момент нереальности, когда время, кажется, становится жидким, текучим, как густой сироп. В промежутке между двумя ударами сердца Чэн Сяоши наблюдает, как расплавленное золото растекается по лицу, цвета слоновой кости, переносице Лу Гуана, его высоким скулам. Затем палец Чэн Сяоши нажимает на кнопку, раздается щелчок затвора, и время снова ускоряется. Он отводит камеру от лица, внезапно осознавая, что его пульс бешено стучит в ушах. Тучи снова сгущаются, свет в комнате тускнеет. Внезапно всё кажется более унылым, более блёклым, как будто солнце вытянуло часть красок из мира, прежде чем снова исчезнуть. — Ты сделал снимок? — спрашивает Лу Гуан. Чэн Сяоши заставляет себя встретиться с ним взглядом. Лу Гуан выглядит так же, как всегда. Белые волосы, бледная кожа, серые глаза. Обычно. Рядом с ним Цяо Лин наклоняется вперед на своем месте, энергичная и улыбающаяся. Она тоже выглядит обычно. Обычно. Они оба ведут себя как обычно. Чэн Сяоши — единственный, кто здесь не на своем месте. Не на своем месте, и из-за чего? Потому что Лу Гуану на лицо попал солнечный свет? Потому что, должно быть, он попал Чэн Сяоши в глаза и вызвал короткое замыкание в его мозгу, иначе почему он вел себя как полный идиот? Лу Гуан не домосед-затворник, который никогда не выходит на улицу, и не один из подруг Цяо Лин, которые так боятся обгореть, что отказываются выходить из дома без двух слоев солнцезащитного крема и зонтика. Чэн Сяоши уже видел Лу Гуана на солнце. И этот случай ничем не отличается. Ему почти хочется посмеяться над собой за то, насколько он нелеп. Чэн Сяоши решительно отодвигает странные мысли на задний план. — Да, — отвечает он, — сделал.

***

Чэн Сяоши не любит перемен. Он все еще помнит последнюю бурю, пронесшуюся через их жизни, помнит, как Лу Гуан истекал кровью на их старом коричневом диване, помнит, как Цяо Лин дрожала от ужаса, широко раскрыв глаза, когда наручники врезались в запястья Чэн Сяоши, помнит изнеможение, от которого затуманились глаза, и запах антисептика в больничной палате Лу Гуана. На руинах того, что осталось, Чэн Сяоши отстроил всё заново. Он отстроил заново, из бетона, более прочно, надёжно и нерушимо. Неизменно. Прошло пять лет с тех пор, как полиция наконец поймала Хуна, и за все это время фотостудия почти не изменилась. На следующий день после своего дня рождения Чэн Сяоши просыпается в спальне, которую он делит с Лу Гуаном, один, потому что Лу Гуан относится к тому типу ублюдков, которые не просыпают ни одного утреннего занятия в университете и на самом деле любят бодрствовать, чтобы понаблюдать за восходом солнца. Чэн Сяоши с трудом скатывается с нижней койки (он бы спал на верхней койке, если бы мог, но у него всегда была привычка ворочаться во сне, и ни Лу Гуан, ни Цяо Лин не были впечатлены его обещаниями быть очень-очень осторожным) и потягивается, автоматически поворачивая голову, чтобы проверить пробковую доску, висящую на стене. Лу Гуан прикрепляет туда свои полароидные снимки, те немногие, которые у него есть, и Чэн Сяоши получает особое удовольствие в те дни, когда появляется новый. Но сегодня не один из таких дней, поэтому Чэн Сяоши довольствуется тем, что пробегает взглядом по старым фотографиям. Стиль фотографии Лу Гуана — это то, что Цяо Лин называет вычурным, а голос в памяти Чэн Сяоши называет пробуждающим воспоминания. Кусок мусора, перекатывающийся по пустынной улице. Велосипед, лежащий на боку в гравии, переднее колесо которого покрыто ржавчиной. Чёрный чай в белой керамической чашке, снятый таким крупным планом, что создается впечатление, будто волны бьются о берег. Это совсем не похоже на его собственный стиль, но Чэн Сяоши все равно восхищается им. Отчасти из-за эстетики, но в основном из-за возможности заглянуть в голову Лу Гуана. Фотограф делает снимок. Камера помнит только то, что говорит ей фотограф. Слова легко приходят на ум, старая мантра, давно вплетённая в узор его мыслей. Цяо Лин очень верит в личностные тесты, которые она заполняет в своих журналах, в те, что публикуются между статьями, в которых используются такие фразы, как знак зодиака и ретроградный Меркурий, но Чэн Сяоши всегда придерживался убеждения, что лучший способ понять человека — дать ему камеру и посмотреть, что, по его мнению, стоит запечатлеть навсегда. Иногда он смотрит на пробковую доску и видит только незаконченный пазл, а фотографии — не более чем отдельные кусочки, ожидающие, когда их вставят на свои места. И даже если он ещё не совсем разгадал эту загадку, он думает, что после многих лет жизни с Лу Гуаном у него есть довольно хорошее представление о том, какой должна быть вся картина в целом. Зевая, Чэн Сяоши переодевается из пижамы и чистит зубы. Выходя за дверь, он меняет свои тапочки на кроссовки и хватает пустую кружку, стоящую на столе рядом с компьютером Лу Гуана, внутри которой кружатся остатки холодного кофе. Чэн Сяоши пришел в ужас, когда впервые увидел, как Лу Гуан выпивает залпом целую чашку кофе прямо перед тем, как лечь в постель. По словам Лу Гуана, кофе оказывает на него очень слабое воздействие, и этот факт Чэн Сяоши считает безумным, учитывая, какой у него неоплатный долг перед кофеином за то, что тот не давал ему спать в течение целого семестра лекций по теории цвета в 9 утра. Тем не менее, это не мешает Лу Гуану выпивать не менее двух чашек в день: одну, когда он просыпается, и одну перед сном. Чэн Сяоши благодарен за это каждое утро, когда он спускается вниз и видит, что на столе в их маленькой кухне его ждет кружка свежесваренного кофе. Однако сегодня, несмотря на то что сильный аромат кофе манит его вперед, Чэн Сяоши чувствует, как от волнения у него покалывает затылок. Как бы он ни старался выбросить вчерашний инцидент из головы, он не может полностью его забыть. Ему удалось отвлечься на оставшуюся часть дня рождения, пока он открывал подарок Цяо Лин (новые баскетбольные кроссовки) и набивал рот тортом (клубничным), но каждый раз, когда он закрывал глаза, всё повторялось. Лу Гуан под золотистым светом — изображение, отпечатавшееся на внутренней стороне его век, словно он действительно смотрел на солнце. Когда он приближается к кухне, то видит Лу Гуана, прислонившегося к стойке, его лицо в профиль, и сердце Чэн Сяоши замирает. Прекрати, говорит он себе. Не веди себя так странно. Тем не менее, он не может удержаться от секундного колебания, прежде чем переступить порог. Это скорее альков, чем настоящая комната, в которой едва хватает места для раковины, плиты на две конфорки, холодильника, шкафов и небольшого пространства для столешницы. Но они всё равно умудряются там готовить. — Доброе утро, — говорит он Лу Гуану, и в горле у него пересыхает. Лу Гуан поворачивается к нему, и Чэн Сяоши вдруг понимает, что затаил дыхание. Но единственное, что происходит, — это то, что Лу Гуан поднимает руку в знак приветствия и говорит: — Цяо Лин сказала, что её отец передаёт тебе поздравления с днём рождения. Все так обычно, их маленькая кухня залита бледным утренним светом и наполнена запахом кофе, что Чэн Сяоши почти вздыхает от облегчения, воздух снова наполняет его лёгкие. Ничего не изменилось. Лу Гуан выглядит так же, как и всегда: его волосы растрёпаны после сна, а в руках он сжимает кофейную кружку в форме хмурой овечьей морды — подарок от Чэн Сяоши. Что бы ни произошло вчера, это, должно быть, действительно был какой-то непонятный побочный эффект от ослепляющего солнца. Когда Чэн Сяоши меняет пустую кружку, которую держит в руках, на полную, стоящую на стойке рядом с Лу Гуаном, он делает мысленную пометку купить себе авиаторы. Прислонившись к краю раковины, Чэн Сяоши делает осторожный глоток кофе, готовясь к его вкусу. Чэн Сяоши предпочитает черный кофе, то есть всегда просит его без добавок в глупой надежде, что со временем научится любить горечь; его вкусовые рецепторы всегда быстро напоминают ему, почему это глупая идея. Сегодняшний день ничем не отличается от предыдущего. Жжёный вкус заставляет его поморщиться. Ещё до того, как он успевает проглотить, Лу Гуан пододвигает к нему через стол их треснувшую синюю керамическую сахарницу и сливки. — Скажи Цяо Лин, чтобы она передала своему отцу спасибо и не скупилась на слова, — говорит Чэн Сяоши, высыпая четыре полные ложки сахара в кружку. Лу Гуан приподнимает бровь. — Что? Надо оставаться в хороших отношениях с хозяином. Лу Гуан слегка пожимает плечами, принимая это как должное. — Сюй Шаньшань также просила поздравить тебя с днём ​​рождения и сказала, что ей жаль, что она его пропустила. — Держу пари, она так сильно сожалела, когда делала селфи на фоне Эйфелевой башни со своим мужем, — говорит Чэн Сяоши, но при этом ухмыляется, добавляя сливки и помешивая напиток. — Лучше бы она привезла мне какой-нибудь крутой сувенир. — Не забудь про макароны, — говорит Лу Гуан, и Чэн Сяоши фыркает в свой улучшенный кофе. Сюй Шаньшань и Дун И поженились почти восемь месяцев назад, но только сейчас они нашли время, чтобы устроить настоящий медовый месяц. Сюй Шаньшань уже неделю присылает в их групповой чат фотографии себя и Дун И в Париже. Это глупо и сентиментально, но Чэн Сяоши безумно рад за неё. Два дня назад Сюй Шаньшань прислала сообщение, в котором спрашивала, не хочет ли Чэн Сяоши что-нибудь из Франции в качестве подарка на день рождения. Чэн Сяоши ответил, что хочет столько шикарных французских макарон, чтобы ими можно было заполнить целый бассейн. Сюй Шаньшань прислала в ответ фотографию изящной чёрной коробки с названием французской кондитерской и подписью "Надеюсь, ты утонешь <3<3". Остаток утра проходит как обычно: Чэн Сяоши с жадностью поглощает мюсли, а Лу Гуан моет кружки в раковине. Затем следует привычная короткая борьба за то, кто первым заступит на смену в магазине, в которой Чэн Сяоши почти всегда проигрывает. Поэтому он проводит утро в приёмной комнате фотостудии, пролистывая Вэйбо на своём телефоне. По правде говоря, это сравнительно небольшое помещение для магазина, но Чэн Сяоши всегда считал его скорее уютным, чем тесным. Прилавок находится напротив ряда полок, заполненных камерами, объективами и другим фотооборудованием. Напротив него стоит низкий стеклянный столик, а также выцветший коричневый диван, обставленный наименее потрепанными подушками, которые у них есть. На полу стоит много горшков с растениями, а стены увешаны фотографиями. Сквозь витринные окна солнце медленно поднимается всё выше и выше в небо. Сидящий на прилавке их счастливый кот — подарок отца Цяо Лин — сверкает золотом на свету. Чэн Сяоши первым признаёт, что фотостудия "Тайм" — это не совсем центр торговли. Лу Гуан однажды сказал в своей лаконичной и прямой манере, что поток клиентов в их магазин похож на протекающий кран. С ростом популярности цифровых камер и смартфонов, в наши дни не так много людей, которым нужна проявка плёнки. В результате большинство их клиентов оказываются более... магическими. Лу Гуан не любит называть их способности магией (хотя Чэн Сяоши снова и снова твердит ему, что волшебные светящиеся глаза — это основной приём в этом жанре), но Чэн Сяоши не испытывает никаких угрызений совести по этому поводу, особенно после того, как слухи на интернет-форумах действительно вышли из-под контроля, и Цяо Лин каким-то образом превратилась из ведьмы в волшебницу, способную путешествовать во времени с помощью силы дружбы и ярких аниме-трансформаций. Чэн Сяоши считает это забавным. Цяо Лин же бьёт его локтём в живот каждый раз, когда он называет её Сейлор Мун. Но даже клиентов, которые ищут сверхъестественной помощи, иногда бывает мало. Зачастую работа в магазине становится бессмысленной. Тем не менее, Чэн Сяоши проводит всю свою смену в приёмной, и если он в итоге растягивается на диване, а не стоит за прилавком, то это никого не касается, кроме него самого. У него может не быть клиентов, но, чёрт возьми, у него есть достоинство владельца бизнеса. Цяо Лин ты буквально написал мне смс в середине своей смены Я ты же сама спрашивала, как дела в магазине!!! Цяо Лин потому что па нужна арендная плата Цяо Лин лучше заплати, иначе будешь спать в грязи Когда Лу Гуан немного позже заходит в приёмную, Чэн Сяоши садится и кладет телефон на стеклянную столешницу. — Нам нужно прекратить позволять Цяо Лин выбирать фильмы для вечера кино. Она посмотрела слишком много фильмов о мафии. — Конечно, — говорит Лу Гуан, как будто они с Чэн Сяоши не знают, что в следующий раз, когда они пойдут в кино, они будут смотреть «Крёстного отца: Часть II» в четвёртый раз, а Цяо Лин с сильным акцентом будет повторять реплики актёров на английском. Уже почти половина первого, когда у них с Лу Гуаном перерыв на обед. Аппетитный запах курицы с жареным рисом преследует Лу Гуана по короткому коридору, ведущему в дальние комнаты. Это единственное преимущество утренней смены: Лу Гуан всегда готовит обед для них обоих. — Рис должен быть готов через пару минут, — говорит Лу Гуан, подходя и останавливаясь напротив Чэн Сяоши. Он встал так идеально, что на него падал свет из окон, и солнце золотило его силуэт. Чэн Сяоши задается вопросом, всегда ли солнечный свет был таким ярким. Он ожидает, что Лу Гуан уйдёт, как только передаст сообщение, но вместо этого тот задерживается в приёмной, разглядывая фотографии на стенах. Они висели там много лет, ещё с тех пор, как Чэн Сяоши был ребёнком. Он помнит тот день, когда его родители повесили их, помнит, как его мать указала на фотографию в белой рамке, на которой был изображён изящный парусник, мчащийся по пенящимся сине-зелёным волнам. Она повесила её в коридоре, посередине стены, прямо на уровне глаз того, кто сидел на диване. За все эти годы Чэн Сяоши не переместил фотографию. Он мог бы. Иногда он думает, что должен. Но каждый раз, когда он смотрит на неё, всё, что он слышит, — это голос матери, отзвук эха, говорящий: это моя любимая. — Это твоя любимая, — говорит Лу Гуан, и Чэн Сяоши вздрагивает от того, что его мысли неосознанно повторили. Он отводит взгляд от парусника и смотрит на Лу Гуана, который стоит перед другой фотографией, на этот раз в ярко-красной рамке. На фотографии изображена светловолосая девушка в белом сарафане и большой широкополой шляпе, стоящая посреди поля золотистой пшеницы, простирающемся до самого горизонта. Её застали смеющейся, глаза блестели, а рот был широко открыт от радости. — Да, — говорит Чэн Сяоши, и его губы сами растягиваются в улыбке, — любимая. Он изучает фотографию, скорее по привычке, чем по необходимости. Он провел перед ней столько часов, что, вероятно, мог бы описать её в мельчайших подробностях с завязанными глазами. Неудивительно, что Лу Гуану удалось определить её как любимую. — Я все время думал, что же такого произошло, что она выглядит такой счастливой, — говорит Чэн Сяоши. При виде девушки воспоминания всплывают на поверхность, как пузырьки в воде. — Я часами придумывал истории об этом. Очень нелепые истории, и чем драматичнее, тем лучше. — Какую самую нелепую историю ты когда-либо придумывал? — спрашивает Лу Гуан. — Я не помню их все, но, наверное, ту, где она вышла замуж за всемирно известного корейского поп-идола. Он пролетел полмира на ранчо её семьи в сельской местности Америки для фотосессии и влюбился в неё с первого взгляда, только её отец не одобрил этого и попытался пригрозить ему ружьём, так что в итоге они сбежали на пшеничное поле её соседа. — Его руководство тоже пыталось заплатить ей, чтобы она с ним рассталась? — Да… — признает Чэн Сяоши. На удивлённый взгляд Лу Гуана он спешит добавить. — Цяо Лин прошла через фазу корейских дорам, когда мы были младше, ясно? — Ясно, — говорит Лу Гуан, и на его лице появляется ухмылка. Он снова поворачивается к фотографии и наклоняет голову, глядя на девушку. — Ты сказал, что раньше задавался вопросом. Значит ли это, что теперь ты знаешь ответ? — Конечно, нет, — говорит Чэн Сяоши, нахмурившись. — Как я мог это сделать? — Ты ведь знаешь, что можешь войти в фотографию и спросить её, верно? — Да, я действительно знаю о сверхъестественных способностях путешествовать во времени с помощью фотографий, которые я регулярно использую, чтобы зарабатывать на жизнь, — сухо говорит Чэн Сяоши. — Это трудно забыть. — Так, — с ожиданием в голосе спрашивает Лу Гуан, переводя взгляд на Чэн Сяоши, — почему ты не воспользовался ими? Чэн Сяоши пожимает плечами, но даже в этот момент какая-то его часть восстаёт против самой мысли о том, чтобы войти в фотографию. В этом есть что-то рискованное. Неизгладимое. Как будто проводишь ножом по произведению искусства, сдирая краску с холста, чтобы показать оригинальный набросок под ним. Знание и разрушение в одном флаконе. — Никогда не хотел, — наконец говорит Чэн Сяоши. — Мне нравится эта тайна. Лу Гуан кивает, с лёгкостью принимая объяснение Чэн Сяоши. В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение. Он возвращается к разглядыванию фотографий, теперь уже всех сразу, и Чэн Сяоши чувствует, как разгорается его любопытство, пока Лу Гуан медленно ходит по комнате. — Какая из них твоя любимая? — спрашивает Чэн Сяоши. — Подожди, не говори мне. Держу пари, я смогу угадать. — Попробуй, — Лу Гуан наклоняет голову. Чэн Сяоши по очереди рассматривает каждую фотографию, размышляя. Что могло бы привлечь внимание Лу Гуана? Гладкое, как стекло, озеро, озарённое лучами заходящего солнца. Чёрный дрозд, парящий в небе, грациозно расправленные крылья. Незнакомый горизонт, яркие огни, освещающие ночную тьму. Ни одна из них не кажется подходящей. Ни одна из них не напоминает Чэн Сяоши полароидные снимки, прикреплённые к пробковой доске в их спальне наверху. Взгляд Чэн Сяоши остановился на чёрной рамке, прислонённой к углу, где сходятся две стены. На чёрно-белой фотографии изображён каирн — пирамида из камней, искусно сложенная на берегу, похоже, озера. Одна сплошная тень тянется по диагонали через весь снимок, рассекая каирн под углом почти в сорок пять градусов. — Вот эта, — говорит Чэн Сяоши, указывая на фотографию в чёрной рамке. — Эта твоя любимая. Лу Гуан улыбается. Его улыбка редко бывает широкой, но Чэн Сяоши научился различать их по тому, как у него поднимаются уголки глаз. Сейчас Чэн Сяоши сказал бы, что Лу Гуан сияет. — Да, это так. В голове Чэн Сяоши видит разбросанные по пробковой доске полароидные снимки, видит, как наполовину собранная мозаика обретает форму. В его голове еще один кусочек пазла встает на место. — Напоминает мне твои фотографии. — Мне нравится этот стиль, — соглашается Лу Гуан. Его взгляд устремлён на чёрно-белую пирамиду. Чэн Сяоши задаётся вопросом, так ли он выглядит, когда смотрит на девушку на пшеничном поле. Как будто его притягивает к ней, как магнитом. Как будто ему трудно отвести взгляд. Чэн Сяоши снова переводит взгляд на фотографию. — Странная тень, — задумчиво говорит Чэн Сяоши через мгновение. — Интересно, что её создало. — Мне тоже, — говорит Лу Гуан. Он всё ещё улыбается, когда Чэн Сяоши бросает на него взгляд, но улыбка стала скромнее и нежнее. — Именно это привлекло меня к этой фотографии в первую очередь. — Ты когда-нибудь думал об использовании своих магических способностей, чтобы выяснить это? — Это не магия, — машинально говорит Лу Гуан, — и нет, я не делал этого. — Он замолкает и поворачивает голову, чтобы поймать взгляд Чэн Сяоши. Нежность в его глазах согревает Чэн Сяоши сильнее, чем весенний солнечный свет. — Мне нравится эта тайна. Вскоре после этого Лу Гуан уходит проверить, как там рис. Когда часы на его телефоне показывают 12:31, Чэн Сяоши следует за ним. Они едят обед — на вкус такой же восхитительный, как и его запах — в своей гостиной, бок о бок на диване. Их локти толкают друг друга каждый раз, когда они подносят палочки ко рту, но Чэн Сяоши не пытается отодвинуться, и Лу Гуан тоже. После этого Чэн Сяоши моет посуду, а Лу Гуан уходит на дневную смену в магазин. Как и ожидалось, никто не приходит, и Чэн Сяоши проводит первые несколько часов, составляя компанию Лу Гуану. Это ещё одна причина того, что работать посменно по сути бессмысленно: чаще всего человек, который не на дежурстве, всё равно сидит в приёмной, болтает, смеётся и в целом сильно отвлекает человека за стойкой, по словам Лу Гуана. Это символический протест. За все годы их совместного управления фотостудией Лу Гуан ни разу не просил Чэн Сяоши оставить его одного во время смены. В последний час перед закрытием Чэн Сяоши удаляется в гостиную, чтобы поиграть в видеоигры на телевизоре, который они установили четыре года назад, после того как ему окончательно надоело, что Цяо Лин обыгрывает его в PvP-матчах на крошечном экране его телефона. Теперь, когда Цяо Лин надирает ему задницу, он, по крайней мере, может смотреть на это в высоком разрешении. Лу Гуан приходит после окончания своей смены, и они играют в несколько раундов в Стрит Файтер. Лу Гуан далеко не так хорош в файтингах, как Чэн Сяоши, и они оба это знают. Чэн Сяоши с лёгкостью выигрывает все их матчи. Он пытается сохранить ощущение победы до следующего раза, в котором Цяо Лин впечатает его персонажа в землю. Когда солнце начинает опускаться за горизонт, Лу Гуан наконец решает, что пора заканчивать, красный свет заката окрашивает его обычно бледное лицо в яркие тона. Когда он кладёт геймпад на стол, его волосы напоминают белые языки пламени. Встав с дивана, он поднимает руки высоко над головой. На мгновение это ощущается как удар под дых. На мгновение Чэн Сяоши забывает, как дышать, чувствует, как его руки чешутся взять фотоаппарат, чтобы запечатлеть открывшееся перед ним зрелище, длинные линии тела Лу Гуана и изящный изгиб его торса. Затем спина Лу Гуана издает громкий хруст. На самом деле, несколько раз, и Чэн Сяоши чувствует, как странное ощущение в животе исчезает, а на лице появляется ухмылка. — Старик, — поддразнивает он. — Заткнись, — говорит Лу Гуан, но в его голосе нет ни капли гнева, когда он направляется к лестнице, ведущей в их спальню. Чэн Сяоши бросает свой геймпад на стол рядом с геймпадом Лу Гуана и достает телефон, ожидая, пока Лу Гуан спустится. Не проходит и минуты, как Лу Гуан возвращается с толстой книгой в руке. По пути до дивана, он включает свет, хотя солнце ещё не село. Чэн Сяоши качает головой. — Старик, — повторяет он. Лу Гуан не утруждает себя ответом. Даже в университете Лу Гуан отказывался читать учебники, если их комната в общежитии не была полностью и ярко освещена, что очень огорчало Чэн Сяоши, который имел обыкновение дремать в странное время суток, а потом не спать до пяти утра, чтобы закончить домашнее задание при слабом свете лампы. Лу Гуан снова устраивается на диване и раскрывает книгу. Лу Гуан читает только два вида книг: сухие, скучные тексты по истории искусства или тяжёлые, объёмные романы, в которых с одинаковой вероятностью могут быть как варп-двигатели и ансиблы, так и драконы и древние пророчества. Сегодня, кажется, день для фантастики. Чэн Сяоши чувствует, как у него начинают слипаться глаза от количества вымышленных слов, которые он видит через плечо Лу Гуана. Со вздохом он отрывается от чтения и поворачивается так, чтобы его голова лежала на плече Лу Гуана, а ноги свисали с подлокотника дивана. Его шея определенно будет жаловаться на это позже, но сейчас он позволяет себе насладиться теплом Лу Гуана, которое греет его спину. Он снова подносит телефон к лицу и приступает к важной задаче — приготовить ужин. Поскольку Лу Гуан приготовил обед, ответственность за ужин ложится на Чэн Сяоши. Однако вчерашний день рождения нарушил их график покупок, поэтому холодильник почти пуст, что является оправданием для Чэн Сяоши, который вместо того, чтобы встать и пойти готовить, листает Мэйтуань. После многих лет совместной жизни Чэн Сяоши не утруждает себя вопросом, чего хочет Лу Гуан. Он заказывает то же, что и всегда, ту же еду, которая была основой сотен полуночных разговоров. Чэн Сяоши ясно представляет это: на улице восходит луна, Чэн Сяоши и Лу Гуан сидят в круге жёлтого искусственного света, в воздухе витают маслянистые ароматы жареных свиных отбивных и лепёшек с зелёным луком. Он интуитивно знал, что точно произойдёт дальше. Фотостудия не менялась годами. Их жизнь не менялась годами, каждый день был похож на любой другой, и Чэн Сяоши намерен сохранить это. Несмотря на все фотографии на стенах, у него осталось так мало воспоминаний о родителях, которые вырастили его лишь до определённого возраста. Его детство теперь ушло в прошлое, став частью его жизни, которую он может увидеть только сквозь призму времени. Пытаться вспомнить своё прошлое — всё равно что просматривать серию старых пожелтевших фотографий, на которых складки и загнутые края размывают детали до неузнаваемости. С тех пор он встретил новых людей, их образы до боли чёткие, воспоминания яркие. Он не позволит им исчезнуть, Лу Гуану, Цяо Лин и всем остальным. Он не позволит им затеряться в пыльных архивах его памяти. Он сделает всё, что потребуется. Он не позволит им померкнуть.