Позор рода, гордость эпохи

Хадзуре Ототама никогда не видела солнца и луны. Она не знала, какого цвета бывает небо, как мягко ложится утренний свет на деревянный пол, как луна, отражаясь в глади воды, разливает серебро по ночной земле. Ее мир был черен и глух, как гробница. С раннего детства ее существование ограничивалось стенами сырого подвала под домом семьи. Там, в темноте, среди плесени и холода, она жила — если это можно было назвать жизнью. Она не знала, что значит тепло прикосновения, не понимала, каким может быть голос, полный любви. Она знала только боль. Род Ототама — легендарные мастера кото, искусные создатели инструментов, что покоряли своей чистотой и звучанием. Их кото играли при дворах, сопровождали выступления гейш и исполнение священных песен. Каждый инструмент из рук мастеров Ототама был совершенен. Они верили, что кото — это не просто дерево и струны. Это голос души, застывший в древесине, голос, который нельзя доверять случайным людям. Но не только искусство определяло их род. Ототама были не просто ремесленниками — они чтили кровь. Их волосы были черны, как вороново крыло, их глаза — зелены, как листва после весеннего дождя. Они верили, что их красота и талант идут от древних духов, от предков, что благословили их род. Чистота их крови была их гордостью. И именно поэтому самая младшая дочь их рода стала позором. Она родилась с черно-оранжевыми волосами — будто огонь прокрался в ночь и оставил на ней свой след. Ее глаза были и вовсе чужими: ее радужка горела ядовитым оранжевым, цветом предательства и разочарования. Он был подобен дикому огню, выжигающему все на своем пути, не оставляющему ничего от былой гармонии. А в центре, точно насмешка судьбы, чернел зрачок, холодный и чужой, он разливался из середины глаза в оранжевую радужку как молоко в кофе, словно принадлежал другому существу. С первого дня она была отброшена, отвергнута. — Проклятая, — говорила мать, отводя взгляд. — Грех, — шептал отец, сжимая в ладонях амулеты. — Она родилась не нашей, — шипела бабушка, сворачивая защитные свитки. Когда она появилась на свет, никто не хотел называть ее. Имя — это признание, имя — это то, что делает человека частью рода. Но для "этого существа" не нашлось достойного "названия". — Хадзуре, — равнодушно произнесла мать, заворачивая ее в ткань, как ненужную вещь. Её имя было шепотом отвержения, клеймом из четырёх иероглифов: 外れ (Хадзуре). Оно звучало как эхо пустоты, как отголосок того момента, когда её появление в мире было воспринято как досадная ошибка. Брак. Изгой. Та, что должна была исчезнуть, не оставив и следа. Они не убили ее — это было бы слишком милосердно. Вместо этого они сделали вид, что ее не существует. Ее кормили объедками, пинками загоняя в угол, когда кто-то из родственников спускался в подвал. Если она смотрела в глаза, ее били. Если она говорила, ее били. Если она плакала... ее били еще сильнее. Время перестало существовать. День сменял ночь, но для нее не было разницы. Лето сменялось зимой, но холод никогда не покидал ее тело. Она не помнила, когда впервые захотела смерти. Но точно помнила момент, когда осознала: смерть — это ее единственный выход. Когда она в очередной раз проснулась на жестком каменном полу, голодная, с застывшей кровью на губах, когда ощупала рукой острый камешек и поняла, что его вполне хватит, чтобы разорвать себе кожу... она подумала, как было бы просто исчезнуть. Только вот ей даже этого не дали. Когда мать в тот день спустилась вниз, до нее тут же дошло, что Хадзуре пыталась сделать. И впервые за долгое время в глазах женщины мелькнула не пустота, а что-то похожее на панику. — Даже не смей, — прошипела она, выхватывая камень. — Ты не умрешь так просто. Не потому, что она переживала. А потому, что самоубийство Хадзуре запятнало бы их род. Потому что даже в смерти она не должна была быть свободной. — Живи, как тень. Как грязь. Как ошибка. Живи и помни, что ты — ничто. После этого они стали следить за ней сильнее. Оставляли меньше острых предметов. Больше запирали. В их глазах она уже не была человеком. Лишь проклятым отголоском того, что они не могли стереть. Но конец пришел не по ее воле. В тот день дом готовился к поездке. Все собирали вещи, переговаривались в коридорах, проверяли инструменты — ведь совсем скоро они должны были отправиться на собрание с другим знаменитым родом мастеров кото. Хадзуре слышала обрывки голосов сверху, шорох одежды, скрип половиц. Но внезапно все замерло. Сначала был запах. Теплый, густой, пропитанный железом. Словно ночь сама разорвалась и окрасилась кровью. Потом пришли крики. Вопли, полные страха, ужаса, боли. Звук рвущейся плоти. Что-то двигалось наверху. Что-то неведомое, живое. Шаги. Тяжелые, рваные, с хлюпающим эхо. Шуршание когтей по дереву. А затем — тишина... Она была пугающей, неестественной. В ней не осталось ни звука, ни дыхания жизни. Даже сырой подвал, всегда наполненный шорохами насекомых и каплями воды, замер. Хадзуре смотрела в темноту, пытаясь осознать — что-то изменилось. И впервые в жизни в ее груди разлилось странное чувство. Не страх. Не облегчение. Пустота. Что там черт возьми произошло? Может все ее мучители мертвы? Должна ли она радоваться? Должна ли бояться? Она не знала. Она просто сидела, вцепившись пальцами в холодный каменный пол, пока внутри не вспыхнула новая мысль. Стоит ли ей выйти? Или послушать сквозь дверь на намеки опасности для нее? Слабые руки дрожали, но она все же оперлась о стену и с трудом поднялась. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, в глазах темнело. Каждый шаг был пыткой. Но ей нужно было знать. Что произошло? Почему так тихо? Она сделала еще один шаг. Еще один. Мир плыл перед глазами, темнота сгущалась в углах сознания, но она не могла остановиться. Дверь. Она почти дотянулась до нее, почти приложила ухо к дереву, но в тот же миг колени подогнулись. Сил не осталось. Она рухнула на пол, не чувствуя собственного тела, и в последний момент перед тем, как провалиться в забвение, услышала тихий, почти задумчивый голос. — Это ребенок?