Charles & Pancakes (or: One Way to Show Affection)

Макс щурится лучам солнца, которые умудряются пробиться сквозь толстые шторы, и недовольно мычит, вырванный из сна, такого сладкого и невинного, что даже не верится, что этот сон принадлежит ему, Максу, жизнь которого была далека от чего-то подобного, и лишь недавно, за последние пару-тройку месяцев она стала чем-то даже лучшим, чем сон. Макс машинально, даже не соизволив открыть веки, тянется рукой в поисках тепла и утренней ласки, к которой он так привык и, признаться честно, от которой был зависим, раз она всегда под боком… И которой исключительно в это утро там не было. Парень разочарованно стонет, ощущая под ладонью лишь холодные простыни. Ну вот, хорошее утро было благополучно испорчено, и теперь вместо того, чтобы понежиться ещё добрых полчаса в кровати, придётся вставать, искать виновника происшествия и требовать вернуть своё доброе утро. Макс громко зевает, спускаясь вниз по ступенькам. Его слух улавливает негромкое мычание и неразборчивые слова, кажется, на французском. Парень застыл на какое-то время, вслушиваясь в незамысловатые мелодии и родной голос, доносящиеся из кухни. Когда Ферстаппен пошёл на звук, то был ошеломлен ещё и картиной, которая шла в комплекте к приятным звукам и придавала им особый шарм. На пороге кухни тот снова завис, расплываясь в счастливой улыбке и позволяя себе ещё немного полюбоваться этим редким зрелищем до того, как он войдёт и нагло разрушит момент. В груди щемит, распирает от переполняющей парня любви и эмоций, он даже на секунду теряется, не понимая, куда себя деть, ведь обычно интровертный и довольно скупой на эмоции Макс никогда раньше не чувствовал столько всего и сразу до появления одного человека. Гонщик редбулла тихо подкрадывается сзади, жестом показывая Лео, лежащему в лежанке, вести себя тихо, и аккуратно обвивает пальцы вокруг изящной талии. Шарль вздрагивает и поворачивает голову к Максу, расположившему свою на его плече. – Ты чего? Будто приведение увидел, – произносит тот с лукавой ухмылкой, стоит Шарлю снять наушники, – доброе утро, Шарли, – он целует в шею, проводя кончиком носа на месте поцелуя. – Доброе утро, моя любовь. – Шарль накрывает руки Макса своими, прижимается тесней, – ты чего так рано встал? – он бросает взгляд на часы, показывающие 7:00. – У меня тот же вопрос к тебе, Шарли. Какого хрена ты так рано встал? Мог бы хотя бы поцеловать... – Шарль не может сдержать тихий смех с перефразировки вопроса и в целом с недовольного ворчания парня, который ещё для более убедительного виду надул губу, как ребёнок. – Ну, во-первых, – Леклер разворачивается в его руках, – я встал рано, чтобы сделать тебе сюрприз, – говорит он с улыбкой, убирая пряди со лба возлюбленного и, прежде чем он успевает что-то ответить, Шарль добавляет, – и, во-вторых, с чего ты взял, что я тебя не целовал? — его улыбка шире и лукавее, он наклоняется и чмокает в губы, слегка прикусывая нижнюю, – ты слишком крепко спал, чтобы знать это, – Макс таял, и, если бы не руки, обнимающие за талию, он бы наверняка уже растекся по полу. Он наконец получил свою утреннюю дозу пары щенячьих глаз, которые смотрели на него с таким теплом и безграничной любовью, что в Ферстаппене просыпался иррациональный собственник, желающий запереть Шарля от всех на свете, не выпускать из своих рук никогда, чтобы касаться мог только он, чтобы взгляд этих изумрудных полных нежности глаз был направлен только на него, чтобы только он был причиной всех этих хихиканий и искренних улыбок, его, его, его... Всё это полностью принадлежит и должно принадлежать Максу Ферстаппену. Но в запирании Леклера совершенно нет нужды, он и так весь его, даже сам Шарль не отрицает это, в очередной раз ловя себя на мысли, что с Максом он ведёт себя совершенно иначе, иногда странно даже для себя. Если проявлять тактильность и заботу к возлюбленному для Шарля в порядке вещей, то вот готовить... Для него это что-то из разряда фантастики. Первая часть предложения доходит до потерявшегося в этих нежных поцелуях и объятиях Ферстаппена не сразу. – Что за сюрприз? — спрашивает Макс, едва ли не мурчит. Он ударяется лбом о плечо парня, пряча наверняка красное от смущения лицо, потому что, чёрт бы его побрал, он физически не выдерживает этот взгляд. – Ну, я думаю, раз ты его испортил, я ничего не потеряю, если скажу, – отвечает Шарль, тихо хихикая со смущенного парня в его руках, не имея понятия, чему тот смутился, — в готовке я не силён, поэтому решил приготовить тебе простенький завтрак в виде панкейков, – смеётся уже с того, как же нелепо это звучит, о внешнем виде он вообще и заикаться боится. Это была катастрофа вселенского масштаба: сначала долго не мог понять, как включить плиту, даже гуглить пришлось. Потом случайно задел локтем стакан с мукой, полетели оба, мало того, что он разбил стакан в дребезги и рассыпал муку, так он её ещё и водой отмыть пытался, это будет уроком на всю жизнь. Затем ко всему этому обнаружил, что муки совсем чуть-чуть осталось,​следовать по граммовкам из рецепта ну никак не получится, но поленился идти в магазин, недавно вообще вернувшись оттуда, заранее закупившись необходимыми ингредиентами. Поэтому сделал тесто из того, что осталось. О чем очень пожалел, тесто было очень липким, да и в принципе панкейки тяжело было назвать панкейками... Может быть, ситуацию можно было бы исправить... Если бы Леклер не налил молока по рецепту, когда муки в два раза меньше. Он уже 20 раз проклял себя и эту тупую идею порадовать Макса, которая вообще не пойми откуда взялась у Шарля, у которого никогда к готовке душа не лежала, в детстве ему вообще запрещали переступать за порог кухни, боясь за её сохранность (и за среднего сына тоже), и теперь, скорее, он больше страшно разочарует парня испорченной кухней, чем обрадует. Но Шарль кое-как справился, успел отмыть полы и стены, перемыть посуду (и не разбить её) и даже пожарить три подгорелых панкейка до прихода Макса. – Кстати о готовке, я чую запах горелого, – выглядывая из-за плеча и принюхиваясь, произносит Макс. – Что? – Шарль не сразу понимает, о чем парень говорит, задумавшись, но, когда до него доходит... – Блять! – громко ругается и, выскользая с объятий, мчит к плите, в панике забывая, как её выключить. Тогда Макс тяжело вздыхает и подходит сзади, выключая её одним движением руки и наблюдая за тем, как Леклер отчаянно пытается отодрать несчастный панкейк от сковородки. Это выглядело скорее жалко, нежели смешно или мило, но тот факт, что Шарль, никогда у плиты не стоявший, решился приготовить что-то для него, невольно вызывало у Макса нежную улыбку. Макс прижимается теснее грудью к спине возлюбленного и помогает тому с панкейком. Шарль тяжело вздыхает и поворачивается лицом к Максу – Макс, прости... Я всё испортил, – говорит тихо, почти шёпотом, боится, что расплачется, если скажет громче. А Макс всё видит, слышит и чувствует, именно поэтому он тянет Шарля к себе и обнимает за плечи, тихо приговаривая: – Шарли, ну ты чего... – Макс кусает нижнюю губу, ощущая, как Леклер кладёт свою голову на плечо и ощущает себя беспомощно в этой ситуации, он не понимает, какие слова ему лучше подобрать, чтобы успокоить парня и не задеть его. И тут Макс отстраняется немного, чтобы лицо Шарля было в его поле зрения, и спрашивает поддразнивающим тоном, улыбаясь лукаво, – как тебе вообще в голову пришла идея с готовкой? – он издаёт смешок и внимательно наблюдает за реакцией партнёра, который, напротив ожиданиям Макса, лишь улыбается, уловив игривый настрой. Но как только Шарль задумывается над ответом, его лицо вновь становится серьёзным, нахмуренные густые брови свидетельствовали о высшей степени задумчивости. Будто Шарль сам задавался этим вопросом и пытался найти на него ответ. – Ну, в основном ты готовишь для меня, даже после тяжелого рабочего дня, когда сильно устаёшь, – задумчиво произносит Шарль, взгляд опущен и направлен куда-то в сторону, вызывая у Макса нестерпимое желание обхватить пальцами подборок и заставить посмотреть на себя, но мысль даже не успевает обосноваться у него в голове, когда Шарль поднимает, наконец, глаза и смотрит на него, добавляя с мечтательной улыбкой: – Поэтому мне просто захотелось отплатить тебе взамен за заботу, – Ферстаппен соврёт, если скажет, что слова парня не вызывают у него негодование... С чего он вообще взял, что должен отдавать что-то взамен? Макс делает это потому, что любит Шарля, он никогда не ожидал от него того же, просто наблюдать, с каким блаженством на лице Шарль поедает его блюда, более чем достаточно. Поэтому Макс прикусывает язык, чтобы ненароком не сказать чего-то лишнего, и, замечая, что Шарль смотрит на него, сканируя его реакцию и наверняка ожидая ответ, лишь фыркает и обхватывает ладонями лицо парня, короткая щетина покалывает пальцы. – Шарли, всё хорошо, это же просто еда, – уверяет он, целуя в лоб в подтверждение своих слов. А затем уголки его губ поднимаются в игривой ухмылке, и он добавляет, – просто в следующий раз когда захочешь отплатить мне чем-то, заплати тем, в чём ты лучше всех, – Шарль не сразу догоняет, моргает в недоумении, пока мозг усердно старается понять, что же Макс имел ввиду... Кажется, Шарль здорово так стрессанул над этими панкейками, что даже мозг перестал нормально функционировать. Макс не может сдержать тихого смешка, когда брови Леклера сдвигаются всё больше к переносице, а на лбу показываются очаровательные морщины, пока он старательно пытается понять. Тогда чемпион решает облегчить парню задачу: он медленно, совсем незаметно для задумчивого парня, скользит ладонями вниз по спине, ненавязчиво забираясь пальцами под футболку и касается тёплой кожи, пытаясь таким образом намекнуть. Но когда от партнёра ни следует абсолютно никакой реакции, он даёт следующую подсказку: льнет ближе и слегка сжимает зубы вокруг нежной кожи на шее, не желая делать больно или ставить метку, лишь привлечь внимание. И это сработало на ура: Шарль, который всё это время смотрел будто сквозь него, вздрагивает от неожиданности и наконец фокусирует свой взгляд на парне, вскинув бровь, мол, «что за чёрт только что было Макс?», а Макс не отвечает, лишь с улыбкой наблюдает за сменой эмоций на любимом лице, как недоумение сменяется осознанием в его широко распахнутых лесных глазах... За которым следует собственное «ой», когда в плечо возмущенно толкает чужая рука. – Это совершенно не смешно, Макс! Я серьёзно! – толчок был не настолько сильным, чтобы навредить, но достаточно, чтобы Ферстаппен отшатнулся назад, выпуская Шарля из объятий и придерживаясь за ушибленное место. – А кто сказал, что я не серьёзен, – в противовес резкой боли и своим же словам, он не может сдержать улыбку, – я пытаюсь сказать, что есть множество других вещей, в которых ты хорош и которые показывают твою любовь и благодарность. – когда черты родного лица смягчаются, улавливая суть, Макс делает те пару шагов, которые разделяли их и чмокает в губы, поглаживая щёку большим пальцем, – тебе совершенно не обязательно следовать моему языку любви, чтобы показать это. Ты можешь и показываешь это по-своему, – и снова целует, но в это раз подольше: аккуратно прихватывая мягкие губы своими в мягком, трепетном поцелуе. Когда он отстраняется, чтобы перевести дыхание, Шарль прячет своё лицо в изгибе шеи и раздражает чувствительную кожу горячим дыханием: – Я больше никогда в жизни не подойду к плите, – Макс чувствует, что парень улыбается ему в шею и сам хихикает, честно стараясь игнорировать горячее дыхание на его коже и оставаться в здравом уме, – я чуть не разнес твою кухню, – бубнит он, слыша, как Макс громко смеётся с его слов. – Во-первых, нашу кухню, Шарль. – ставит акцент на местоимении, в который раз напоминая, что в этом доме всё общее, – во-вторых, я бы не сказал, что всё настолько плохо, — оглядываясь вокруг на чистую до блеска кухню, даже чище такой, какой Макс её помнил. – О-о-о, я знал, что ты так скажешь, – тянет Шарль, выглядывает в поисках телефона, который лежал на столешнице, – поэтому я сделал фото-доказательство, – отстраняется и берёт телефон. Прежде чем Шарль успевает открыть галерею и показать фото Максу, тот закатывает глаза и тяжело вздыхает, а на фото он лишь слегка мотает головой, приподнимая уголки губ. Его парень любит порой раздувать из мухи слона. Эта кухня была и в более критическом состоянии, чем скомкавшиеся тесто на полу, чуть заляпанные стены, гора грязной посуды и дымящая сковорода. – Шарли, это называется неуклюжий, а не «неспособный к готовке». – Это одно и тоже! – Хэй, хэй, успокойся, – Макса уже не на шутку пугает то, что Шарль принимает тему о приготовлении еды слишком серьёзно, настолько, что того аж потряхивает. Поэтому он аккуратно выхватывает из рук телефон, откладывая его, и берёт руки Шарля в свои, – давай так, — выдыхает Макс, – приготовим что-то вместе? Тебе так будет спокойнее? – губы парня растягиваются в улыбке, он согласно кивает, — хорошо, тогда я пойду быстро в душ, переоденусь, и приступим, – он напоследок целует руки Шарля и направляется в сторону ванной, из груди вырывается тяжёлый вдох. Не так Макс хотел провести утро. Но, с другой стороны, всё оказалось не так уж и плохо. Они просто замечательно провели время вместе. Ферстаппен находит кукурузную муку и кладёт её на столешницу, комментируя: — Ну, это, может, не совсем то, что нам нужно, но если другого варианта у нас нет, то пойдёт… – У тебя всё это время была другая мука? – Шарль стонет отчаянно и накрывает лицо рукой, – почему я её раньше не заметил... – Потому спать нужно было, ты... – Макс треплет кудряшки возлюбленного, переходя на другую сторону за ситом и посудиной, но фразу не заканчивает, даже не знает, какое слово лучше подобрать, Шарль был для него всем и сразу: и котёнком, и щеночком, оленёнком и многими очаровательными существами, потому что Шарль был одних из самых очаровательных, которого Макс когда-либо видел и ещё увидит, не в обиду его котам и Лео. Но слова так и остаются мариноваться в голове, ожидая, когда Макс, не привыкший к ласковым прозвищам, всё же найдёт в себе смелость озвучить их. Пока Макс ловко управляется с мукой и с другими ингредиентами, Шарль наблюдает восхищенно за каждым его движением. Макс на кухне – одно из самых любимых и завораживающих зрелищ Шарля. И он даже не пытается скрыть свою заинтересованность, откровенно пялится на перекаты мышц на руках, неосознанно облизываясь, периодически его взгляд поднимался к сосредоточенным чертам лица, затем снова опускался на руки, на его тонкие пальцы, ловко удерживающие венчик, всё было таким вкусным, что взгляд не знал, за что зацепиться. Да, это правда, парень был очень сосредоточен и полностью погружен в своё дело, но это не значит, что он не заметил этого всего, тихо умирая от смущения, пока внешне старался сохранять лицо. Обычно Макс любил внимание, но не когда твой парень смотрит на тебя так... Это было чересчур для него. Через какое-то время он таки сдаётся, ухмыляясь себе под нос, затем, разворачиваясь на пятках, встречается с парой зелёных глаз: – И долго ты собираешься пялиться, или всё-таки поможешь? – смеётся он, когда парень чуть подпрыгивает, то ли из-за того, что залип, то ли из-за того, что его поймали на горячем, Макс предполагает, оба. – Аа... Да нет, я буду только мешать, поэтому я лучше постою здесь – колеблется Леклер, вполне довольный своей ролью «зрителя» в этой задаче. – Ну же, какая же это совместная готовка, если больше половины работы сделал я, – Макс тянет его к себе за руку, устраиваясь сзади и кладёт парню в руку венчик – Макс… Я не думаю, что это хорошая идея, - продолжает упираться Шарль, вспоминая, как после подобной процедуры все стены были в этой субстанции, – Я тебе помогу, – Макс обрывает все сомнения партнёра уверенными словами и своей рукой на его собственной, не забывая воспользоваться моментом близости, чтобы поцеловать в щёку. Готовить вместе оказалось очень весело и легко, Шарль сам невольно начал наслаждаться процессом, подхватывая шкодливое настроение возлюбленного и нарочно притворяясь, что он не может чего-то сделать, чтобы крепкие руки лишний раз прикоснулись с особой аккуратностью и точностью, направляя на правильный путь, но Шарль думает, что где-то они точно свернули не туда, когда эти прикосновения становились более частыми и.. Неприличными, явно переходя границу обычной непринуждённой готовки, а сам Шарль с трудом мог сконцентрироваться на чём-то другом, кроме.. Рук, бесстыдно гуляющих по всему телу. — Макси, серьёзно.. Я спалю квартиру, если ты сейчас же не прекратишь.. – тихо выдыхает Леклер, всеми силами стараясь не поддаваться на провокации и переворачивая его третий идеальный панкейк. Макс смеётся хрипло и низко, явно хочет добить, и Шарль убеждается в этом окончательно, когда он этим низким голосом и лисьей ухмылкой отвечает: — Что прекратить, Шарли? – он целует в шею в качестве похвалы. Он прекрасно знает, о чём Шарль просит, но не может исполнить его просьбу, руки больше не подлежат его контролю, Ферстаппен больше не отвечает за себя и реакции своего тела. Только сейчас в полной мере он может понять партнёра, откровенно пялящегося на него ранее, ведь в этом действительно есть что-то магнетическое, притяжение, притягивающее не только взгляд Ферстаппена, но и руки. Гонщик и сам не понимает, в какой момент его дурашливое настроение переросло в нестерпимую жажду, жажду к прикосновениям, жажду к самому Шарлю Леклеру, и уж не может припомнить в какой момент она взяла над ним контроль. – Это, – одной рукой Шарль кладёт готовый панкейк на тарелку, а другая прикасается к руке, лежащей у себя на животе, кончики пальцев которой уже залезли под резинку шорт. – Мне показалось, тебе нравится, – шепчет Макс на ухо, помогая вылить порцию теста на сковороду, накрывая руку, удерживающую миску, своей, а другой удерживая сковороду. Для Шарля настоящее мастерство то, как Макс, полностью увлеченный им, Шарлем, умудряется внимательно следить за его действиями и готов в любой момент подключиться, если видит, что у того затруднения. А затруднения у Шарля таки присутствуют, затруднения функции мозга благодаря самому же Максу. – мне.. Чёрт, Макс. — Шарль выходит из себя, быстро разворачивается в руках и молится, чтобы он не забыл снова про плиту, – я тебя сейчас свяжу, если не уберешь руки, – рычит он. Его начинает раздражать такое небрежное отношение к такому важному и серьёзному делу, заняться которым предложил ему сам же Ферстаппен, который противоречит глаголу «помогать» делая так, что мысли Шарля как пчелы в улье... Беспокойно жужжат. – Ого.. Мне нравится, продолжай, – тянет Макс восторженно, напротив грозному тону парня, загораясь идеей – Знаешь же, как тяжело мне сконцентрироваться, когда... – начинает возмущаться Шарль, раздражённо размахивая руками, но теряет дар речи, встречаясь с чистыми, как небо, глазами, горящие энтузиазмом и чем-то ещё более тёмным, и тогда до гонщика феррари доходит, что он сказал. — Когда что? — улыбается Макс, невольно облизываясь от картинок, всплывающих в голове. Было уже поздно, ущерб нанесен, слова были услышаны и представлены в действии. – Когда ты так меня касаешься, когда так смотришь и говоришь таким тоном, я схожу с ума, —Шарль не выдерживает, выпаливает на одном дыхании, простонав отчаянно, шагая назад, когда крепкая грудь напирает на него, вынуждая двигаться противоположном направлении. – Ох, я тоже, малыш, я давно уже сошёл с ума, — обращение непривычно легко срывается с языка, удовлетворяя внутренности приятным теплом и уже знакомым Максу чувством: любовью. Макс льнет ближе к Шарлю, который смотрел на него так, будто увидел летающий болид и, не дожидаясь, пока он что-то прокомментирует, что он обязательно может сделать позже, Макс накрывает его губы своими, выключая плиту. Панкейки подождут, а Макс больше не может ждать.