🪖Сталь и соль🍲

Столовая превратилась в эпицентр идеологического безумия. Или, если сказать романтичнее, зал для свадебного пира счастливой Маргариты Подгорной. Воздух гудел от голосов, смешавшихся с треском бумажных голубей, которых невеста, как безумный режиссёр, кидала в рабочих. Она стояла на столе, облачённая в платье из кумача. Словно статуя, завёрнутая в огромное знамя. На груди белели вышитые голуби — один клевал звезду, другой нёс в клюве ленту с надписью «Миру мир!». С потолка свисали лозунги, склеенные из газетных вырезок и прокуренных обоев: — «Любовь — это труд!» — болтался плакат над дверью, задевая проходящих за шевелюры и лысины. — «Семья — это ячейка социалистического общества!» — трепетал плакат над котлом, уже забрызганный жиром. — «Супружество — это высшая форма соцсоревнования!» — едва держался плакат на ржавом гвозде, грозя рухнуть на голову жениху. Семён Игнатьевич Плюшкин, скромный бухгалтер с лицом, напоминавшим мятый пирожок с картошкой, сидел в углу. Его галстук с портретом юного Ленина съехал набок, а пальцы, липкие от пота, безуспешно пытались застегнуть пуговицу на воротнике. Он напоминал школьника, которого заставили играть главную роль в агитспектакле. — Ты что, слоновью ногу везёшь? — Маргарита рявкнула на грузчика, еле волочившего торт в форме домны. Шоколадная труба кренилась под весом бисквитных «заклёпок», а кремовый дым изо рта печи напоминал пену изо рта эпилептика. — А я думал, это торт. — пробормотал грузчик, едва удерживая конструкцию, с которой сыпались крошки, словно пепел провального плана. — Это торт-метафора! — Маргарита швырнула в него бумажным голубем, который застрял в его волосах, как абсурдный аксессуар. — Чтоб все видели: наш брак крепок, как заводская сталь! Демьян, поставленный во главе банкета, стоял у стола с видом циркача, готового поджечь всё к чёртовой матери. На груди у него болтался фартук с вышивкой «Хозяюшка пятилетки», а в руке он сжимал половник, как саблю. — Кулинарная пятилетка начинается! — провозгласил он, стуча половником по столу. — Три дня — три подвига! На столе красовались «шедевры»: Холодец «Единство классов» — мутная желеобразная масса, в которой плавали куски мяса, похожие на обломки баррикад. Сверху — узор из свёклы в виде серпа, кривого, как судьба кулака. Сельдь под шубой «Пролетарская солидарность» — слоёная громадина, где вместо майонеза блестел машинный жир, а морковь была выложена в виде звезды, напоминавшей след от сапога на снегу. Напиток «Шампанское трудового народа» — мутная газировка, шипевшая, как партийные собрания. В ней плавали пузырьки, пахнущие аптечным спиртом и тоской. — Ты это пробовал? — Алексей тыкал вилкой в холодец, который дрожал, словно боялся признаться, что он несъедобен. — Я ж не враг себе, — Демьян подмигнул, доставая из-за пазухи бутылку коньяка с этикеткой «Спецзаказ для номенклатуры». —Это для показухи и гостей. А наше угощение будет после. * Ковалёв, незвано явившийся на праздник, восседал рядом с Феодосией Петровной. Его пальцы сжимали пряник с портретом жениха, на котором Семён Игнатьевич напоминал испуганного хомяка. Взгляд Ковалёва, буравивший Маргариту, выдавал смесь презрения и насмешки — будто он видел в этой пародии на свадьбу угрозу своим тайным планам. — Брак без любви — это в чистом виде профанация! — громко заявил он, откусывая от пряника так, что голова жениха исчезла в его рту. — А брак по любви — это буржуазный пережиток! — парировала Феодосия Петровна, заливая рюмку «шампанского» в горшок с пальмой. Растение, пьянея на глазах, склонило листья, будто соглашаясь с её словами. В углу, под портретом Сталина, Наташка пыталась спасти грузчика от бумажных голубей, запутавшихся у него в волосах. Семён Игнатьевич, тем временем, незаметно сливал «шампанское» в вазу с искусственными гладиолусами, которые постепенно розовели от алкоголя. А Демьян, наблюдая за этим цирком, шептал Алексею: — Гляди, принц, скоро они начнут петь гимн вместо марша Мендельсона. — У них уже есть марш, — Алексей кивнул на Феодосию Петровну, которая барабанила тростью по столу, выбивая ритм «Интернационала». Столовая гудела, как улей, где вместо мёда текли спирт, пот и безумие. И где-то в этом хаосе, меж лозунгов и холодца, рождалась новая легенда завода — о свадьбе, которая стала символом эпохи, где даже любовь измерялась процентами от плана. * Свадебный обряд провели по «красному уставу». Столовая дрожала от гула голосов, когда Феодосия Петровна, в роли «красной свахи», выстукивала тростью ритм на металлическом подносе. На импровизированном алтаре вместо икон висели портреты Маркса и Энгельса, украшенные бумажными гвоздиками. — Товарищи! — её хриплый голос перекрыл гул. — Объявляю бракосочетание по статье 12-ть «Устава морального кодекса строителя коммунизма»! Маргарита в фате из марли с вышитыми серпами и молотами, держала в руках не букет, а миниатюрное знамя. Семён Игнатьевич, бледный как мел, стоял рядом, поправляя очки, которые сползали от пота, градом катившегося по лицу. — Вместо венчания — вручаем партбилеты! — Феодосия Петровна швырнула на стол две книжечки с потрёпанными обложками. — Читайте Ленина, а не молитвы! Жених и невеста взяли их дрожащими руками. Маргарита тут же сунула свой билет в декольте, а Семён Игнатьевич уронил свой в тарелку с селёдкой. — Теперь хором! — Феодосия Петровна взмахнула тростью, и все запели «Вихри враждебные». Рабочие, подвыпившие ещё до начала церемонии, орали так, что стекла дрожали. Маргарита, решив, что настало время для поцелуя, рванулась к жениху, но он столь же резво отшатнулся, и очки слетели с его носа прямиком в торт-домну. — Теперь вы — боевая единица! — Феодосия Петровна стукнула тростью так, что треснула тарелка. — Рекомендую план: трое детей к концу пятилетки! — Я… я… — Семён Игнатьевич поперхнулся компотом, выплёвывая вишнёвую косточку. — Он копит силы для выполнения плана! — Маргарита хлопнула его по спине с такой силой, что косточка влетела в декольте Феодосии Петровны, застряв между складками шали. — В моё время мужчины хоть в окопах храбрились, а не в компоте, — проворчала старуха, вытаскивая косточку. Наконец Демьян, как джинн из советской сказки, выкатил бочку с самогоном «Слёзы капиталиста». На этикетке красовался карикатурный Троцкий, сморкающийся в платок. — Кто не пьёт — тот саботажник! — он наполнил кружки, и жидкость, пахнущая ацетоном и тоской, распростанилась по столам. Феодосия Петровна, скинув шляпу, пустилась в пляс. Её трость взлетала, как сабля Чапаева, а сапоги стучали по полу, будто отбивая телеграмму в ЦК. — Яблочко, куда котишься? — запела она, кружась так, что юбка взметнулась, открывая шрам от пули 1921-ого года. Ковалёв, внезапно охмелевший, попытался обнять Алексея, спотыкаясь о спящего под столом Петровича. — Ты… ты как Стаханов в цеху… — бубнил он, едва не уронив Алексея в салат «Дружба народов». Тот еле вырвался из лап нетрезвого начальства, чтобы сразу попасть из огня да в полымя. Демьян прижал Алексея к стене, пахнущий самогоном, корицей и чем-то опасным. — Знаешь, как мне хочется, чтобы ты рвался ко мне, как Маргарита к супружеской пятилетке… — Демьян, тут люди! — Все пьяны, как коты после валерьянки , — цыган стащил с Алексея галстук, обмотав его вокруг своей шеи. — Держу пари, они подумают, что это перфоманс про рабочую солидарность. Их поцелуй длился ровно столько, сколько нужно, чтобы Феодосия Петровна разбила тростью бутылку «Слёз капиталиста» об пол. Осколки, брызги и крики «Горько!» слились в симфонию абсурда. Алексей успел заметить, как Наташка, краснея, прикрыла глаза Семёну Игнатьевичу, а Ковалёв, спрятав за пазуху пряник с портретом жениха, исчез в тумане табачного дыма. * На рассвете Семёна Игнатьевича нашли в котле для борща, присыпанного капустой, как снегом. — Подписал согласие на брак под угрозой расстрела! — всхлипывал он, вылезая наружу. — Она грозилась отправить меня на лесоповал за неуплату алиментов бывшей! Маргарита, в порванной фате и с подтеками туши на щеках, рвала марлю на лоскуты. — Предатель! Контрреволюционер! Ты даже пятилетку не выдержал! — Я… я люблю Наташку! — бухгалтер указал на девушку, прятавшуюся с веником за углом. Феодосия Петровна, составляя акт о «моральном разложении», вдруг расхохоталась, выронив пенсне: — В 1922-ом комиссар Смирнов так же кинул меня! Прятал любовницу в ящике с патронами. Говорил, это «секретный груз для революции»! А Демьян, разливая похмельный бульон с тмином, подмигнул Алексею: — Ну что, принц, глядишь, и нас ждёт свадьба? С фейерверками из динамита? — Только если без твоего холодца «Единство классов», — Алексей брезгливо отодвинул тарелку. — Это всё мелочи! — Демьян швырнул в котёл горсть лепестков, украденных из букета Маргариты. — Сделаю торт «Взрыв счастья». С фитилём вместо свечки! * Феодосия Петровна, уезжая в грузовике, заваленном казёнными чемоданами, оставила Алексею записку, написанную на обороте меню столовой: «Ваш отец был прав. „Сфера“ необходима советскому народу. Найдите лабораторию до того, как они превратят её в оружие. И берегите цыгана — он упрям, как мой первый муж.» Демьян прочитал записку, заглядывая через плечо, и сунул Алексею в рот леденец в форме сердца, липкий от сахара и иронии: — Не грусти. Поиграем в шпионов. С романтикой, взрывами и… — он достал из кармана Алексея ключ от лаборатории №3, — …с приключениями. А в столовой Наташка, гладя Семёна Игнатьевича по взъерошенным волосам, шептала: — Вы правда любите меня… или это план по выполнению брачной нормы? Но бухгалтер храпел, прижав к груди портфель с отчётами. Ему снились тихие канцелярские коридоры, где нет Маргарит, лозунгов и свадебных метафор. Только стук пишущей машинки и запах чернил — его личный рай в мире, где даже любовь измеряли в тоннах стали.