misunderstood

В прошлом году

ты закопал в саду мертвеца.

Дал ли он побеги?

Будет ли нынче цвести?

Как из ведра льёт. Плащ-то модный, кожаный и длинный, вот бы не путаться в подоле так часто, но чем не Тринити, а? Или Блэйд. Субон смеётся сам себе: мода модой, а в дождевике было бы здорово. Ловит стекающие с носа капли языком и топает ногой — где он катается и сколько уже можно ждать? Холодно, но мысль, что он согласился подбросить его до клуба, вводит его в транс, в такую дрожаще-сладкую эйфорию, которая только снится юзерам мдма. От вида подъезжающей машины челюсть заходится тремором, и Субон бежит со всех ног, брызгая лужами, прыгает внутрь и трясёт мокрой пергидрольной башкой, заставляя водителя недовольно нахмуриться. — Хуя вынарядился, — он выкручивает управление одной рукой и делает динамики потише. — Старался, — Субон расплывается в самой, на его взгляд, соблазнительной улыбке, на какую он способен, и очень надеется, что факт, что он крутился перед зеркалом в течение двух часов из-за того, кто за рулём, не слишком очевиден. — Do you like it? — Вэри, — причина долгих сборов посмеивается, и он сдерживается, чтобы не дать себе пять и, довольный, достаёт из кармана одноразку. Кое-кто сразу морщит нос: — Послушай, это уже неуважение и ко мне, и к себе. — Ты просто ненастоящий, Намсу, — тайно он ждёт, когда Намгю его исправит, но тот пропускает это мимо ушей — либо привык, либо его разгадал. — Чего? — Ненастоящий курильщик. — А, ну да: «это всё ненастоящее, это всё понарошку», — Субон затягивается снова и припадает к нему поближе, насколько позволяет ремень, старается выдохнуть дым прямо в лицо, раздразить ещё больше: — Какая гадость, Субон, что дудка твоя, что ты. — I’m not even joking, — улыбку на его лице сменяет резкая серьёзность. Так часто бывает — он впадает в глубокие раздумья внезапно, непрошенно. Намгю не успевает закатить глаза, чувствуя надвигающуюся бессмысленную философию, как он продолжает: — Я курю, потому что у меня зависимость, ты — потому что любишь выёбываться, да и в свои зависимости не погружаешься. Подожди фыркать, let me explain, look: у тебя это образ, ну знаешь, девочкам нравятся загадочные, да ещё и сигаретой, damn… Намгю всё таки фыркает: — А тебе нет? — ухмыляется, явно намекая на время, проведённое вместе то в его кабинете, то в толчках, то в этой самой машине. — Засчитано, baby, — он безучастно подмигивает, не время объяснять, сейчас не об этом, — только here is the дилемма: курить хочется до дрожи, до чесотки в лёгких, но на улице ливень, и поджигать желанную cigarette — бессмысленная расточительность. Что делать прикажете? — Подождать прикажу. — Во-о-от! That’s what I’m talking about! — Субон скалится меланхолично, в меру обречённо: — Вот мы тебя и вычислили. Настоящие курильщики терпеть не умеют, — и его губы снова касаются одноразки, выдыхая приторно-химозный дым. Он отворачивается совсем ненадолго, потому что тишина накаляет пространство салона, и Субон быстро пытается сообразить, как сдержаться и не залезть к Намгю на колени. — Намгю… — он зовёт его по имени, даже не допуская игривую ошибку, и Намгю давно уже в курсе этой темки — сейчас взбаламошный будет просить. — Чё? — ждать не приходится. — А конфетки… есть с собой? — Недолго фраер танцевал, — растягивает, готовясь поиздеваться, но Субон цепляется за его правую ногу и завывает протяжное «плисплисплис». Давит на мозг ужасно, и Намгю кивает в сторону бардачка. Нога остаётся без внимания, и длиннющие пальцы уже скользят по зиплоку. — Платить кто будет? — Ох, baby, я думал, you know, — Субон скалится совсем уж по-дебильному, тянет щёку языком и играет бровями, бегая взглядом то вверх, то вниз. — Боже, блять, полупокер ты несчастный, налик гони, а то вылетишь отсюда, — несчастный полупокер заливается смехом. Он останавливается прямо у входа в клуб, чтобы красавице было удобнее. Красавица старается элегантно вылезти из машины, но вновь путается в плаще и спотыкается, чудом удержавшись за дверь. Оборачивается слишком пафосно даже для него — Намгю снова в курсе, что будет дальше. — See you, my guy. And I know you love me, — язык высовывает. — Ага, юр мани.. это.. лав зем дипли. — Love it. Money в единственном числе, darling. А deeply это уже я тебя буду. И gently. So don’t worry. — Да съеби ты уже, дай припарковаться, — Намгю клацает зубами, и Субон бесповоротно, безвыходно влюблён.

***

О том, что он будет кататься в одной тачке со своим барыгой, Субон и мечтать не мог. Он помнит их встречу. Желание было уродливым, невыносимым и непрекращающимся. Приняло форму парня у барной стойки на выступлении в клубе. Позже — стало двумя руками, которыми он обвил его талию. Сказать в чём дело было трудно, коктейль сшибал с ног: комбо адреналина, алкоголя, стимуляторов, эйфоретиков, а ещё вот просто его, промоутера блядского, его запаха, взгляда и движений. И он барыжничает, бля-я-я. Потрясывало Субона по-звериному, будто он добрался до добычи, изголодавшись по свежему мясу, и теперь скользил языком внутри ушной раковины Намгю, имитируя толчки и шепча всякие несуразности, нарочно делая в имени ошибку, чтобы показать, как это всё не имеет значения, чтобы остаться в реальности, быть начеку и не раствориться целиком. Наёбывал сам себя, короче. Теперь вот дуреет так сильно, что сводит скулы и пронизывает кости. У Намгю все руки в татуировках, половина залита блэкворком, но линии покоцанных вен не сделает ровными даже время, только, возможно, ампутация. Намгю — бывший нарик, настолько шарит в бизнесе, что думать хуёво про его товар просто некрасиво. Всё солидно, по фэншую, и Субона накрывает волной возбуждения от мысли, насколько тот пиздодельный. Плевать, что он почти и не знает о нём ничего — Намгю раскрывает ровно столько, сколько может заставить Субона задуматься, отчаянно цепляясь за собственное воображение. Это странная смесь удовлетворения и тревоги. Он чувствует, что вместе с этой жизнью грядет что-то безобразное, но Намгю тоже здесь, окружает его со всех сторон и приближается. Он не навязывает себя, этот образ жизни, не подавляет его, нет. Намгю опутывает, блять, и подчиняет. Таким, как он, возить бы наркотики в животе. А он, может, и возил, хуй его знает. Это, впрочем, совсем неважно, когда они сталкиваются взглядами в неоновой богадельне, и все шумы и раздражители меркнут. Субон не может объяснить, не может и сказать почему. Сказать не может ничего вообще. Может быть, это невозможно сказать, может быть, он, бля, просто тупой. Намгю смотрит на него так, будто он... Намгю смотрит на него так, будто хочет сказать, что он нужен ему, чтобы его заполнить, будто Субон, Танос, имя не важно — пустой сосуд. И он начинает верить, когда дни непрочитанных сообщений превращаются в недели.

***

У входа в квартиру Намгю он замирает, осязает обстановку и с чуждым для него волнением теребит зажигалку в кармане. Дверь открыта — предупредили, наверное, падлы. Отовсюду, забираясь в ушные раковины и текучей патокой расползаясь в черепной коробке, плавно затуманивая ощущения реальности происходящего, воркует Нина Симон. Субон еле передвигает ноги, старается идти ровно, уверенно. Он стоит спиной ко входу, но Субон понимает — знал, что он придёт. Что ж, скорее, приползёт, если продолжит так шататься. Обволакивает какой-то несносный стыд за то, что обул свои моднявые казаки с каблучком, и этот злосчастный стук разбивает мрачно-джазовую атмосферу. Возьми себя в руки, Субон, возьми-себя-в-руки, сука! — Смотрю на тебя и думаю, — Намгю не удосуживается повернуться к нему, кидает взгляд через плечо и… подмигивает? Показалось. — Ты за дозой пришёл ко мне домой? Серьёзно? Не верю. Субон замедленно моргает, в голове рой мыслей всё никак не может уложиться хоть во что-то цельное, пока кружится просьба — прострелите уже колени, чтобы упал и кричал, а не позорился, еле держась на ногах. И правда, нахуя, собственно, ты пришёл? Зачем через хуй пойми кого узнавал его адрес, чтобы причепать и стоять брошенкой в проходе? Man, ты в игноре почти месяц. — Ты на меня не смотришь, — дерзко, а? Да ничего не дерзко, ты свой голос дрожащий слышал, «тынаминянисмотриш»? Субон обречённо и быстро жмурится, пока Намгю ещё не успел наконец обернуться, и таки решается закопать себя окончательно: — Need you. Он вздыхает. У Субона, кажется, рвётся тромб, пока человек напротив собирается с мыслями и, наконец, подаёт голос: — Ты хороший мальчик, Субон, — клянётся, Намгю попросит — погавкает и высунет язык, — Тебе не нужно. Перестань искать внимания и любви там, где их быть не может. Не хочу я, блять, узнавать об очередных похоронах, — ну, это почти не ложь. Необязательно упоминать, что его заебали все эти околоторчки, открывшие в нём мессию и уверовавшие в праведность происходящего. С ними прикольно, когда эго выше крыши — особенно. Не прикольно — слышать о новом полукадавре в обоссанном блядушнике. Субон добрый, яркий и смешной, ещё и спик инглиш, в целом — толковый. Такому бы на сцену, точно не в квартиру, где Намгю пытался вызвать рвоту своему корешу, чтобы пидорас не подох. Он позволяет себе представить Субона иным: с изнемождённым лицом и запавшими, безумными глазами. Видит в нём образы других, вплетающихся в картину мерзости. Там нет ни прошлого, ни будущего, нос покалывает от застоявшегося запаха пота и гнили. Намгю себе жалость ампутировал вместо рук, и теперь сопровождает Субона на эвтаназию, словно мальчик — верный пёс, отслуживший своё в этом зловонном мире. Пора в лучший. Субон, тем временем, бросается к нему, обвивая кольцом рук. Как он рад! Как он счастлив! Намгю за него переживал! Боже! Теперь ведь и извиниться как-то нужно за сомнения! Он тычется носом в шею, тихо поскуливая от наслаждения, пускает язык в ход, и почти задыхается. — Я напиздел тогда, что ты ненастоящий какой-то, sorry. You’re the realest, бля буду. И прёт от тебя похуже, чем от герыча. — Ты не пробовал герыч, дурень, — замечает отрешённо, но Субон не слышит, падает на колени, псом ласкается, хватаясь за пряжку и бешено смотря снизу — я сделаю всё сам, приятно сделаю, просто дай прикоснуться. Намгю закатывает глаза и тащит его за плечи вверх, и у него почти получается — Субон хватает его за бока и валит их на пол, кидаясь зацеловывать щёки. Он вылизывает его лицо предельно неаккуратно, параллели с собакой опять так непрошенно лезут в голову. Трётся всем телом о другое, что под ним, вжимается пахом и дрожит, как в самом сакральном приходе. Субон причмокивает, посасывает, надкусывает, вгрызается — в этом внезапном порыве сожрать Намгю целиком, он не замечает, что тот лежит не двигаясь, деревянное тело пустило корни в пол, и только медленно подёргивается голова, пока хозяин позволяет делать всё, что Субон пожелает. — Ты любой хуйни лучше. Do you feel it? — Субон шепчет на выдохе, облизывая губы. Не услышав ответа, касается его лба своим и отстраняется, ища в глазах напротив своё отражение. Вместо глубины — пустота. Такая сквозящая и замшелая, что становится не по себе. Странная пустота. Будто того не заметив, Субон покидает реальность и пересекает границу, оказываясь на какой-то ничейной земле, где всё, что ему дорого, смысла не имеет. И внутри что-то болезненно жжёт. Человек, не познавший экстаза предательства, не знает об экстазе вообще ничего, так там говорится, да? Только Субон сам себе любовь выдумал, предавать здесь нечего. Некого. Боясь разбиться о постепенно открывающуюся правду, всё таки спрашивает: — Ты как? Молчит. Намгю — сухарь, огранённый наркотиками, кровью, взбухшими венами, пеной у рта, смертями. Ему никак. И курить хочется. Курение, видимо, единственное, в чём он настоящий.