Почему все одержимы этим Шэнем?

Пепел и железо I Лю Цинге был человеком долга. Чести. Железного кодекса, который он сам не мог нарушить. Но почему тогда, когда он видел его, когда слышал этот острый, как лезвие, голос, когда встречался взглядом с этими презрительно изогнутыми губами — всё внутри пульсировало жгучей, невыносимой жаждой? Почему он не мог перестать думать о нём? Шэнь Цзю раздражал его. Бесил. Доводил до ярости. Вызывал желание сломать этот холод, стереть его с его лица, заставить смотреть только на него, чувствовать только его. Но даже если бы он схватил его за горло, даже если бы прижал к стене, впившись пальцами в запястья, наклонился к самому уху и прошептал: — Прекрати. Шэнь Цзю бы только усмехнулся. И Лю Цинге знал это. Знал и от этого только сильнее стискивал пальцы на рукояти меча. Но меч уже не помогал. Даже после долгих тренировок, когда тело было уставшим, а руки — забитыми до боли, стоило закрыть глаза — и он видел его. Эти тонкие запястья, эти полные презрения губы. Как они бы раскрылись, если бы он… Лю Цинге резким движением проводит ладонью по лицу. Чушь. Его не должно это волновать. Но что-то в груди дрожит, пульсирует, жжёт — как болезнь. II — Ты меня преследуешь. Голос холодный, как осенний ветер, в котором ещё чувствуется яд лета. Лю Цинге медленно переводит взгляд. Шэнь Цзю стоит перед ним, спиной к стене, с таким выражением лица, будто вырывает из себя каждое слово, потому что они не стоят того, чтобы быть сказанными этому человеку. Лю Цинге молчит. Потому что это правда. Он и сам не понял, когда это началось. Но теперь, каждый раз, когда он оказывался в одном зале с ним, каждый раз, когда видел, как тот уходит куда-то один, — его ноги сами шли следом. Шэнь Цзю смотрит на него с презрением. Но не уходит. — Чего ты добиваешься? Тебя. Лю Цинге не произносит этого вслух. Он просто смотрит. И знает, что это злит Шэнь Цзю ещё больше. — Ты думаешь, я боюсь тебя? Шэнь Цзю делает шаг ближе. Он всегда был красивым, но сейчас, в этом гневном пламени, в этой ледяной ярости, он прекрасен настолько, что Лю Цинге хочется раздавить его. Придвинуть вплотную. Провести пальцами по этому гордому, высокому подбородку. Посмотреть, как в нём сломается ледяная надменность. Он сам не понимает, чего хочет больше — разрушить его или прикоснуться. Он делает шаг вперёд. Шэнь Цзю не двигается. Глаза в глаза. Два воина. Два огня, один — холодный, один — палящий. — Ты мешаешь мне, — тихо говорит Шэнь Цзю. Лю Цинге медленно поднимает руку. Касается его запястья. Осторожно. Осторожнее, чем он когда-либо касался меча. Но вместо того чтобы отшатнуться сразу, Шэнь Цзю замедляется на долю секунды. И этой секунды хватает, чтобы кровь в жилах Лю Цинге закипела. А потом Шэнь Цзю резко вырывает руку. И Лю Цинге не останавливает его. Он просто смотрит. Как хищник, что знает: добыча никуда не денется. III — Ты жалкий. Шэнь Цзю шипит это ему в лицо, когда Лю Цинге снова оказывается слишком близко. Как всегда. Как проклятая тень. Лю Цинге молчит. Он просто перехватывает его руку. Шэнь Цзю замирает. Горячая кожа. Напряжённые мышцы.  Он сильный.  Но Лю Цинге сильнее. — Отпусти. Голос твёрдый, но дыхание дрогнуло. Лю Цинге не двигается. Запястье под его пальцами бьётся, как птица, что не хочет быть пойманной. — Ты боишься меня? Голос у него глухой, низкий, грубый от желания, которое он не хочет признавать. Шэнь Цзю усмехается. — Нет. И это правда. Но тогда почему он дрожит? Лю Цинге сжимает пальцы чуть сильнее. Ещё немного, и можно будет… Но он отпускает. Шэнь Цзю делает шаг назад. На губах его всё ещё усмешка, но глаза больше не такие уверенные. Лю Цинге улыбается впервые за долгое время. Он понял. Теперь он знает.  IV Шэнь Цзю запирает дверь на засов. Его дыхание сбито. Он не понимает, что его больше злит — то, что Лю Цинге снова подошёл слишком близко … или то, что он не смог сразу уйти. Он всегда презирал таких, как Лю Цинге. Железных воинов, что жили по кодексу, смотрели на других сверху вниз и не знали, что такое боль. Но почему тогда этот человек — каждый раз — выводит из него эмоции, которые никто другой не мог вызвать? Откуда этот гнев? Этот холод? Этот страх, что он не сможет отвернуться, если Лю Цинге снова скажет ему смотреть? Шэнь Цзю закрывает глаза. Это неважно. Завтра всё будет, как прежде. Должно быть. V Лю Цинге не был человеком, который легко сдаётся. Он видел, как смотрел на него Шэнь Цзю. Как его взгляд дрогнул, как его дыхание изменилось. Как в нём что-то колебалось, как он пытался сопротивляться. И это было ошибкой. Потому что если бы он просто принял это, если бы сразу подчинился — всё могло бы быть проще. Но Шэнь Цзю всегда выбирал борьбу. И теперь, когда Лю Цинге чувствовал, что это уже неизбежно, когда желание уже съело его изнутри, когда каждое движение, каждый взгляд, каждый чёртов вдох этого человека сводил его с ума — он не мог позволить ему уйти. Не теперь. Лю Цинге не сразу осознал, в какой момент потерял себя. Когда начал следить за каждым его шагом? Когда начал подстраивать встречи так, чтобы оказываться ближе? Когда понял, что даже ночь не даёт ему покоя, что даже тренировки уже не могут вытравить этот голод? Или это случилось тогда, когда он решил, что ему всё равно, чего хочет Шэнь Цзю? Потому что он больше не мог ждать. Не хотел. Желание уже не просто жгло его — оно разрушало. Он должен был его взять. Пока тот не сбежал. Пока не исчез. Пока не стало слишком поздно. VI Когда Шэнь Цзю осознал, что всё кончено, было уже поздно. Лю Цинге не спрашивал. Лю Цинге не давал выбора. Лю Цинге решил — и это стало приговором. — Ты ведь знал, что всё к этому идёт, — его голос низкий, хриплый, опасный. Глаза Шэнь Цзю сузились, но Лю Цинге не дал ему ответить. Он склонился ближе. Слишком близко. Он чувствовал его дыхание. Чувствовал его тепло. Чувствовал, как всё в нём ломается. Как рушатся кодексы, долги, честь. Как ничего больше не остаётся, кроме жадности. Кроме похоти. Кроме одержимости, которая теперь захватила его полностью. Шэнь Цзю не нужно отвечать. Потому что пальцы на его запястье сжимаются слишком крепко. Потому что взгляд, который пронзает его насквозь, слишком голодный, слишком отчаянный.  Потому что воздух уже слишком горячий, и сердце бьётся не так, как должно. Потому что уже поздно. Потому что Лю Цинге больше не отпустит. Никогда.