Не к Левину...

— Лен, да, всю ночь ритуалили, заебались — жесть, — Владислав зевает — настолько театрально, что и Шепс-старший бы позавидовал. Ангелина тихонько хихикает, натягивая одеяло на себя. — Но поработали мы на славу. Ангелина Юрьевна показала мне столько новых техник… Эзотерических, разумеется, — Изосимова уже не выдерживает. Изосимова, однако, не может заржать в голос — а значит, женщине остаётся только обнять его обнаженные смуглые плечи, самозабвенно утыкаясь носом в солнцеликий кадуцей на шее чернокнижника, тотчас же запустившего ладонь в ее так нелепо пушащиеся после сна локоны. — Ну, о чем ты говоришь? Загляну, конечно же, перед съёмками. Да и Левин за бабонькой заскучал уже, — едва ли не ржет Череватый. Ангелина отскакивает от него, словно током ударенная. Обнимает за плечи уже себя, обиженно щеки со внутренней стороны закусывая. Вот же козлина! И как она еще его терпит? — Охуела чтоль, бабонька? — не перестает смеяться уже положивший трубку Владик, каким-то (наверняка, Толиковым) чудом уворачиваясь от брошенной в него подушки. — Ебанулась совсем? — Было б «совсем» — леща бы выхватил! — Изосимова подползает ближе. Подушка отправляется к его любимому черту, а колдовка, уже предусмотрительно впившаяся когтями в широкие мужские плечи, теперь вонзилась взором в карие бесстыжие, так страстно и неистово любимые глаза. — Не беси меня, Владик! — права рука отпускает многострадальное плечо. Ладонь женщины медленно, неумолимо стремиться вниз, оставляя на горячей, золотистой коже молодого человека не слишком красивые, но пока и не слишком красные следы. — А вот это уже интересно! — этот паршивец вопиюще развязно играет бровями. Этот паршивец стремительно меняет положение «полулежа» на уверенное вертикальное. Этот паршивец в мгновение ока умещает грудь Ангелины в своей большой шершавой ладони, не то сжимая, не то щекоча озорными пальчиками чувствительно-беззащитную ареолу. Издевается, сука. Убивает. Возбуждает. Но хер тебе, солнце мое! — Ничего интересного, милый мой! — коварно, по-змеиному шипит колдовка в самое ухо. Ее рука, доселе терзавшая несчастное плечико, теперь обосновывается на шее, корябая ее длинными безжалостными коготочками. Шаловливые пальчики другой тем временем находят пристанище на животе мальчишки, теперь вырисовывая на не слишком объемном, но вполне себе пузе, неведомые даже Изосимовой, определённо колдовские узоры. Приворотные узоры, у‌зами повязывающие. — Левина своего любимого трахать будешь! — Череватый вздрагивает и матерится аж. Так-то, скотина бесо‌вская! Скажи спасибо, что ногтями пробороздила — а не серпом. Ну, и что самое важное не пострадало — как ни крути, оно дорого не только твоей жене… — Ебанутая, ууууух ебанутая! — руки Влада плотно смыкаются за спиной. Он несмотря ни на что властно притягивает ее к себе. Несмотря ни на что целует. Безудержно, взахлеб, сладко. Вкусно — до остроты, до дрожи в обхваченных его руками коленках. Невъебически. Так, что рвет крышу. Так, что сожрать охота — сожрать с потрохами. Так, что охота затрахать — до потери пульса, счета, дыхания… Как будто у нее есть столько сил. Как будто у него есть столько времени. Как будто ей снова двадцать — или когда там позволено влюбляться без памяти? Бред. Какой же бред! Но она вновь и вновь ощущает в себе этого неутомимого, чертовски привлекательного мерзавца. Она вновь и вновь дышит с ним в унисон, скользя ладонями по его влажной, пригодной в эти мгновения для жарки грешников в Преисподней коже. Она вновь и вновь — берет — именно берет его, да только не телом, не лоном, больно и трепетно изнывающим, а душой — которая вот-вот в космос отправится. Которая на атомы распадётся — ежели этот поганец доведет до конца свое не очень-то чистое, но такое приятное, дело… — Левин твой сможет так, бабонька? — весело усмехается чернокнижник, прижимая к себе счастливую, (не один раз!) удовлетворенную женщину. — Ты знаешь, я не проверяла, — кокетливо мурлычет Изосимова, нежно обводя вызывающе-красные отметины, оставленные ей же самой на груди Владислава, неожиданно обращая к нему самый невинный из всех существующих, взгляд. — Стянуть с него трусы, милок? — А всё-таки классно мы придумали, — лихо переводит тему чернокнижник. — Ну, с Левиным этим. В итоге-то и популярность твоя растет, как на дрожжах, и Ленка моя думает, что мы-то уж точно мутить не можем, даже если и «ритуалим» двадцать четыре на семь. — Классно, классно, — колдовка облизывает пересохшие губы, заинтересованно поглядывая на прелестное в своей естественной нагой красоте «достоинство» возлюбленного. Да. Серп пришелся бы очень кстати. Но Ангелина любит. Ангелина не тронет. Ангелина, быть может, даже будет бороться — чего бы ей, в конечном итоге, не стоила эта «Битва» и эта любовь… *** — Ангелина, а почему вы так покраснели? — идиотская шутка вновь затянулась. И вновь — не в ее пользу. Черт. И эти радуются ведь, точно пионеры на Первомае. Шуты гороховые! Тьфу! — Да, — Райдос? Тебе-то сие зачем? Тоже подхватила этот «Левиновирус», что ли? — Все заметили, как Ангелина расцветает с каждым выпуском? — ну, конечно же! Верный рыцарь спешит на «помощь». Только помощь эта все сильнее вредит, отравляет смрадом горькой полыни, ни к месту, ни к ритуалу в костер отправленной. Заигрался мальчик, распустил своих демонов.— Просто обратите внимание! Молодеет, не по дням, а по часам! — все-таки Ангелина не может не смотреть на этого засранца. Ангелина не может не восхищаться его пытливым, изобретательным умом. Не может не понимать — что именно этот пакостник имеет ввиду. — Краше и краше становится. У нее на сердце любовь, — Изосимова матерится про себя «во все тяжкие». Изосимова мысленно готовит ему плаху для распятия. Но Изосимова, черт возьми, не может злиться на него по-настоящему. Ведь на сердце у колдовки действительно лежит любовь. Но не к Левину вовсе — что бы они там все не думали… Не к Левину…