Неприкаянные

      Деревянные ставни с грохотом распахнулись, и тесную комнату залили первые лучи рассветного солнца. — Просыпайся! Кому говорю, вставай же!        Я открыла глаза и отрешённо уставилась в серый каменный потолок. Надо бы попросить, чтобы залатали эту дыру у окна, а то по ночам поддувает. — Софи! — Недовольная Марта выросла рядом с моей кроватью. — Экая лежебока! — Прости, уже бегу. — Я со вздохом поднялась и проводила Марту взглядом. Она наспех надела чепец, отряхнула фартук и выбежала в узкий коридор. Эта дородная молодая женщина стала моей наставницей, когда мне дали должность в замке, и со свойственной ей весёлой живостью крепко взялась за моё обучение. Правда, пока что от этого было мало толку: все закоулки, по которым мы с ней на скорую руку пронеслись в первый день, перемешались в моей голове, а всех во дворце, от знатных господ до помощников конюха, кого как зовут, кого и за что надо уважать, а кого бояться, казалось, могла упомнить только она сама. Однако Марта была так же отзывчива, как и говорлива, и потому с материнской заботой неустанно подсказывала мне, что, где и как.        Я прибрала постель, умылась, взглянула в маленькое зеркало на полке. Это, конечно, роскошь для горничной; оно досталось мне в подарок от сына бывшего хозяина, Калеба Брута. Моя мать работала в его поместье двадцать два года, до самого дня смерти, и была кормилицей Калеба. Мы родились с ним в один год, брали одну грудь, играли вместе, пока он не подрос, и это образовало между нами тесную дружескую связь. После трагической смерти его отца многие бывшие приятели оборвали с ним всякие связи, и это сильно пошатнуло его состояние. Калеб взял на себя заботу о поместье и поступил на военную службу в качестве прапорщика, перепрыгнув несколько ступеней по старой памяти. Ему тогда было семнадцать лет.       Я оделась, заколола волосы под чепцом и вышла. Доходило шесть часов утра.

***

— Я проснулась, и сразу к вам… Как и приказывали… — Я просил разбудить меня на рассвете! Что непонятного в слове «рассвет»? О, боги! Что мне теперь делать? — Виконт Рафаэль де Пуассон театрально всплеснул руками и нервно зашагал по комнате босыми ногами. — Но ведь солнце еще не встало, рассвет начался всего полчаса назад, и… — Полчаса?! Ты знаешь, как меняется небо за эти полчаса? — Голос виконта трагически дрогнул. — Как меняются краски, оттенки… Я не могу писать, — он с отвращением махнул рукой в сторону окна, — такое. Это уже не рассвет, а черт побери что. — Простите меня, милорд, я не подумала. В следующий раз буду внимательнее. — Я опустила голову, тщательно сдерживая желание закатить глаза. — Разумеется, будешь. — Виконт вздохнул и повеселел. — Ладно, голубушка, раз уж я встал в такую рань, принеси-ка… Хм… Бордовый камзол… И такие же кюлоты. Нет-нет, не из атласа, сегодня нужен бархат. Благодарю! А теперь помоги-ка мне одеться.       Я оторопела и замерла с несчастными брюками в руках. — Так ведь это… А как же камердинер, милорд? Это несколько неподобающе… — Послушай, голубка, мой камердинер сейчас сладко спит в каком-нибудь трактире в обнимку с бутылкой. А ты здесь… Неужели ты не хочешь помочь мне с такой мелочью? — Рафаэль жалобно наклонил голову, тряхнув слегка спутанными лоснящимися кудрями. Я вздохнула, понимая, что выбора у меня нет, — отказывать хозяину, эка невидаль! — и шагнула к нему, положив кюлоты на кровать. Виконт обрадованно поднял руки над головой, давая мне снять с него ночную рубашку. Я стыдливо отвела взгляд и поспешила помочь ему собраться, стараясь не касаться обнаженной кожи. Наконец, умытый, причесанный, одетый в бордовый с золотыми вставками камзол поверх белоснежной сорочки и надушенный сверх меры милорд Рафаэль небрежно схватил кафтан, накинул туфли и выбежал из покоев, махнув на прощание рукой. Но как только я успела опуститься в хозяйское кресло и перевести дух, он ворвался обратно и взволнованно прощебетал: — Перстень, перстень! Да нет же, в шкатулке, рубиновый! — Я бросилась перебирать кричащие драгоценности, нашла кольцо и передала нетерпеливо мнущемуся у двери виконту. — Вот умница! Он чмокнул меня в щёку и умчался, оставив покрасневшую меня наедине со шлейфом сладких духов. Каков… Каков… Наглец! За каждой юбкой ведь увяжется, будь она хоть холщовая, хоть атласная!        Я быстро заправила большую кровать, покосившись на огромный балдахин и в который раз поразившись бессчётному количеству подушек. Потом прошлась по комнатам, собирая валяющиеся рубашки, достала из-под софы пустую бутылку, вытерла пыль, вымыла полы, почистила камин… С тех пор, как меня назначили личной горничной господина де Пуассон, прошел месяц. Казалось, еще вчера я приехала во дворец, испуганная, поражающаяся царящему повсюду великолепию, и Рафаэль не глядя ткнул в меня пальцем, когда ему предложили самому выбрать новую горничную: предыдущая девушка воровала всякие мелочи из комнат. Ее поймали, когда она осмелилась стащить золочёную брошь, и с позором отправили восвояси. С тех пор я только и делала, что бегала по бесконечным поручениям, отчаянно отстирывала вино и краску от сорочек и будила виконта или его камердинера, мистера Винслоу. Винслоу был пьяница и развратник, но Рафаэль закрывал на это глаза. Должно, пристрастие к спиртному, любовь к женщинам и беззаботность связывали их, и потому виконт так много прощал своему непутёвому камердинеру.        Несмотря на свои пороки, Рафаэль де Пуассон не был плохим человеком; напротив, в моменты хорошего настроения он был более чем приятен: уважал даже слуг и с каждым был обходителен и приветлив. Хотя он любил женщин, дальше веселого флирта дело заходило редко, а что касается выпивки… Пил он часто и много, но никогда не устраивал шумных заварушек и не склонен был к пьяной грубости. К его капризам все давно привыкли: он вырос во дворце, и, будучи совсем юным, часто бегал по заднему двору, выклянчивал сладости на кухне и залезал в кладовые. Многие во дворце, особенно горничные и кухарки, любили его особой материнской любовью, и даже я периодически испытывала эту снисходительную нежность, когда после очередной маленькой шалости милорд виновато опускал кудрявую голову и жалостливо смотрел мне в глаза. Это было странное чувство: твой хозяин сидит, развалившись в кресле, и изображает из себя несчастного мальчика; но было в этом своё особое очарование.

***

— Рафаэль, друг мой, я всегда рад тебя видеть, но в такое время… С каких пор ты ранняя пташка?       Наследный принц громко зевнул и откинул голову на спинку обитого алым бархатом дивана, вытянув ноги. Его золотистые волосы упали на глаза, и он недовольно сдул их. — Генрих, я тебя умоляю! Уже почти… — Рафаэль кинул быстрый взгляд на часы, стоящие на расписном столике. — Почти восемь утра, это же практически полдень! Нельзя быть таким ленивым, когда на твоих плечах лежит страна. — Боги… Хорошо. Чего ты хочешь? — Я обещал написать тебя, помнишь? — Генрих закатил глаза. — Возражения не принимаются! Садись-ка вон туда, и убери наконец волосы со лба… Знаешь, завяжи их лентой, так будет лучше, у тебя сразу такие скулы… — Да какие скулы, Рафаэль! Пиши так. — Генрих упрямо откинул назад послушные густые волосы, доходящие до плеч. — Хорошо, братец, как скажешь. Так, мольберт я оставил где-то тут… Ага, и краски! — Рафаэль неторопливо прошёлся по королевским покоям, прежде чем усесться поудобнее с палитрой в руке. — Может, хватит разбрасывать свои вещи у меня в комнате? — Виконт улыбнулся и хитро промолчал. — У тебя подозрительно хорошее настроение. Что случилось? — Ничего, просто приятно иногда встать пораньше. Хотел сегодня написать рассветное небо над морем, но Софи разбудила меня слишком поздно, и пришлось писать тебя… — Софи? — Заинтересованно перебил Генрих. — Да, моя горничная.Ты ее не помнишь? — Я не помню, чтобы ты знал имена своих горничных, Рафаэль. Из всей прислуги ты знаешь только своего камердинера, ту старую кухарку и конюха, который приглядывает за твоей кобылой. — Вообще-то я знаю двух кухарок! Ивообще, повернись в левую сторону, чтобы свет… -Да боги с этим светом, что с горничной? Хорошенькая?       Рафаэль опустил кисть и заговорщицки поглядел на друга. — Хорошенькая. Но это не важно, я в ней не заинтересован. Я в последнее время наблюдаю за той барышней, которую пристроили в свиту к её величеству. — Да? И как её зовут?       Виконт смущённо замолчал, и Генрих рассмеялся, запрокинув голову назад. — Ты её имя-то не знаешь! Луиза, Луиза! Я тебе уже трижды повторял, а ты всё никак не запомнишь! Ладно, черт с ней, с Луизой, расскажи мне про эту твою Софи. — Она не моя… — Тогда чья? — Заткнись, Генрих. — Рафаэль отложил кисти и задумался. — Она… Милая, смышлёная… И сидит в моём кресле, когда меня нет. — Генрих снова захохотал.       Виконт встал с места и раздраженно подошёл к окну, сложив руки на груди. — Ну, гляди у меня, Рафаэль де Пуассон! Это же надо — влюбиться в горничную! — Я в неё не влюбился, говорю тебе, просто она очень хорошая и не ворует у меня брошки.        В этот раз юноши расхохотались вместе.