Неприкаянные

      Третий день шёл дождь. Сапоги упрямо не хотели просыхать, ремень от ружья натёр плечо, ноги устали от долгого перехода, но серую, холодную тоску разгоняла мысль о возвращении домой. Ещё несколько дней, несколько десятков миль, несколько взглядов на помятое с краев письмо… Калеб сидел в палатке, разминая затекшее плечо и вспоминал слова, согревающие его последние дни: «Я в порядке. В замке не так уж и плохо, я освоилась и завела друзей. Я тебя очень жду, скучаю. Возвращайся скорее. Твоя Софи.» Он наконец-то был один: на прошлой неделе его повысили, теперь он стал подполковником, и для него отвели отдельный маленький шатёр. До этого, несмотря на не самый низкий чин, ему приходилось ютиться с младшими офицерами. Тишину разбавляли крики солдат, приглушенные завесой дождя. Сегодня все были в приподнятом состоянии духа: новость о скором прибытии домой подняла настроение всем, от пехотинца до генерала.        Война шла своим чередом, Алмазные горы не сдавались, но боевая решимость местного ополчения поутихла, и стало немного полегче. Горные народы стояли за свои земли до последнего, но такая самоотверженность мало что могла против только-только переформированных государственных войск. Оружие нового образца давало значительное преимущество, и победы, пусть и маленькие, постепенно начали преобладать над поражениями.        Калеб тяжело вздохнул и откинулся на жёсткую кровать-лежанку. За последний месяц он потерял слишком много человек. Некоторых из них знал лично. Молодых парней, рвущихся в бой, опытных солдат с мудрыми глазами, стариков с посеребрёнными висками, которые никак не могут уйти на покой, отпустить войну… Сможет ли он сам однажды осесть на одном месте, в своём милом сердцу поместье, и тихо стареть, разбираясь с бумагами и греясь у камина? Война пугала своей жестокостью, но в этой жестокости была своя простота и, как бы парадоксально это не звучало, свобода, и некоторые не могли вернуться в мир, подчиненный витиеватым светским законам. Иногда во время атаки Калеб чувствовал себя зверем, диким псом, который пьянеет от вкуса крови на клыках, и это чувство кружило ему голову. Что уж говорить о счастье, которое возникает, когда ты выжил, когда ты возвращаешься в лагерь с ощущением победы — не над врагами, нет, над самой смертью? Сможет ли он жить без этого опьянения, несравнимого ни с чем другим? Но на другой чаше весов стояла она, с солнечными лучиками в глазах, с мягкой кожей, улыбчивая, нежная и дерзкая, податливая и несгибаемая, пахнущая летом и детством, и он метался между двумя мирами. Это сейчас он думает, что не сможет жить без войны, но стоит ему вернуться, стоит обнять её, прижаться губами к её волосам, утереть слезы, взять в свои руки маленькие ладони, услышать своё имя, произнесённое её голосом, и он не сумеет найти в себе силы снова уйти.       Калеб закрыл глаза, и перед ним пронеслись воспоминания, подсвеченные каким-то особым сиянием, словно они были волшебными. Софи была его идолом, и всё связанное с нею становилось чем-то внеземным, чем-то безумно значимым. Он не признавал иных богов, кроме неё. С самого детства, с первого дня, как он увидел её, она занимала особое место в его разуме, сердце, жизни. Он знал все её тайны, он был тем, кому она доверяла всё самое сокровенное, тем, кто защищал её от всего мира, будь то злая собака или наказание от его отца, а отца Калеб боялся крепко. Это был человек принципиальный и твёрдый, и он дал Калебу один очень ценный урок: своё надо беречь, а побеждает тот, кто сильнее. И Калеб был сильным и берег своё, как зеницу ока. Он отстоял право на наследство, поставил поместье на ноги после череды неудач, пробился по служебной лестнице наверх, но самое главное было не это. Важнее всего было сохранить Софи, и с этим Калеб не справился. Он оставил ее, и она упорхнула из гнезда, как голубка, улетела в обитель коршунов, туда, где Калеб не мог до неё дотянуться. От одной мысли об этом сводило скулы. Он бывал во дворце и знал, что одной ей там не справиться. Слишком грязные там люди, слишком суровые законы. А если её руки огрубеют от труда? Когда Софи жила у него, он следил, чтобы её не нагружали работой… А если над ней издеваются другие слуги? Что это за «друзья» у неё появились? Надёжные ли? Что, если какой-нибудь толстый лорд положит на неё глаз? Калеб сжал и разжал пальцы, стараясь прогнать страшную картину из головы. Нет, она сказала, что всё в порядке, и он будет ей верить. Но если…       Снова вспомнился тот вечер, когда он прощался с ней на заднем дворе. Софи плакала, просила не уходить, но Калеб не мог остаться, и сердце его разрывалось от её рыданий. Это был первый раз, когда они расстались надолго. Изменилась ли она, его маленькая подружка, за тот год, что они не виделись? Повзрослела ли? Когда Калеб уходил, она уже была полна той особой прелести, которая окутывает девушек на пороге взросления. Помнится, только тогда он вдруг заметил, что она окончательно перестала быть ребёнком и стала молодой женщиной, такой притягательной, что он едва нашел в себе силы шагнуть за ворота. Оставлять её одну, расцветшую, обворожительно невинную, было для него пыткой. Сколько еще мужчин заметят в ней это очарование? Сколько еще захотят растоптать эту невинность? Чем больше Калеб думал об этом, тем невыносимее ему становилось. Он накинул мундир и вышел под дождь.

***

      Я глядела в окно, по которому медленно стекали капли воды. Последнее время задождило, и в замке застыло понурое настроение. После бурного празднования все вдруг затихли. Виной тому была то ли погода, то ли опустошение, которое всегда наступает после всплеска эмоций, то ли всё сразу. Рафаэль де Пуассон тоже поник, что было несвойственно его натуре и от того ощущалось вдвойне печально. Мне было тяжко смотреть, как он сидит у окна и тоскливо смотрит на серую стену дождя, не обращая внимания на всё вокруг. Даже когда я, стараясь тихонько убраться в комнатах и не потревожить его, случайно уронила его любимую вазу и чудом не разбила её — благо, она упала на софу, виконт не шевельнулся. Я тайком умыкнула с кухни пару пирожных, срезала несколько роз в декоративном садике, разбитом в главном дворе, и оставила рядом с ним на подносе, чтобы поднять ему настроение. К счастью, это действительно помогло: он ненадолго оттаял и даже по-доброму посмеялся над моей заботой, но вскоре снова затих.       Ксавьер всё так же прямо стоял на посту, охраняя двери в ту часть дворца, где располагались королевские особы, но даже он иногда обращал взгляд на залитые водой окна, и глаза его тускнели. Как-то раз я встретилась с ним в моей роще. Мы молча пережидали очередной дождик, обменявшись несколькими дежурными фразами, словно не было того душевного разговора после парада. Мокрая трава замочила подол, и ткань холодила ноги. С потемневших от воды листьев капало, в воздухе стоял пряный запах дождя, и тишина, окутавшая нас, казалась неестественной. — Как твои дела? — Я смущенно подняла на него взгляд, не в силах более молчать. — Хорошо. А твои? — Несмотря на привычный строгий вид, голос его стал мягче. — У меня тоже всё в порядке. Как-то тоскливо сейчас, да? Он оглянулся и медленно кивнул. — Да. Тоскливо. И звёзд совсем не видно, только тучи… — Тяжко тебе без них? Ну, без звезд. — Да… Знаешь, — он неловко замялся, — я ведь умею по звездам ориентироваться. И гадать, но это уже совсем глупости, конечно… — Нет, что ты! Это очень интересно! Погадаешь мне как-нибудь?       Он повеселел, его голубые глаза блеснули, и он согласился. Я тоже взбодрилась, словно спала тягучая пелена, окутавшая меня вместе с дымкой дождя. Разговор пошёл проще, и снова появился чувство лёгкости и чего-то родного. На голову Ксавьеру упала большая капля, разбившись об его лоб, и мы дружно рассмеялись.                  Успокоившись, мы встретились взглядами, и я удивилась тому, насколько ласковой может быть его улыбка. Почему-то рядом с Ксавьером мне всегда было просто и тепло, и казалось, что он чувствует то же самое. Когда дождь закончился, мы зашагали по мокрой траве, всё еще перебрасываясь шутками и смеясь. Смеялся он очень славно, словно стесняясь своего смеха, тихо и нежно. — Софи! Ты чего это… — Марта, пробегавшая мимо, собиралась отчитать меня за безделье, но увидела Ксавьера и запнулась. — Ах… Эм… Месье, прошу простить… Я украду у Вас Вашу спутницу? Ксавьер смутился и кивнул. — Вот спасибо! Ну-ка рассказывай, чего это ты милуешься с рыцарем, а? — Затараторила она, стоило нам отойти на пару метров. — И вовсе я с ним не милуюсь! — Я возмущенно зарделась. — Просто мы случайно познакомились, и… — Случайно познакомиться с личным рыцарем короля — это надо уметь! — Авторитетно заметила Марта. — А у тебя, я вижу, губа не дура! Оно и правильно, лучше с кем пониже, чем лорды, шашни крутить, а то с ними проблем не оберёшься, а хорошего мало. А с ровней что толку, с ними каши не сваришь… — Марта, не будь дурой! Не все во дворце мечтают найти мужика! — Раздражённо выпалила я, но увидела её ошарашенное лицо и осеклась. Дело в том, что Марта была как раз из тех, кто искал принца на белом коне, и обожглась, найдя герцога на чёрном. Сайлус Сангвини был человеком знатным, богатым и развращённым ровно в той степени, которая считалась позволительной при дворе, ни больше, ни меньше. Он периодически останавливался во дворце по государственным делам, и сейчас как раз занимал покои в западном крыле. Марту приставили к нему горничной, и она сразу положила на него глаз. Герцог был статным, привлекательным и к тому же любил отпускать комплименты, когда был в настроении; вот Марта и решила, что он попал в её сети, а на деле в сети попала она. Будучи неопытной в делах сердечных, она больно разочаровалась в любви, когда он мягко намекнул ей на дверь после пары поцелуев. Хотя ничего серьёзного не было, обида до сих пор давала о себе знать. — Прости, пожалуйста. Я не хотела… — Ничего страшного, — Марта сдавленно улыбнулась, — может, оно и к лучшему, что ты не из таких. Целее будешь… Дружите, только осторожно — он же мужчина. Ну, забыли. Пойдём-ка лучше простыни накрахмалим, пока распогодилось.

***

      Погода наконец наладилась, солнце вышло из-за облаков, такое долгожданное и радостное, что все оживились. Господин Рафаэль бросился заканчивать портрет Его Высочества, причитая, что опять упустил вдохновение; глаза Ксавьера перестали тускнеть, он начал улыбаться мне, пока никто не видит, и было что-то забавное и приятное в нашей маленькой секретной дружбе; Марта не стала держать на меня обиду, но прочитала мне несколько нравоучительных цитат из писания Трёх и дала наставление обходить мужчин стороной. Я улучила минутку и наведалась в часовню, но она была пуста: отец Зейн куда-то пропал. Посидев на скамье перед статуей Матери, я горячо помолилась за Калеба и ушла, оставив свечи чадить в смиренном одиночестве.       Нежданно-негаданно мои молитвы были услышаны. Калеб вернулся так же неожиданно, как когда-то ушёл. Я ошеломлённо сжала в руке записку, сообщавшую, что он дома и будет во дворце этим же вечером. Спустя столько времени мы наконец встретимся! Я не могла в это поверить. Марта, хлопнувшая дверью, выдернула меня из мыслей: — Софи, Софи! Помоги мне, умоляю! Господин Сангвини приказывал занести чай к пяти, а я совсем забыла и уже договорилась… Договорилась… — Марта покраснела и замолчала, что было для неё несвойственно. Я выжидающе подняла брови. — Договорилась встретиться с Сэмом. — Выпалила она, краснея еще больше. — С Сэмом?! — Я отложила записку и удивлённо распахнула глаза. — Он же садовник! Не ты ли говорила, что с ровней каши не сваришь? Марта смутилась и начала теребить передник. — Так-то оно так, но… Может, что и сварится. И вообще мы просто дружим. Ну так что, ты меня выручишь? — Хорошо, — я хитро улыбнулась, — только осторожнее дружи — он же мужчина.       Марта возмущённо зыркнула на меня, но возражать не стала. Когда я вошла в двери больших покоев, обставленных в темных, преимущественно бордовых и чёрных, оттенках, держа перед собой поднос с чайным сервизом, Сайлус Сангвини сидел за столом, закинув ногу на ногу, и изучал бумаги. Я тихонько прикрыла дверь и прошла вглубь комнаты. Свет был приглушён, шторы плотно закрыты. Герцог, одетый в свободную белую сорочку, заправленную в черные брюки, поднял на меня взгляд и я удивилась: глаза у него были красные. — Что ж ты стоишь? Поставь на стол. — Голос у него был низкий и глубокий. Он жестом указал на поднос. Я повиновалась, наполнила чашку горячим чаем, боясь пролить хоть каплю, и отошла, опустив голову. — А где Марта? — Она сегодня… Приболела. — Вот как… И ты, значит, сегодня за неё? — Да, господин.       Герцог отложил бумаги и подошёл ко мне. Я замерла и уставилась на ковёр, старательно изучая причудливый узор. — Там что-то есть? Ни разу не видел, чтобы мои ковры вызывали такой пристальный интерес. — Нет, господин. Просто узоры очень красивые. — Я подняла голову и встретилась с ним глазами. Он стоял несколько ближе, чем того требовали приличия. — Приятно встретить ценителя. — Он улыбнулся, и мне стало не по себе. — И как же зовут такую внимательную особу? — Меня зовут Софи… Господин. — Очень славно. Итак, Софи… — Он скользнул по мне пристальным взглядом. — Часто ли Марта теперь будет болеть?       Я не сразу нашла, что ответить. Возникло какое-то странное нехорошее ощущение в животе. — Боюсь, что да, господин. Вам ли не знать… — От волнения я сказала лишнего и прикусила язык, но было поздно. Глаза Сайлуса хищно сузились и он усмехнулся. — Я вижу, у котенка есть коготки. Не боишься порезаться, м? — Чай остывает. — Мой голос дрогнул. — Да, пожалуй.        Он отвернулся и уселся за стол. Я тихо выдохнула и вытерла вспотевшие ладони об юбку. — Можешь идти, котёнок. Еще встретимся, верно?        Я не ответила и метнулась за дверь.

***

      Калеб стоял на заднем дворе замка. На землю опускались сумерки, один за другим зажглись фонари, и из кухни доносился женский смех. Мимо прошел конюх, бросил на Калеба любопытный взгляд, но он не заметил этого. Всё его внимание было приковано к дверям черного хода, из которых вот-вот появится она. Он передал весточку о прибытии во дворец через одну из горничных, и отправился в условленное место. Прошло уже полчаса, а она всё не приходила, и он нервно переступал с ноги на ногу, обдумывая, что же могло её задержать. Он обернулся, взглянул на темнеющее небо, ветер ласково колыхнул его волосы, и тут он услышал шаги, которые эхом отозвались в его сердце. Он слышал эти шаги на протяжении всей жизни и не мог их не узнать. — Калеб! — Софи окликнула его, и он не сразу оглянулся, ощутив неясный внезапный страх. Но вот он повернул голову, увидел её, замершую на пороге, не решающуюся сделать шаг, и страх забылся; на его место пришла сбивающая с ног радость. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться с места и не броситься к ней, как восторженный пёс, он протянул руки, и она подошла к нему, ласково сжав его ладонь. — Калеб, это правда ты… Подожди, — она оглянулась, — не здесь. Пойдем со мной. — Она потянула его за руку и он молча последовал за ней, ничего не слыша, не видя, не чувствуя, кроме этих шагов по траве, этой знакомой до боли спины и прохладных тонких пальцев в его ладони. Они остановились в яблоневой роще, и он пожалел, что они ушли: в опускающейся темноте черты её лица были неясны. На секунду они замерли, а потом он прижал её к себе и крепко обхватил руками. Она прильнула к нему, обняла в ответ, и он почувствовал, как вздрагивают её плечи. — Что такое? Что случилось? — Калеб медленно снял с нее чепец, провел по распустившимся волосам пальцами и едва не задохнулся от переполнившей его нежности. — Ничего… Прости, я не хотела плакать, просто я так давно тебя не видела… — Она всхлипнула ещё раз и затихла, вжавшись в него всем телом. Вот оно, счастье, подумал Калеб. Маленькое, хрупкое, слегка дрожащее в его объятиях. Софи отстранилась и вытерла слезы. — Гляди, это моя роща. Я иногда прихожу сюда… Это мое место, как чердак в поместье, помнишь? Красиво, правда? — Да, — ответил Калеб, не отводя глаз от её лица, — красиво. — Как ты? Как твои дела? Ты здоров? — Софи обеспокоенно оглядела его с ног до головы, и он не сумел сдержать улыбку. — Все отлично, а ты как? Ты говорила, что завела друзей. — О, да, это Марта, она горничная, мы делим комнату, и Ксавьер, он рыцарь… — Софи успокоилась и весело затараторила, словно боясь не успеть сказать все, что накопилось. — Ксавьер? — Ага, мы как-то случайно познакомились, оказалось, что он замечательный. Ну, мы скорее приятели, но… — Калеб сжал и разжал пальцы. — Понятно. — Что-то не так? — Она заглянула ему в глаза, и он ласково улыбнулся в ответ, похлопав её по голове. — Ничего. Так что там с этим рыцарем?        Софи говорила и говорила, а Калеб слушал, охваченный внезапной тревогой: у маленькой птички появились другие друзья. Конечно, она и раньше дружила с девочками, но он был единственным мужчиной в её окружении, и это дарило ему чувство спокойствия. Но теперь это спокойствие лопнуло, и его осколки царапнули Калеба по грудной клетке. Он притянул её к себе, вдохнул запах её волос и уставился в темноту сада немигающим взглядом. — Ты чего? — Софи удивленно обняла его в ответ. — Просто соскучился. Рад, что у тебя появились друзья, малявка.