Неприкаянные

      Минуло несколько дней. К разговору о неравном браке приятели не возвращались; время вдруг стремительно закрутилось вокруг обитателей королевского замка, и каждый оказался втянут в жуткий водоворот событий. По Хаводу побежали страшные слухи: Ричард lll скончался. Зашептались на рынках, в тавернах, в темных углах, так, чтобы не никто не услышал, но слышали все и несли пугающие вести дальше, в самые дальние уголки страны.       Генрих сидел в опустевших королевских покоях, уставившись в стену невидящим взглядом, и раз за разом прокручивал в голове последние минуты, проведенные с отцом.        Он сутки пробыл у его постели, видя, как угасает жизнь в бледно-голубых глазах, и страх змеей обвивался вокруг него. Ричард был уже немолод для бравых свершений, но все же недостаточно стар для смерти. Болезнь, затаившаяся в его теле много лет назад, во времена, когда он твердо сидел в седле и вел за собой войска, молчаливо дышавшая королю в спину все эти годы, наконец взяла его за горло ледяными тонкими пальцами. И теперь Ричард лежал, утопая в перине, внезапно иссохший и слабый, и мучился от приступов кашля, разрывающего грудь. Генриха одолела дремота, из которой его выдернул испуганный граф Юнкертон, вошедший в покои и протянувший ему пергамент с завещанием, как бы боясь подойти ближе к королю. Генрих понимал, почему граф стоит поодаль и потеет, то и дело промакивая лоб платком. У него самого сложилось смутное впечатление, что Смерть уже здесь, в этой душной комнате с плотно задернутыми шторами. Что она сквозняком проникла внутрь, тенью проскользнула под дверью, юркнула между приближенными, осела пылью на очках толстого придворного лекаря; заглянула в бледное лицо королевы Филиппы, сидевшей в приемной с идеально прямой спиной и сжимающей перчатки с такой силой, что кончики её пальцев побелели; наклонилась над Генрихом, опустившим голову над ослабшим отцом, и свернулась на груди Ричарда, давя на него тяжестью забранных душ, высасывая последние силы через рваные вздохи.       Генрих вложил пергамент и перо в руки короля. Дрожащими пальцами Ричард подписал завещание и откинулся на подушки, прикрыв рот ладонью, уже не стараясь сдерживать кашель. Генрих заметил кровь на руке отца и внутри у него похолодело. Не слыша приглушенные разговоры столпившихся на пороге придворных и не видя снующих из стороны в сторону слуг, он замер, сжав кулаки, и не отводил взгляда от этого темно-алого пятна на неестественно белой коже.        Король поднялся на локтях, протянул Генриху руку, пытаясь что-то сказать, и принц сжал его ладонь, прислушиваясь к шепоту пересохших губ, но ничего не услышал. Глаза Ричарда испуганно раскрылись, мигнули каким-то безумным блеском, и он опустился обратно на кровать. Повисла тишина. Пронзительно скрипнула дверь. Генриху почудились невесомые шаги, он оглянулся, но все стояли, примерзшие к полу, и наблюдали, затаив дыхание. Он обратил взгляд на лицо отца и обмер: король был мёртв. Это Смерть вышла из комнаты, навечно унеся его последние слова в свой немой ледяной мир. Генрих отпустил обмякшую руку Ричарда, поцеловал его в лоб и направился прочь. Придворные расступались перед ним, склоняя головы и принося клятвы новому королю, и он прошел через этот живой коридор мимо матери, не взглянув на неё. На его ладони остался отпечаток темно-алой крови.        Борьба за Алмазные горы, в которые Ричард вцепился несколько лет назад, как бульдог в говяжью кость, измотала страну. Низы общества всегда были голодны и раздеты, но теперь ситуация обострилась настолько, что в отдаленных провинциях недовольство народа достигло своего пика. Хотя слабо вооруженные волнения были подавлены, Тайный совет понимал — это лишь предвестие грозы. Они срубили побеги, но корни остались, и воспламенение новых бунтов было лишь вопросом времени. Снолэнд в свою очередь выдвинул претензии на ничейную территорию, включающую Алмазные горы, и если при опытном правителе конфликт мог быть урегулирован без крупных потерь, никто не знал, чего ждать от юного короля. Королевство повисло на грани войны, и у всех словно перекрыло дыхание.        В такой непростой обстановке похороны пришлось отложить до момента коронации. Приготовления прошли в сумасшедшей спешке, весь двор стоял на ушах, и Генрих чувствовал себя бесконечно уставшим, стоя на коленях у алтаря в парадной мантии, традиционно подбитой горностаем, с тяжёлой короной на голове, вылитой из чистого золота и обильно инструктированной драгоценными камнями. Кафедральный собор Хавода был забит донельзя, разряженные в лучшие наряды придворные пристально следили за церемонией; полный кардинал Жан Десолье торжественно нанес священным маслом знак Трёх на лоб Генриха и зычно провозгласил Его Величеством Генрихом, вторым своего имени, правителем и защитником государства и славного народа Хеофона. Голос кардинала эхом отзывался от высокий арок собора. Генрих отрешённо глядел перед собой, принося клятвы, и думал о том, что от Десолье пахнет луком. Наконец коронация закончилась, и помазанник богов снизошёл к подданным во время скромного празднования. Генрих сидел за столом, оглядывая залу, и ему было тошно от лицемерия гостей, которые нынче танцуют и веселятся, а послезавтра же будут плакать и стенать на похоронах.       Наследство, оставленное отцом, обрушилось на плечи Генриха ударом кувалды. Он учтиво принимал соболезнования, продирался через кипы документов, с каждой минутой растущие на его рабочем столе, отдавал распоряжения касательно похорон, посещал встречи Тайного совета, не как член собрания — как глава, и страх овладевал им всё сильнее с каждым часом. Положение дел в стране ранее представало перед ним через призму, тщательно отфильтрованное советниками короля, передававшими неполную информацию о политической обстановке, но теперь иллюзия спала, и Генрих взглянул в лицо реальности, голой и уродливой. Ричард, в молодости блиставший на военной арене, под конец жизни увлекся светскими удовольствиями и к вопросам государственным относился спустя рукава. Продолжая делать упор на внешнюю политику, он при этом сосредоточился на Алмазных горах, гонясь за легкой, как ему казалось, добычей, бросил все вооружённые силы на штурм скал и не нашел между балами и военными парадами времени на внутреннюю политику, отдав её в руки Тайного совета.       Генрих заметил несостыковки в отчетах мастера над монетой, графа Юнкертона, и вскоре было обнаружено, что граф регулярно откладывал в свой карман приличные суммы из королевской казны. После неприятного сюрприза Генрих провел тщательное расследование касательно всех членов совета. Выяснилось так же, что кардинал Десолье обвинялся в нескольких инцидентах, в которых были замешаны мальчики из церковного хора, водил сомнительную дружбу с Питером Сальгери, не так давно казненным за измену, и к тому же сильно пил. Разумеется, эти случаи были замяты, старательно прикрыты и спрятаны от посторонних глаз, но новоиспечённый отряд рыцарей во главе с Ксавьером Дезавю и Джоном Берли, начальником городской стражи, ненароком прошлись по городу и выбили правду из некоторых причастных лиц. Впрочем, выбили — это громко сказано. В основном это были бедные люди, впадающие в дрожь от одного вида белых плащей и мечей на поясе, которые готовы были рассказать всё, что знали, лишь бы не потерять то немногое, что было в их жизни.        Итак, кардинал и Юнкертон были отлучены от дел и помещены в гостеприимные темницы Пэйнтауэра, королевской тюрьмы. Остальные члены Совета безгрешными не были, но проступки их были менее серьёзны, и в их отношении Генрих ограничился выговором и денежным взысканием. Однако места Десолье и графа пустовали, и на рассмотрение были выдвинуты кандидатуры кардинала Зейна Бешайдена, возглавлявшего приход королевского замка, и герцога Сайлуса Сангвини, отличившегося участием во многих государственных вопросах еще при Ричарде.

***

Фоновый трек: «Will be back», исполнитель - Сунхэ Им

      За окном светило солнце, настолько издевательски яркое, что на него больно было смотреть. Оно подсвечивало все вокруг, создавая видимость сказочной идиллии, и на этом жгущем кожу свете блестел большой крест на груди кардинала Зейна. Я была в смятении, когда увидела на нём кардинальскую сутану: в тот вечер в часовне он представился обычным священником, не раскрыв свой сан. Я стояла в толпе, образовавшей коридор, и смотрела на медленную процессию, степенно шагающую по городской улице в этой ослепительной духоте. Впереди были священнослужители и плакальщицы, за ними — личные рыцари во главе с королём Генрихом, шевствующие верхом; следом на украшенной цветами повозке везли гроб с почившим королём Ричардом; замыкала процессию королева Филлипа в открытом экипаже и придворные, передвигающиеся пешком. Кардинал Зейн, идущий перед всей процессией, протяжно пел молитвы, и его низкий ровный голос раздавался над толпой, перекрывая перешёптывания и печальные возгласы. На лбу у него, как и у всех остальных, виднелись капли пота, но он не подавал виду, что страдает от жары. Лошади тихо фыркали, устав от медленной ходьбы и рвущиеся пойти рысью. Лицо Генриха, величественное, спокойное и замершее, было обращено вперёд, к королевском замку, где ждала усыпальница, распахнувшая свои прохладные объятия для ещё одного из семьи Лионхиортов. Ксавьер проехал мимо, не заметив меня в толпе; взгляд его был пустым, лицо — чрезмерно бледным для такого жаркого дня. Королева Филлипа, во всем черном, обмахивалась веером и презрительно глядела на зевак из-под черной же вуали, пряча под ней заплаканные глаза. Придворные тяжело шагали под весом траурных платьев и мундиров и украдкой касались платками лица. Можно было подумать, что они промакивают слезы, но на деле они утирали пот. Плакальщицы, замыкающие процессию, преувеличенно рыдали и восклицали: «Память, вечная память великому из живших!».             Всё это выглядело нелепо в этот сияющий день и от того еще более тоскливо. У меня сжалось сердце от вида прямой, словно высеченной из камня, спины короля Генриха, застывших глаз Ксавьера, особенно ярко голубеющих на фоне чистого неба, и покрасневшего от слез лица виконта Рафаэля, шагавшего с остальными дворянами и, похоже, единственного среди них искренне тоскующего по королю. Цветы, обрамляющие открытый гроб, выглядели живыми и радостными, и мертвенно белый лик короля Ричарда казался восковым отпечатком рядом с этой поразительной живостью. Словно это был не человек вовсе, просто скульптура, и я почувствовала оглушающую пустоту где-то внутри от осознания, как быстро и просто человек, дышащий, живой, страдающий от своих людских невзгод, радующийся миру, перестает быть человеком, стоит ему этот мир покинуть, и становится оболочкой, когда-то служившей пристанищем души.

***

       Когда похоронная процессия достигла замка, в фамильном склепе Лионхиортов отслужили короткую завершающую панихиду и поместили тело монарха в пустой мраморный саркофаг. Тяжелая крышка саркофага опустилась сверху, под сводами усыпальницы разнесся громкий стук мрамора о мрамор. Филиппа пронзительно всхлипнула, не в силах более держаться, и спрятала лицо на плече Генриха. На его лице заиграли желваки, он обнял её и ласково зашептал слова утешения.       Ксавьер Дезавю отвернулся и сжал кулаки, опустив голову. Это был и его отец тоже, отец, так и не признавший Ксавьера своим сыном, недосягаемый, далекий и равнодушный, но оттого еще более желанный. Вид королевы, плачущей в объятиях Генриха, был невыносим для Ксавьера. Он тихо поднялся по каменной лестнице вслед за остальными, оставив их горевать наедине, и ноги сами понесли его в яблоневый сад. Ксавьер сел на траву в тени раскидистого дерева, и закрыл лицо рукой, кусая губы, пряча лицо, перекошенное болезненной гримасой.       Он тоже был его сыном.       Тоже должен горевать в семейном склепе, стоя рядом с его гробом.       Тоже должен был сидеть рядом с его постелью в последние минуты его жизни и держать его ладонь.       Тоже должен был быть нужным. Желанным. Любимым.       Он имеет право быть сыном, отчего же его лишают этого? Смутно Ксавьер понимал, что он бастард, что никто и ничего ему не обязан, что ему дали всё и даже больше, чем то, на что он мог рассчитывать, но разум его был слаб в эту минуту. Ричард ни разу не назвал его сыном, ни разу не погладил его по волосам, хваля за успехи, ни разу не утешил в минуты страданий. Грудь сжало, обида пронзительно кольнула сердце и сомкнулась на нём тисками. Зависть и ревность смешались в душе Ксавьера, отравляя, губя его, таща за собой в темноту, и он безвольно падал в бездну, прячущуюся внутри его сознания. — Я тоже… Я тоже… —                  Бессознательный шепот вырвался из его губ. Отчаяние, съедавшее его, накалилось до предела, и ему показалось, что он не выдержит. Лучше бы он исчез, испарился, выцвел на этом жарком солнце, слился с травой и стал одним целым с этим деревом, с этой землёй. Так всем бы было лучше. Никто бы не стал лить по нему слёзы, и королеве было бы спокойнее. Она вдоволь настрадалась, глядя на его лицо, так почему бы не освободить её и себя от этого бесконечного круга ненависти? — Что «тоже»? — Тихий голос Софи донесся до него откуда-то издалека. Он заторможенно отнял руку от лива и размыто увидел её обеспокоенное лицо. Она склонилась над ним, немного повернув голову набок, и солнце подсвечивало её волосы, слегка выпадающие из причёски — она привыкла к нему настолько, что перестала носить при нем чепец. Зрение вернулось к нему, и он заметил, что серые глаза её отчего-то позеленели на фоне листвы. Софи увидела его искаженное болью лицо и смутилась. — Я помешала тебе? Прости, я не знала… Просто увидела тебя издалека и подошла, но я могу уйти… — Ксавьер молчал, и она, замявшись, развернулась было, но он схватил её за руку и опустил голову. — Останься. — Софи осторожно опустилась рядом с ним, и вгляделась в его глаза. — Что случилось? — Я… Я не могу сказать тебе. — Слова тяжело давались ему. Хриплый голос прозвучал сдавленно и неловко. — Ничего страшного. Я понимаю. — Она облизала губы и, задумавшись, продолжила. — Я не знаю, что у тебя на сердце, но… Может, это звучит глупо… Но всё будет хорошо. В конце концов всё всегда хорошо. Поэтому… Ты можешь плакать сейчас, сколько хочешь. Знаешь, плакать — это полезно, мама всегда так говорила. Это лечит душу.       Ксавьер отвернулся, стараясь сдержать слезы, снова навернувшиеся на глазах. Отчего-то ему полегчало от этих простых слов, бездна в груди растаяла. Осталось лишь светлое чувство тоски и горечь утраты. Прежде всего, забыв о гневе и несправедливости, Ричард был его отцом, и Ксавьер всегда смотрел на его спину, чувствуя восхищение где-то глубоко внутри, под толстым пластом обиды, а теперь он умер. Умер, так и не узнав, что Ксавьер простил его. Но Ксавьер не мог рассказать этого Софи, он не мог сказать ни слова, и лишь крепче сжал её ладонь. Легкий ветерок развеял духоту, стоявшую в воздухе, и ласково остудил его разгорячённое лицо. Софи молча сидела рядом с ним, глядя на небо через густую листву, колышащуюся на ветру, тихонько поглаживала его руку пальцем, успокаивая его, и он уткнулся в плечо, пряча последние слезы по несбывшимся детским мечтам.