Трус

...созвездия веснушек

Светят в поле тем, кто брошен против своей воли

Всем, кроме меня, и я молчу

Ведь я знал, на что иду

А потому я брошен, ибо так хочу.

      — Это, по-твоему, я, что ли, трус?! — смотря на совершенно спокойного, почти невозмутимого Лешу, Вова только сильнее злился и повышал голос, срываясь на крик.       — Именно ты, Вова. И ты знаешь, о чем я говорю. Ты трус, потому что боишься публично высказать собственное мнение — ох, о чем это я, у тебя же его и нет! Подстраиваешься под государство, развязавшее кровавую войну, принимая ту позицию, которую оно от тебя требует, и лишний раз молчишь в тряпочку, ссыкуя не то слово сказать. Прикрываешься стримами, аудиторией, друзьями, кем угодно, лишь бы не говорить прямо и не «потерять заработок». А я тебе не друг разве? Все это брехня, Вова! Ты, как и я, стример, стримы можно вести из любой точки планеты. Да твоя подписота наполовину состоит из тех, кто против войны, будто бы многое изменится, если ты выскажешь все, как есть. Ты трус, — Алексей смотрел прямо в глаза, взгляд не отводил, будто думал своей уверенностью смутить и подкосить Вову, вот только и Вове было что сказать.       — Это ты, Хесус, трус и лицемер! Тебя лично война чем трогает? В твой дом ракеты летят?! Ты, тварь такая, не имея веских причин, валишь в свою Америку от трудностей подальше, оставляя всех своих друзей здесь, и гордишься этим! Предатель ты, понял? Самый настоящий предатель, и мне стыдно за то, что я имел к тебе какое-либо отношение. Называл тебя другом! Вали, блять, от греха подальше в счастливую жизнь, но только ко мне больше не суйся, не прощу, — он напоследок злостно ткнул указательным пальцем Леше в грудь и, не задерживаясь ни на секунду, развернулся и устремился прочь, оставляя его задумчиво разглядывать чужую удаляющуюся спину со скрещенными руками на груди.       В аэропорт Хесуса, конечно же, никто не проводил, и он переживал чудовищно длинный и выматывающий перелет в гордом одиночестве и с непривычно пугающей тишиной в мыслях.

***

      Сло́ва Хесус не давал — а если и давал, Вова уже не слышал, — но все равно умудрился его сдержать. Не написал ни одного сообщения, не сделал ни одного звонка. Молча пропал из чужой жизни, будто его никогда и не было. Но Вова знал, что это временно: обустроится в новом доме, привыкнет, и снова пойдут стримы. Стримы, на которые Вова не сможет не заходить, но на которых больше не увидит себя и оттого будет загонять себя все глубже в тоску. Тогда, стоя у берега Москвы-реки, злясь на друга, он и правда был обижен. Слова не выбирал, говорил все, как есть — этого же Хесус хотел? Только уже через день, остыв, посмотрел на ситуацию свежим взглядом и понял — нет, не то, что Хесус прав, Вова все еще не считал его поведение верным, — что очень скучает. И плевать ему было на других, переезд друга Вова воспринял как личное предательство: Хесус бросил его. Не впервой им ссориться, не впервой расходиться по разные стороны, и Вова знает, что́ за этим следует — бесконечная тоска вперемешку с обидой и раздражением что на себя, что на Хеса, пока кто-то из них не сделает первый неловкий шаг к примирению.       Раньше с этим почти не было проблем: набухвашись — потому что на трезвую голову признаваться в неправоте всегда сложно, — прийти вечером в чужую квартиру, настойчиво стуча в дверь, встречаться с чужим одновременно и уставшим, и строгим, и раздраженным, но всегда облегченным взглядом, неуверенно прикасаться к чужому плечу в знак искреннего раскаяния и блаженно припадать к чужой груди в неловких объятиях. Вот только теперь, когда их разделяли не несколько километров от одного края Москвы до другого, а семь гребаных тысяч и Атлантический океан между материками, просто завалиться в чужую квартиру не получится. Вова, вообще-то, никогда не рассматривал расстояние как что-то смертельное: все-таки интернет существует, не в каменном веке живут, да и, пусть семь тысяч километров звучали как непозволительно огромное расстояние, они по-прежнему находились на одной планете. Так подумать — и ничего страшного.       Вот только когда Семенюк впервые на собственном опыте ощутил это расстояние, понял, что увидеть друга теперь можно лишь через экран телефона или компьютера, в груди что-то противно защипало — и тоской, и вновь обидой. На себя за то, что позволил им разойтись на такой прискорбной ноте, на Хеса — все еще за то, что бросил его, пусть и не одного, но в одиночестве, на войну за то, что так нагло разбросала их по разным сторонам света и наконец на весь мир за то, что оказался вдруг таким огромным и недоступным. Мысли об этом и правда оказались до невозможного тяжелыми, и Вова впервые узнал, что такое настоящее уныние, и как же на самом деле ощущается та картинная «тяжесть в груди». И пусть они уже пережили хуеву тучу ссор и недопониманий, в этот раз, казалось, яркость и серьезность ситуации были выкручены на максимум. Как бы глупо, утрированно и наиграно все это ни звучало, жизнь вдруг и правда потеряла краски с исчезновением Хесуса.       И сколько бы ни пытался Вова закрыться от детских и бесцельных страданий, общее прошлое, к сожалению, было выставлено напоказ десяткам тысяч человек, и как бы он ни надеялся спрятаться от бесконечных мыслей в собственных стримах хотя бы на ту короткую неделю Лешиной неактивности в эфире, чат никак не хотел оставлять Вову в покое и пускать ситуацию на самотек. Но он не церемонился — перманентно банил всех, у кого в сообщениях хоть на мгновение промелькнула буква «х». Жаль, что перебанить бо́льшую часть аудитории нельзя.       Когда новая жизнь Леши устаканилась — Вова следил, — вопросы полетели с новой силой, теперь увеличиваясь вдвое: что Братишкин, что Хесус настойчиво отмахивались от зрителей, едва умудряясь нормально вести эфиры. Обрубать стримы, чтобы, не выдержав, не начать вдруг слезливо-гневную тираду прямо на глазах аудитории, приходилось настолько часто, что Вова подумывал всерьез взять себе отпуск и хорошенько так откиснуть в ванне из микса вискаря, водки и пива. Только вот кто знает, сможет ли он потом из этой ванны выкарабкаться, не имея единственной мотивации в виде стримов. Пока его почти каждый вечер ожидала необходимость светить лицом перед камерой, он не позволял себе уходить в откровенный запой, но, видит бог, только эта обязанность пропадет, ежевечерние три полных бокала красного полусладкого превратятся в тропинку из пустых бутылок и банок из-под всевозможной алкашки. И кто знает, будет ли потом кому запускать стримы, или он подохнет на собственном диване от глупой зависимости. И речь тут, конечно, даже не об алкоголе: оказывается, люди тоже могут похвастаться способностью вызывать зависимость не хуже мефа. Интересно, и как только Лешу до сих пор не притянули за распространение? Светит тут своим ебалом на многотысячную аудиторию…       Надолго Вову не хватило. Он честно всеми силами старался держаться на плаву и не позволять себе окончательно сойти с ума и, наверное, если бы не подписчики, у него бы даже получилось, но попойки после стрима с каждым днем становились все длиннее, а алкоголь в бокале — крепче. Эфиры больше не приносили удовольствия: весь поток сообщений в чате лишь ковырял все никак не заживающую рану, и терпеть все это, не срываясь на непрошеные глупые слезы, с каждым разом становилось все сложнее. И спустя целый месяц после злосчастного разговора у Москвы-реки Вова сдался. Над сообщением почти не думал, сказал позволительную полуправду:       «Бля, чат, заебали. И ваш ебаный Хесус тоже заебал. Стримов неделю минимум не будет, посмотрю, как вы себя вести будете. Хоть одно, сука, слово про Хесуса, и я нахуй закрываю комментарии. Уймитесь уже».       А потом позволил себе набухаться в стельку. Не отказывал себе ни в чем: откровенно рыдал, когда слезы сами лились из глаз, чего не разрешал — да и попросту физически не мог — себе уже несколько лет, и, не находя больше подходящих способов для вымещения эмоций, со всей силы впечатывался в стену кулаком, обдирая костяшки. Зрелище поистине жалкое, но ненужных свидетелей Вова уже давно не боялся: когда твой сосед — стример, перестаешь удивляться любому шуму. Когда его запал кончился, он просто обессиленно скатился по стенке на пол, упирая голову в колени и накрывая ее руками, продолжая тихо выдавливать из себя все накопленные слезы. Рядом скромно валялся скинутый с дивана телефон, отражая в черном экране люстру на потолке. Растирая больным кулаком слезы по лицу, взял его в свободную руку, твердо намереваясь выплакать «этому уебку» всю свою искалеченную душу, разблокировал, сразу же открывая телеграмм и вбивая в поиске: «Хес».       План его был бы осуществлен в ту же секунду, а самая честная и слезливая голосовая уже была бы отправлена, но Вова, мутным взглядом от новой порции слез глядя на экран, увидел гребаное «разблокировать» и подумал, что никогда не чувствовал себя настолько слабым, не способным преодолеть сомнительную преграду в виде одной кнопки, слабо отпихивая телефон куда-то под батарею. Нахуй все. Нахуй всех. И Хесуса этого ебучего тоже нахуй. В первую очередь.       Прогнав из головы все самые громкие мысли, свернулся на том же полу, не намереваясь переместиться хотя бы на диван, и уснул под громкий стук собственного пульса в ушах.       Наутро, отходя от похмелья и разбираясь с последствиями вчерашней ночи, собирая разбитые стекла с пола, Вова неожиданно свежим рассудком принял самое безрассудное решение в своей жизни. Подошел к компьютеру, но даже не стал садиться за кресло, желая разобраться со всем как можно быстрее. Выудил из захламленного ящика в столе две книжки: синяя и красная — виза и заграничный паспорт, и понял, что успел буквально в последний вагон: срок годности визы заканчивался всего через месяц. Совсем не вовремя Вова вдруг подумал, что реклама получилась бы восхитительная — «Авиасейлс спасет вас от запоя», но отогнал от себя лишние мысли, недолго думая, разбираясь с покупкой билетов. Ни на секунду не засомневался, как сделал бы это в любой другой момент — хотя что тут и говорить, в любой другой момент он бы даже не задумался о том, чтобы лететь в Америку, не обдумав хорошенько это решение. А сейчас взял билеты на ближайший удобный рейс — послезавтра.       

***

      У него почти не было вещей — только большая спортивная сумка с самым необходимым в ручной клади. Самолет быстро — хотя казалось, что до безумия медленно — парил над землей уже десять часов, пока Вова то слушал музыку, то бесцельно втыкал в едва видные с места у прохода облака в иллюминаторе, пока пассажир не закрыл шторку, то скучающе рассматривал других пассажиров, то просто спал, когда получалось. Но даже сейчас, пока он с ужасом осознавал, что пролетел лишь половину от пути в одну сторону и всего четверть от вообще всего полета туда-обратно, ни на секунду не пожалел. Перелеты давались ему тяжело: всю дорогу он мучился от неудобного положения, от затекающей задницы, от натуральной скуки и заложенных ушей, от гребаной тошноты из-за паршивого вестибулярного аппарата, но потенциальный результат, как Вове казалось, вполне мог бы оправдать все его страдания. Вообще все страдания. Вакуум в салоне только увеличивал громкость собственных и так не тихих мыслей, и Вова, не рискуя снова погружаться в ненужную рефлексию, прикрыл веки, надеясь снова уснуть и проспать весь оставшийся мучительный полет.       В следующий раз он с трудом разлепил глаза только тогда, когда бортпроводница слегка потрясла его по плечу, прося вернуть спинку кресла в вертикальное положение. Экран на сидении перед ним оповестил, что до посадки в Нью-Йорке осталось тридцать с лишним минут, и хоть Вова посчитал, что в неудобном сидячем положении уже не заснет, все равно не смог держать глаза открытыми и провалился обратно в тревожный сон. Видимо, слишком устал.       Пилот на едва разборчивом английском оповестил пассажиров об успешном приземлении в Нью-Йорке, о температуре в семь градусов по Цельсию и сорок четыре и шесть по Фаренгейту, попросил временно оставаться в салоне, но пассажирам, как и всегда, не терпелось выйти на улицу первыми. Сам Вова никогда не видел в этом смысла: с ним внутри самолет уж точно не улетит, но сейчас, пережив двадцать с половиной часов, все время сидя на заднице и вставая размяться буквально три раза, ему и самому хотелось поскорее свалить, вдохнуть свежего уличного воздуха и расправить плечи. Да и, чего греха таить, он теперь ярко осознавал, что прямо сейчас находится на одной земле с Лешей, и между ними больше не семь тысяч по воздуху и ебучий океан, а жалкие полсотни километров на такси, если не меньше. Хесус, наверное, когда переезжал, был в этом самом аэропорту, и пусть мысль эта была не факт что правильной, она грела душу.       Вова спускался по трапу, казалось, слишком медленно: коленки слегка потрясывало то ли от двадцатичасового сидения на месте, то ли от внезапно ударившего в кружащуюся голову свежего воздуха после душного салона, то ли от натурального страха, а то ли от всего вместе. На горизонте только-только занимался фиолетово-персиковый рассвет, деревья колыхались от порывов весеннего ветра, и хоть все это так было похоже на утреннюю Москву, разница чувствовалась на каком-то подсознательном уровне. И дело было даже не в окружении: пассажиры в основном, вообще-то, были русскоязычными — просто влажный воздух, серый асфальт, едва начинающая прорастать трава — все это было каким-то совершенно чужим, пусть и совсем неотличимым. Вова, разглядывая всю эту пафосную, будто искусственную красоту, подумал о том, что по собственной воле никогда не променял бы родные рассветы с широченного балкона, чьи-то пьяные крики по ночам, серое небо, завлеченное дождевыми тучами, на эту картинку из интернета. Здесь все не то. Здесь все чужое. Кроме, разве что, самого Хесуса.       Мысли о скорой встрече снова рухнули на голову, вызывая табун мурашек по всему телу. Нет, он все еще не пожалел, хотя сомнения постепенно прокрадывались в его мысли: а примет ли его вообще Леша? Глупости — конечно же примет. Сколько бы ни ссорились, сколько бы ни ругались, всегда прощали и мирились. И пусть даже в этот раз все оказалось намного серьезнее, Вова был уверен, что новые двери незнакомого дома для него все еще открыты.       Из огромных стекол аэропорта больно уж хорошо смотрелось стремительно поднимающееся солнце, окрашивающее небо в ярко-голубой, и Вова вдруг сильно засмотрелся на представший пейзаж. Правда красивый, но все равно чужой. Он простоял в аэропорту полчаса, еще не представляя, куда ему двигаться дальше — не пойдет же он к Хесусу прямо сейчас: едва стукнуло шесть утра, Леша будет спать еще столько же минимум, да и сам Вова значительно вымотался от резкой смены часовых поясов, пропавших в никуда целых суток и целого дня без единой затяжки. От отсутствия никотина в организме становилось хуже всего, и первым делом после попадания внутрь аэропорта он направился именно покурить. И пусть теперь погибель от ломки ему не грозила, выкурить минимум сотню одноразок хотелось смертельно, и поэтому он решил потратить свободные девять часов до заезда в отель на гулянки по новому, неизведанному городу, потом как можно скорее оказаться в номере и проспать ближайшую вечность. Ладно, не вечность, но часов двенадцать точно — и плевать, что он мог бы потратить это время на любование окрестностями.

***

      В первый день его прилета Вова даже не вспомнил про алкоголь — он пробыл в пути десять бесконечных часов и к заселению уже едва стоял на ногах: сходу войти в новый часовой пояс было сложно, а потому, только он зашел в номер, рухнул на кровать, даже не снимая одежду, и крепко уснул на шесть часов, пока время в Москве не пробило два часа дня. В Нью-Йорке приближалась полночь.       Второй день прибывания в чужой стране он все еще обхаживал мини-бар стороной, но и у Хесуса объявляться не спешил — вот уже весь день был твердо уверен, что вечером сядет в такси, но как только темень наступала, Вова, огорошенный внезапным страхом, искал любые предлоги, чтобы только остаться в своем номере.       Но бронь отеля постепенно подходила к концу, дата вылета обратно в Москву приближалась, и на третий день он, все-таки хапнув «на удачу» какого-то незнакомого горьковатого алкоголя (и понадеявшись, что он не окажется дорогим), отправился блуждать по чужим улицам. Не пришлось и сталкера из себя изображать, чтобы разузнать чужой адрес: общим сквадовским знакомым Леша скинул его еще месяц назад, и они, ничего не стесняясь, активно обсуждали его в чатах вместе с отправленными фотками своеобразного румтура. Чужой дом оказался совсем недалеко, и Вове даже горько стало от того, что между ними все эти дни была всего пара километров, а в первый свой «гуляночный» день он даже проходил мимо. Отказавшись платить сумасшедшие деньги за такси, поплелся в нужном направлении пешком, стараясь не давать лишний раз мыслям заставлять его передумать.       Небо уже потемнело, и Вова шел быстро, желая успеть до того, как Хесус подрубит стрим. Чем сильнее из-за деревьев выступала коричневая крыша, такая же, как и сотни других в районе, тем сильнее у Вовы дрожали пальцы. Он замер буквально в пяти метрах от лестницы, вдруг сильно-сильно засомневавшись. В незашторенных окнах горел теплый свет, и мысль о том, что сейчас внутри на самом деле Леша, заставила что-то в груди тревожно сжиматься. Но он, на секунду зажмурившись, затолкнул непрошеную горечь поглубже и направился к чужой двери… так и не находя в себе сил нажать трясущимся пальцем на звонок рядом, молча, сдерживая глупые слезы, опускаясь на корточки и присаживаясь на белоснежные ступеньки. Сложно. Страшно. И так глупо! Он приехал в другую страну, обогнул океан и преодолел свою гордость ради того, чтобы прийти к нему сюда и — что? Дальше-то что делать? Леша на него обижен, иначе не кидал бы во взаимный блок, иначе не банил бы настойчивые комментарии, иначе не посылал бы его так открыто.       — Are you okay, man? Are you waiting for anybody? Can I help you? — вдруг отозвался остановившийся рядом мужчина, которого Вова изначально даже и не заметил.       — I'm alright, don't worry, — поднял глаза Вова, с жутким акцентом отвечая на вопросы, даже не разобрав половину фразы.       Он с минуту поглазел на удаляющегося мужчину и, поднявшись, направился прочь, даже не оглядываясь на дом позади.       «Прости, Леша. Я, наверное, и правда трус», - он сунул руки в карманы ветровки, упирая глаза в асфальт и ускоряя шаг. Одинокая слеза все-таки скатилась по розоватой щеке, но Вова утер ее рукавом, вдыхая поглубже.       Трус.

***

      Весь вечер Хесус не отходил от компьютера, глотая сотую кружку чая с мелиссой и бессмысленно залипая в Контр-Страйк. С самого утра под грудной клеткой скреблось странное предчувствие, и Леша, никогда не веривший во всю эту интуицию, настойчиво заглушал его чем попало. Ветер свистел сквозь неплотно закрытое окно, и чтобы лишь не раздражаться, он оставил сокомандников справляться с заложенной бомбой в одиночку, намереваясь захлопнуть створки посильнее. Он передвинул ручку вверх, потянул на себя, распахивая окно и…       — I'm alright, don't worry, — глухо прозвучало прямо с его крыльца.       Ослышался, что ли? Мало ли в их районе людей с его голосом? В это он, может быть, и поверил бы, но с таким сильным русским акцентом он никого здесь не слышал. Вот оно — предчувствие. Видимо, пора бы начинать верить. Он позволил себе остаться у окна еще на несколько секунд, пока в поле зрения не показалась такая родная спина в знакомой ветровке. Леша подумал, что ему стоит выйти и догнать Вову. Поговорить. Он же приехал, пришел к его дому не просто так? Но обида гулко стукнула в груди, припоминая ему все то, что они оба успели друг другу наговорить. Наверное, в этот раз пора заканчивать.       — Видимо, трус здесь не только ты, но и я… — прошептал Леша себе под нос, наконец захлопывая окно и дрожащими пальцами сдвигая шторы.       Трус.

Нужно дышать, не сдаваться, я всё это знаю

Только слова ничего не меняют

Всё зря, ты же знаешь, всё зря

Не могу без тебя!