Только ты. Только я. И только мы вдвоем.

Я видела сон, в котором ты, — такая нежная, чистая, первомайская, — стояла среди благоухающей лужайки, на которой топтались серые толстые голуби и все заинтересованно поглядывали в твою сторону. Я, пожалуй, ничем не отличалась от этих голубей: мои глаза коснулись твоих, и в них было столько ледяной жизни, прекрасной, вызывающей к теплому трепету, что я, вдохнув последнюю порцию воздуха, не смогла более дышать. Хотелось многого — подойти, заговорить, спросить, кто ты есть такая и не потерялась ли среди этого мрачного рутинного мира. Может быть, даже коснуться. Может быть, даже вдохнуть запах белоснежных прекрасных волос. Но получилось не многое — я смотрела в твои глаза, словно гипноз вдруг напал на меня, и не могла сдвинуться с места. Ты не была так заинтересована мной: сверкнув глазами-пропастями и поглядев в мои секунды три от силы, ты развернулась и начала медленно уходить в пустоту. Голуби взлетали от движения твоих ног, боясь, что нежные сандалии наступят на них и раздавят под своим весом. Я бы, может, и крикнула тебе вслед, пытаясь заговорить, но почему-то в тот момент это казалось жалким.

***

Этот сон не оставлял меня долго: я ждала, что снова увижу тебя каждую очередную ночь. Но этого не случалось. А потом мы встретились. Я ехала на метро домой, пытаясь не заснуть в набитом битком вагоне. Люди были всюду — они дышали мне в затылок, они прислоняли ко мне свои руки в попытках схватиться за поручни, они стояли слишком близко, чтобы поднимать глаза, — а вдруг встретимся не только взглядами, но и носами? Меня толкнул один неприятный на вид мужчина, когда внезапно сообщили о его остановке, и я, измотанная и уставшая, вдруг нелепо налетела на стоящего где-то позади меня незнакомца. Выдохнув ошеломленно и распинаясь в извинениях, я подняла глаза, увидев синие океаны, так жадно зовущие меня в том самом сне. Сердце пропустило гулкий удар и я почувствовала, как вспотели ладони. Ты тоже смотрела на меня. Слушая музыку в наушниках и так устало и равнодушно рассматривая окружающий мир, словно ты уже давно в нем не живешь. Ты была холодной, застывшей и мрачной. Твои волосы были окрашены в пепельный блонд, словно у увядающей старушки, кожа была бледной, словно мрамор, а глаза, эти красивые глубокие омуты, горели странным, но все-таки равнодушным огнем. Мы узнали друг друга. Видела ли ты меня в своих снах, как и я, — было загадкой. Но ты знала меня. Эти мгновения, которые мы ехали до следующей станции, никто не отводил взгляда. Мы видели свои отражения — и каждый себя не узнавал. Была только ты и я. Реальность померкла. Все глухо клокотало у самой земли. Я знала, что мы выходим вместе именно здесь, сейчас, несмотря на то, что до дома ещё ехать десять с лишком минут. Растолкав прохожих, словно загипнотизированные, мы вышли на площадку и, ни сказав друг другу ни слова, пошли на выход. Петляя по городу, мы зашли в какое-то весьма подозрительное кафе, где нас встретили пьяным хохотом. Но все это было неважно. Неважно здесь и сейчас. Подтвердив догадки официанта, что столик на двоих, мы прошли в помещение, пахнущее чем-то винным и сели за столик вовсе не у окна. Не как в этих отвратительных романтичных фильмах. Только серая глухая жизнь. Кто ты? Откуда? Я хотела знать о тебе все. Каждый изгиб твоего прекрасно холодного лица душил меня своей недосказанностью. Ведь я знаю — наша внешность, душа, все, что есть в нас, выходит из-под умелой руки жизни-мастера. Что лепило тебя? Какая она, твоя жизнь? Почему ты приснилась мне в этом загадочно трогающем сне? Однако, я не говорила с тобой. Как и ты со мной. Мы молчали долго, ожидая, возможно, чего-то? Хотя чего мы могли ждать. Мы молчали, потому что не знали, с чего начать. Твои глаза смотрели куда-то так задумчиво и так погруженно, словно ты и забыла о моем существовании. А я смотрела на твое лицо и думала, что у тебя красивые губы… Тонкие, аккуратные, будто бы нежные, но такие строгие, что было страшно коснуться их даже взглядом. Я бы не посмела прикоснуться к тебе, кажется, даже если бы ты разрешила. Я никогда никого не хотела. Никогда. Ни мужчин, ни женщин. Словно никчемный любовный инвалид, не видящий прекрасного ни в ком из окружающих. Я листала картинки в соцсетях, я смотрела на мужчин, их галстуки, костюмы и рубашки, на их приглашающе оголенные спину и грудь, на их взгляд, жадно поедающий тебя в объективе камеры. Но пусто. И глухо. И отвратительно. И лишь один внезапно явившийся сон, одна внезапно мелькнувшая девушка, примораживающая к земле одним своим взглядом, вдруг пронзили меня острым желанием. Узнать, дотянуться, увидеть… А что там в этой глубине? И ты сидела напротив, как чудо, сбывшееся в этой серой отвратительной реальности. И я хотела тебя. И жаждала тебя. Но не могла об этом сказать. —Чего не хватает в твоей жизни? Ты заговорила внезапно, тихо, как шелестят листья в саду. И в первые мгновения я не поверила, думая, что мне показалось. —Не знаю…Когда думаешь об этом, становится очень тоскливо. Проще не думать, да? Она улыбнулась одним уголком губ, совсем слегка, быть может, даже не заметно. Но я жадно глотала каждую эмоцию ее безупречного лица. —А я вот задумалась однажды… Я отвела взгляд лишь на мгновение, чтобы подумать. Но сказала все равно необдуманно: —И что же случилось? Ты устало выдохнула, опять же — незаметно. Но я слышала каждый твой вздох и видела каждую переливающаяся эмоцию на твоём лице, даже если она — всего лишь тень. —Я перестала жить. Лишь существовать. В моей груди забилось ощутимее. Я осознала, что ты понимаешь меня. —Больно? Ты улыбнулась уже более заметно, опуская взгляд на свои ладони. Я почему-то знала, что они холодные. —Наверное. Кто знает, что такое — больно? Мысль о том, что боль — всего лишь фантомное чувство, сообщающее нам, что мы все-таки еще живы и все-таки чего-то хотим, затерялась глубоко, так и не успев сорваться с моих губ. Ты была вся — холодная. Ты повидала войну, смерть и перерождение…Хотя, быть может, последнее и спорно. —Ты любила? Я чувствовала, что это важный вопрос. Чувствовала, что именно я, именно в это мгновение должна у тебя его спросить. Ты, чуть приоткрыв губы, выдохнула судорожно, словно я тронула какую-то особенно чувствительную точку твоей души. —Да. Но что было — то прошло. Исчезло, понимаешь? Я понимала тебя. Я ощущала каждое слово, будто прожив его вместе с тобой. —И ты решила больше никогда? Твои ресницы дрогнули, а взгляд, блестевший в тусклом свете помещения, вдруг совсем потух. Я сжала в тонкую линию бледные губы. —Я не чувствую. Больше ничего не чувствую. Мы вдруг замолчали так, что было слышно, как стучит сердце. Зал вдруг опустел, нам принесли заказанный нами фруктовый чай. А мы сидели молча, прожигая время. —Что он сказал тебе напоследок? Это казалось почему-то важным. —Что моя любовь стала жаждой. Я — хищник. Убив его, от горя перережу себе горло острыми когтями. Я прикоснулась мерзлыми пальцами к болезненному жару чайника. Но было мало. Физически было мало, а душевно — слишком много. —Я бы стала твоей жертвой. Хочешь? Сердце забилось у самого горла, я смотрела на тебя остро хватающими каждый знак глазами. Выискивая, спрашивая и моля. Ты обратила ко мне холодные омуты, анализируя и словно вопрошая, не выжила ли я из ума. Ты не улыбалась, не играла со мной ни в одну из эмоций, просто холодно, долго, изматывающе смотрела на меня. —Не боишься стать такой же, как я? Я горько улыбнулась, приоткрывая губы в следующую же секунду. —Я уже такая. Мы вошли в номер отеля холодной гордой поступью. Каждая — словно сама по себе. Я не знала, что должна делать, как тебя касаться, как смотреть на тебя, как открыться в своем постыдном виде перед тобой, не алея от жалкого и горького стыда? Ты знала лучше. Мягко толкнув на кровать, ты подошла, смотря сверху, словно безжалостная тигрица на косулю и, изящно изогнувшись, наклонилась, мягко касаясь моих губ своими. Они были тёплыми, на удивление. И мягкими. И жадно хотели моих. Я горела в сладкой пытке стыда под твоими умелыми руками и просила продолжения. Каждым своим взглядом. И стоном.

***

Утром ты исчезла. Словно призрак, посетивший меня вчерашним вечером, испарилась под утро. Когда я ощутила себя одинокой — мои руки болезненно задрожали. Ты была важной для меня. Почему-то. Мы едва были знакомы, знаю. Я даже не спросила твоего имени. Как и ты моего. Но что-то в тебе, это ледяное признание, эта жаркая и сладкая ночь, растаявшая на рассвете — заполнили меня странным смыслом. Странной тенью петляли за мной все последующие бессмысленные дни. Я думала о тебе. Много. О твоих руках, о боли, которая текла в твоих венах, о том, что ничего не значу для тебя. О том, что все мимолетно, что жизнь прогорает неприятным тусклым огнем. А я хочу тебя. И никогда больше не смогу найти. Внутри болело. И колко растекалась по венам. Я так слепо верила, что у меня будет хотя бы еще это жалкое утро с тобой, когда ты смерила бы меня ледяным взглядом и сказала, что насытилась и более для утех я тебе не подхожу. Я бы увидела это своими глазами и, глотнув распыленное в воздухе стекло в свой давно ничего не чувствующий желудок, смирилась бы, утихла и завяла. Но ты решила, что я не имею на это права. Ты решила, что мне суждено страдать в сладкой пытке, выискивать тебя взглядом в толпе в вагоне метро, приходить хотя бы раз в неделю в это смердящее пьянью кафе и сидеть за тем самым столом, вглядываясь в твой растворяющийся образ в моей голове. Я хотела тебя увидеть. Услышать твой тихий голос, слушая который, замираешь в страхе пропустить хоть бы даже одно слово. Ложась вечером в кровать, я умоляла эту гнусную и скупую на подарки судьбу, чтобы ты приснилась мне. Чтобы я увидела тебя и, глотая жалкие беспомощные слезы, умоляла о встрече. Ты ведь тоже видела меня в том сне? Точно видела, ведь почему-то ты знала меня. Знала досконально.

***

Я шла домой с работы, неся в руках букет цветов, который совершенно не радовал. Дни рождения — вообще тоскливые события. С каждым годом ты все ближе к той самой грани, за которой…Кто знает, что там? Хотя есть ли что-то хуже, чем происходящая действительность? Ноги еле волочились в высоких каблуках и я жалела, что вообще решила их надеть сегодня. Сама же не люблю праздновать эти дни, так чего наряжаться? Пальцы ныли, упираясь в узкий носок, платье сковывало движения, я балансировала на высоких шпильках с тяжелым букетом цветов от “щедрых” коллег. В мыслях было как-то пусто. Мне не хотелось домой — дома было холодно. И одиноко. Никто не ждал с теплой улыбкой и распростертыми объятиями, тепло вопрошая “ну что, будешь чай?” И, быть может, я бы свернула к местному бару, виня себя потом всю оставшуюся жизнь, даже не зная, что натворила, а просто чувствуя изматывающее меня все эти дни сожаление, если бы не мучительно стертые ноги, молящие о пощаде. Я доставала ключи в потёмках, подходя к своему подъезду и не сразу заметила огонек сигареты, ловко зажатый в чужих пальцах. И только голос, который я так хотела услышать, заставил взволнованно вздрогнуть и, подняв неверящий взгляд, наткнуться на уже ставший дорогим образ. —Почему ты не заговорила со мной в том сне? Ты начала разговор так, будто не было этой долгой разлуки. Я смотрела на твои руки в бежевых, идеально сидящих, перчатках, узнавала и не узнавала тебя. Ты была так красива в этом кофейном пальто и бежевом платье, на высоких утонченных каблуках, с чуть завитыми волосами и ярко подчеркнутыми губами, что я не могла вымолвить ни слова, а только смотреть, вспоминая отголоски той болезненно сладкой ночи. Ты коснулась меня своими ледяными глазами, слегка усмехаясь моей растерянности, и, стряхнув пепел с сигареты, подошла ближе, заглядывая в мои глаза. —Ответишь? Я чувствовала себя потерянной, задыхающейся, и руки, и ноги словно бы стали чужими, ватными. Мне хотелось в твои объятия, хотелось коснуться твоих прекрасных волос. Но я не знала, что мне позволено, а что — нет. Ты повернулась к входной двери и, задумчиво поглядев на нее, спросила. —Я бы хотела зайти. Ты не против? На дни рождения все-таки принято поздравлять. Ты шагнула к домофону уверенной походкой, словно зная уже наверняка, что я не откажу. Моя рука сама потянулась к рукаву твоего пальто, я схватила уголок пальцами, вдруг заговорив онемевшим языком. —Как тебя зовут? Ты обернулась через плечо, насмешливо заглядывая в мои глаза. Тебя явно забавлял мой вопрос, однако ты ответила на него, не увиливая и не дразнясь. —Снежана. Я волнительно облизала губы, расплываясь в блаженной улыбке. Сердце трепетало у самого горло. Твое имя было таким непривычно уютным, родным и нужным… —Красивое…Ты и вправду как снежинка. Ты все-таки рассмеялась, стоя рядом и благоухая даже лучше, чем мои цветы. —Это первое, о чем ты хотела меня спросить? Я повела глазами, касаясь взглядом грязного асфальта и чувствуя, как в груди рвется наружу действительно более важный вопрос. —Ты знаешь, чего я жажду...— Я не могла заглянуть в твои глаза, решаясь и не решаясь. Страх иглами впивался в мое горло. — Можно я ещё побуду твоей жертвой? Прошу… В лёгких стало мало, мало, чтобы не кружилась голова и не срывалось на бешеный ритм сердце. Ты молчала почему-то, и медленный яд полз по венам болезненным огнем. Внезапно твои тонкие пальцы коснулись моей щеки, и, огладив до щемящего чувства в груди, схватили за подбородок, вздергивая, заставляя встретиться с ледяным морем с глазу на глаз. В твоей синеве читалось что-то искреннее, жаркое, порывистое и жадное. Не прерывая этого прикосновения взглядом, ты нежно коснулась меня своими губами, заставляя сгорать в этой пытке, просить, умолять… Скажи же, какое место ты можешь выделить мне в своей жизни? —Думаю, так понятнее…Верно? — В груди часто и сладко забилось, заставляя губы расплыться в радостной улыбке. Мне хотелось любить тебя. И говорить вечерами о том, что болит. А после слушать в ответ. Мне хотелось касаться твоей теплой кожи и чувствовать, что я жива и что эта жизнь может быть чуть менее паршивой. И верить, что каждые закаты-рассветы в этом мире — для нас, для нашего дыхания и теплого восторга в груди. —Только никаких больше хищников и жертв. Их не существует. — Ты смотрела в мои глаза так серьезно и осмысленно, что я не смела сказать тебе ни слова. — Чем, ты думаешь, я занималась эти дни? Я избавилась от них. Раз и навсегда. Понятно? Я кивнула, облизывая губы и по-прежнему не говоря ни слова. Ты всё ещё держала пальцами мой подбородок и, ещё раз нежно огладив кожу, вдруг спросила. —Так мы идём или нет? Торт нужно разрезать, свечи поставить. Я почувствовала, как жарко расцветает в моей груди. Все-таки я живу, все-таки я не существую, милая. Быть может, теперь и ты тоже?.. Потянувшись в карман за ключами, я нащупала их своими пальцами. Мы зашли в мокрый подъезд, волнительно раскрывшись навстречу новому, более светлому будущему. Только ты. Только я. И только мы вдвоем.