Венки скверные выходят

      Семья Ясны переехала в Белогорье почти девять лун назад. Отец семейства — искусный кузнец Игорь — был добрым интересным мужчиной, с которым всегда можно было о чём-нибудь побеседовать. Будучи очень трудолюбивым, он редко выходил из своей кузни, а на народных гуляниях вообще почти не появлялся, якобы «пусть молодые веселятся, а я уж отпраздновал своё, потому мне милее дом родной и честный спокойный отдых».       Финист познакомился с ним около седмицы назад, когда приходил попросить изготовить новый наконечник на копьё, да так им доволен остался, что позже, помимо обговорённой платы, принёс ему в корзинке войлок, меха, да маленький ларец с жемчужинами: «жёнушке али дочуркам». Игорь Святославич с благодарностью принял дары, поклонился, да молвил ненароком: «одна у меня дочурка, самая младшенькая; и возрасту такого, что для побрякушек самое время».       В течение следующих нескольких дней Финист наведывался в ту же кузню под разными мелочными предлогами, да всё время как-то незаметно, хоть на минутку, увлекал мужчину разговором. Бывали совершенно разные темы: погода, оружие, ближайший праздник, но более всего нравились богатырю рассказы кузнеца о семье: жена, три сына, у старшего из которых уже свои дети, средний недолго женат, а младший думает над сватовством. Но чаще, чем о других, Игорь Святославич говорил о своей единственной дочери, и было видно, насколько сильно он её любит. Изредка проскакивало что-то вроде «девке шестнадцать зим отроду, уж замужний возраст, а она всё как дитя по дворам носится, с курами играет, да со всеми соседями дружит, веселит», или «на рынок сама ходит, по дому матери помогает, а шитьё ей не интересно, всё танцы в лесу на опушке средь цветов, да скачки на коне по полю широкому подавай», бывало и «ты, богатырь, как с моё поживёшь, как жёнушку-красавицу найдёшь, детей воспитывай в строгости, но и в любви. А коли пошлёт тебе Господь, как мне, дочурку, проблем не оберёшься, но будь с нею помягче».       Из этих бесед Финист понял, что девица не самая обычная, и про себя даже решил, что юродивая. Вслух не высказался (воспитание и уважение к кузнецу), но теперь всякий раз при разговоре о ней рисовал в голове высокую нескладную простушку с тоненькими рыжеватыми косичками и писклявым голосом, возможно ещё и косую, да наверняка не умеющую молвить внятно.       По истечению первой седмицы знакомства Финиста и Игоря Святославича богатырь получил приглашение отобедать с семьёй нового товарища сегодня днём, и тут же с радостью согласился. Явившись в полдень в нарядной алой рубахе, гость ступил на порог и тут же низко поклонился хозяевам с приветственными словами:       — Мир вашему дому! — разогнувшись, он с улыбкой оглядел семейство: жена кузнеца — Мария — была добродушной на вид женщиной лет сорока, младший сын (как помнил Финист, Алексей, а братья его — Драгомир и Ярослав, были, конечно же, в своих избах со своими семьями), и сам отец. Дочери, о которой велось столько бесед, в столовой не было.       — Проходите, садитесь. — засуетилась Мария, взмахом руки приглашая за стол. — Сейчас всё подам. Вот хлеб. — поставив тарелку, женщина вдруг отошла к дальней двери и позвала. — Ясна, выходи. Гости уже пришли, все за столом, ждут тебя одну. — в ответ прозвучало что-то невнятное и односложное. — Поторопись.       Через минуту дверь отворилась, и из светлицы буквально выплыла девица. Миниатюрная, складная, с длинной толстой косой. На миловидном лике её играла лёгкая приветливая улыбка, словно подсвеченная полуденным солнцем, проникающим в столовую. Остановившись недалеко от стола, она глубоко поклонилась, и с уст её капельками росы слетели сказанные мелодичным голоском слова:       — Здрав будь, гость дорогой.       — Это доченька моя, Ясна. Ты о ней, верно, наслушался уж. — представил девицу кузнец.       — А меня Финистом величают. — кивнул богатырь, не в силах отвести от неё взгляд восхищённый. Стан стройный, кожа белая, рученьки скромно сложены на животе. Весь вид её олицетворял собой спокойное смирение. Когда Ясна отвернулась, стала хорошо видна коса тёмная до самых колен девичьих, со вплетённой туда белой ленточкой, да сарафан расшитый небесно-голубого цвета. Вынув из печи два горшочка с мясом запечённым, девица поднесла их аккуратно к столу и поставила ровнёхонько на середину. Она встряхнула руки, остужая, подула на них. Тихо и незаметно усмехнувшись такому почти детскому движению, Финист взглянул ей в глаза и обомлел: не было в этих зелёных омутах ни смирения, ни скромности, ни степенного спокойствия и хоть толики смущения. Прямой бесстрашный взгляд был брошен на мгновение, а потом тут же сменился со скоростью ветра, став хитрым, лисиным.       — И кисель, Яснушка. — велела мать, и девица тут же опустила ставшие невинными глаза в пол, наигранно смутилась, отошла за большим кувшином.       «Не юродивая» — промелькнуло в голове богатыря, и он отмёл свои былые догадки. Кузнецова дочь хоть и отличалась сильно от белогорок (насколько было возможно судить), но всё же чудачкой явно не была. Возможно, могла бы слыть красавицей — коса толстая и длинная, лик светлый, щёки румяные, стан стройный, очи глубокие. Да не видел Финист её на гуляниях народных, среди девиц остальных, не замечал, чтоб красу свою она напоказ выставляла. Видать, домоседка была, али просто другое по душе приходилось.       — Как подружки двои, дочка? — когда все сели за стол, спросил глава семьи. — Собираетесь на Купалу венки пускать по реке?       — Хорошо подружки, тятенька. — молвила Ясна, доев ломоть хлеба. — Собираемся. Да токмо к Любаве скоро посватается сын плотника, так что останемся с Миленой вдвоём.       — Глядишь, и к тебе посватается кто. — предположил младший сын кузнеца, на что сестрица его только опустила глаза в свою миску с борщом. Рука её, чуть дрогнув, потянулась взять ещё ломоть душистого хлеба одновременно с Финистовой. Мимолётное касание, и широкая ладонь богатыря почти накрыла девичью. Он был уверен: любая из белогорок уже смутилась бы и отшатнулась, возвращаясь к еде, а Ясна, не подняв даже взгляда, спокойно взяла ближний к себе кусок и продолжила есть, как ни в чём не бывало. Вместо неё смутился мужчина, одёрнув руку и решив взять хлеб чуть позже.       Трапеза вскоре подошла к концу. Первым из-за стола поднялся глава семейства, за ним его жена.       — Благодарю за хлеб-соль, хозяин, хозяюшка. — согнувшись пополам в уважительном поклоне, молвил Финист, и через несколько секунд выпрямился.       — Заходи почаще, добрый молодец. Дни мои в кузне скрашиваешь, позволь и нам скрасить твои. — дружески хлопнув его по плечу, Игорь Святославич проводил гостя на улицу. Дверь за ними закрывала Ясна.       — Ты, дочурка, сегодня подсоби матери на кухне, а завтра поутру направься в поле, выгуляй коня, не то он заскучает без работы.       Финист заметил, что на лице девицы расплылась довольная улыбка, и решил, что Игорь Святославич отец мягкий и любящий, раз позволяет дочери делать то, что ей самой любо, а не заставляет жить по правилам и приличьям.       

***

      Финист не знал, почему по возвращении домой не смог думать о своих делах. Мысли его возвращались постоянно к обеду с семьёй кузнеца и не останавливались на чём-то другом, как бы он ни силился. От полудня до самого вечера крутился в памяти богатыря образ славной Ясны, он долго не давал ему заснуть, и также встретил после пробуждения, ворвавшись в рутинное ранее утро вместе с солнечными лучами.       Ясна. Девица красная, милая, приветливая. Среди пары сотен точно таких же белогорок её выделяли лишь глаза, в коих пряталась лисья натура, и Финист вдруг неожиданно понял, что ему не хватило. Что жутко хочется ещё раз обратить на себя кузнецкой дочери мягкий с хитринкой взор, ещё раз почувствовать это распирающее грудь волнение, возникшее в тот самый момент, когда Яснушка поднесла к столу очередное угощение.       — Яснушка… Ясна… Яс-нуш-ка… — имя девицы, подходящее ей больше, чем кому-либо другому, сладкой пыльцой осело во рту богатыря. Он мерил шагами добротный пол своей избы, не прекращая то бормотать его себе под нос, то громко восклицать нараспев, пугая сидевших на окне голубок. — Ясна Игоревна. Ясна… А я ведь… Ясный Сокол! — поделился возникшей мыслью мужчина с залетевшим к нему воробушком. Птицы вообще очень любили Финиста, будто чувствуя в нём схожую натуру. Часто ворковали на подоконнике, обвивали порог, рассиживали стройными рядами на крыше. Пара или тройка наглых сереньких перьевых комочков, которые без труда уместились бы на Финистовой ладони впятером, уже по обыкновению залетали прямо внутрь и глядели на хозяина кто со спинки стула, чирикая, кто с печи (греясь и забавно нахохливаясь), а кто прямо со стола, с крошкой хлеба в клювике. — Ну, чего молчишь, родимый? — присев, богатырь аккуратно погладил пальцем хохолок доверчивого воробушка, который очень любил прилетать и угощаться тем, что осталось с трапезы. — По сердцу мне Яснушка пришлась. — признался мужчина, и эти слова, покамест остающиеся тайной, повисли между двумя собеседниками. Воробей молчал, лишь, любопытствуя, потряхивал пёрышками, да подпрыгивал чуть-чуть, словно жаждал услышать ещё. — Да токмо не ведаю, то мимолётный морок глаз её лисиных, али впрямь я судьбу свою повстречал. — пернатый гость вдруг громко чирикнул, словно давая свой ответ. Воодушевлённый Финист, приняв сей возглас за знак, вскочил и распахнул ставни, впуская в столовую солнечный свет. — Ах, птичка! Лети же скорее, лети прямо в поле, да передай Яснушке моей, что нет на свете никого её прекраснее!       У кузнеца был конь, на котором тот возил свой товар в близлежащие деревеньки и продавал местным жителям. Конь тот в хозяйстве использовался крайне редко (дай Боже раз в три луны), и чаще служил для тренировок и развлечений детей Игоря Святославича. Как прекрасно помнил Финист, Ясна поутру должна была его выгулять в поле.       Полей в Белогорье было пруд пруди, и всё же догадаться, на какое пойдёт столь чудная девица, труда не составило: недалеко от её дома, широкое, просторное, поросшее цветами. Путь Финиста лежал через хлопковую рощу, где уже через луну начнут сбор волокна. Сейчас же тëмные коробочки только начинали раскрываться, лопаться, обнажая белоснежные цветы. Совсем редко можно было встретить полностью раскрывшийся бутон, но такой всë же попался богатырю на глаза — не на ветке, а на земле, отломленный от деревца.       Звери то, птицы, али дети резвые, не так важно было. Аккуратно подняв хлопок, мужчина задумчиво повертел между пальцами короткую ножку, а затем пожал плечами и продолжил путь вместе с цветком.       Финист представил, что Ясна сидит в тени дерева и плетёт красивый пышный венок, пока конь скачет трусцой и пасётся в отдалении. Представил, что подойдёт к ней со спины, полюбуется с улыбкой нежной на её красу, а потом присядет рядом. Представил… И тут же забыл.       В поле и впрямь были Ясна с конём, только девица не плела венков под деревом, а резвилась, катаясь верхом на гнедом жеребце. Они то скакали по кругу, то ненадолго останавливались, любуясь видами, то просто ходили рядом, пока кузнецкая дочь собирала цветы, то снова пускались галопом, распугивая бабочек.       Финист стоял в тени и с удивлением наблюдал, вслушиваясь в заливистый смех девушки. Распущенные волосы, подхваченные ветром, переливались на солнце тёмной волной. Лёгкий голубой сарафан задрался почти до колен, и лицо богатыря налилось краской, но он не отвернулся. С ловкостью балансируя без седла, девица держалась за жестковатую гриву коня. Финист видел, как она на мгновение замедлила его, прислушалась к чему-то на другом конце поля. Донеслось звонкое воробьиное чириканье, и Ясна громко воскликнула, обращаясь к лесу.       — Здрав будь, воробушек! О чëм песенка твоя затейливая?       Он отвечал на своëм, на птичьем, но у Финиста вдруг возникло ощущение, что Ясна его поняла.       — И тебе доброго дня! — молвила она, звонко рассмеялась, а затем погнала коня дальше.       "Никак услыхала меня птичка, да послание моё девице передала." — мелькнула в голове абсурдная мысль, и богатырь усмехнулся, всё же послав воробушку благодарность тихим шёпотом. Тот чирикнул напоследок, и, встрепенувшись, улетел.       Конь Ясны заржал, привлекая к себе внимание, и девица потрепала каштановую гриву. Через несколько минут она развернула его, и, заприметив издали Финиста зорким глазом, поскакала прямиком к богатырю.       — Здрав будь, Финист. — Ясна остановилась рядом, в тени раскидистого дерева, и с лёгкостью спешилась. — Что привело тебя сюда?       — Судьбинушка. — коротко ответил мужчина, приветственно поклонившись. — И ты здрава будь, Ясна Игоревна. Никак утомилась?       — Утомилась, то верно. А вот у Грома нашего сил хоть отбавляй. — она отпустила коня пастись в поле, а сама устроилась, как и думал Финист, на земле у корней дерева. — И ты присядь, добрый молодец. Места всем хватит.       Мужчина сел рядом с девицей, рассматривая её. Не поспешил ли он, решив, что влюбился? Не пропадёт ли морок этот по прошествию времени? Всё же слишком мало они знакомы, слишком мало провели времени вместе, чтобы судить о любви.       Ясна принялась раскладывать на своих коленях собранные цветы: всё васильки да ромашки. И с краюшку одна средь всех красивая фиалка.       Улыбнувшись, Финист поинтересовался.       — Венку быть?       — Нет. — отозвалась девица. — Венки у меня скверные выходят. — и вскоре свернула всё в один букетик. Поднесла к лику своему, вдохнула его запах и обернулась, блеснув зелёными очами. — Пойдёшь, богатырь, сегодня на Купалу?       — В речке купаться да венки на воду пускать — бабье дело. А песни и танцы не по мне. — Финист действительно не очень любил этот праздник, в частности из-за девиц, которые жаждали провести с ним побольше времени и заставить так или эдак стать кому-то из них суженым. Купание, на самом деле, ему нравилось, но было чревато последствиями, если приплывёт чей-то венок. Да и пляски бывают весёлыми, и хороводы, да вот угроза возможной женитьбы от всего этого отталкивала.       — Эх, зря ты так. — отвернувшись, девица вытянула ноги и легла на траву. — Я вот пойду. С подружкой. Венок мой будет невзрачным, так что утонет сразу, а ей, авось, повезёт.       Финист взглянул на неё сверху вниз, любуясь шёлком тёмных локонов, что раскинулись мягкими волнами по траве. Ясна с любопытством рассматривала листья дерева, под которым лежала, и они, отражаясь в её глазах, сливались с их зеленью. Пробивавшиеся сквозь густую крону лучики солнца играли на светлом лике девушки, подсвечивали разрумянившиеся щёки, танцевали на растянутых в лёгкой улыбке губах. Глаза бегали, стремясь запомнить каждый листочек, уловить каждое колыхание на ветру. Глаза щурились, когда в них попадали на мгновенье светлые солнечные пятнышки. Глаза смеялись: бесшумно, но заливисто, и очень заразительно.       — Отчего же сразу невзрачным?       Вдруг они перескочили чуть вправо, и теперь рассматривали внимательно не листву, а лик Финиста. Рассматривали долго и очень внимательно, будто искали ответ на прозвучавший вопрос, а затем, на секунду расширившись, резко метнулись обратно. Улыбка исчезла.       — Сказала же, скверные выходят венки. Неумелая я, оттого и замуж нескоро выйду. — Ясна села, взяв в руки букетик. — Так все говорят, и матушка моя тоже.       — Не верю. — возразил Финист. — Не может прекрасная девица быть неумелой. — достав недавно сорванный цветок хлопка на короткой веточке, мужчина приблизился и огладил им длань Ясны, что упиралась в землю. — Взгляни. — она с любопытством посмотрела вниз. — Руки твои нежны и изящны. Разве могут они сотворить нечто скверное? — мягкая белоснежная материя скользнула по девичьим пальцам, и их обладательница хихикнула от удовольствия.       — Складно молвишь, богатырь, да токмо потому, что шитья моего не видывал.       — Не видывал. — согласился Финист. — Оно и не надобно: тебя же вижу. — хлопок аккуратно прошёл вверх, по предплечью, миновал локоть. Мужчина со вниманием следил за этим незатейливым путешествием, а Ясна — за тем, как красиво лёгкий ветерок перебирает золотистые волосы богатыря, как играет ими, едва колыша. Не смела она оторвать взгляда своего от лика светлого напротив, рассматривая и запоминая, любуясь широким лбом, острым благородным носом, тонкими бледными губами.       Хлопок достиг молочной шеи, пробежался по ней невесомо мягкой нежностью, и поднялся выше, переходя на вдруг заалевшие ланиты. Она улыбнулась, потянулась навстречу, будто сонная кошка вслед уходящему солнцу. Взгляды встретились. Повторив цветком линию подбородка, Финист наконец отнял хлопок от лика Ясны, и, ещё с мгновенье поколебавшись, протянул ей.       Короткая ножка не оставила для них шанса — прикосновение было неизбежно. Тепло кожи, показавшееся по сравнению с жаром солнца едва ли не пламенем огня, обожгло кончики пальцев. Пробившийся сквозь листву золотой лучик попал прямо на белоснежную шапочку цветка, и та отбросила крошечную тень — впрочем, её было достаточно, чтобы скрыть, защитить от палящего солнца именно эту часть рук, это мимолётное, но такое важное для обоих касание не столько пальцев, сколько душ.       Мгновение, и цветок оказался у Ясны. Финист медленно выдохнул через нос, ладонь его непроизвольно сжалась, застывшая в воздухе дольше нужного длань наконец опустилась. Не без сожаления вернувшись в прежнее положение тела, богатырь несколько секунд наблюдал за тем, как льнёт девица к пушистому тонкому волокну, утыкаясь в него, точно кошка, носом, и вдыхая тонкий шлейф весенней свежести. С улыбкой умиления мужчина отвёл взгляд и устремил его вдаль, на встающее из-за гор солнце и на мирно пасущегося коня.              Ночь. В окно видно девиц, что идут небольшими стайками к берегу Белого озера. Все нарядные, с распущенными волосами, на головах венки: один краше другого…       Расплетая косу, Ясна неотрывно глядела на себя в зеркало и мысленно задавала отражению вопрос: что случилось? Почему в родной покинутой деревне ей никогда не было дела до своих умений, а тут вдруг резко стало? Отчего на свой шестнадцатый день Купалы она впервые в жизни застеснялась своего венка? Тому причиною был первый праздник среди городских дев, али богатырь, обедавший в гостях у её семьи не далее, чем вчера?       Ясна гнала прочь эти мысли, гнала прочь воспоминания об сегодняшнем утре, когда Финист так лестно о ней отзывался, и убеждала себя, что на празднике его не встретит, а ежели и встретит, то он, завидев венок на её голове, разочарованно покачает головой и уйдёт… Но сердце рвалось. Оно трепетало невиданной доселе тоской, что смешалась с нежностью в совершенно безумном огне, терзавшем душу девицы. Ясна не переставала крутить между пальцами веточку хлопка, водила им по рукам, воскрешая в памяти движенья Финиста. Не переставала, забегая днём в свою светлицу, прижимать руки к груди и обращаться в пустоту с отчаянным, но немым возгласом «Люб ты мне, богатырь!», а затем опускаться на пол и взывать к Богу шёпотом — таким тихим, что слышно было лишь ей.       Мать причитала, искала причины рассеянности дочери, а отец успокаивающе кивал, призывая никого не волноваться.       И вот, наступил нужный час. Не без сожаления взглянув на свой венок, Ясна аккуратно его надела и вышла из своей светлицы. Родители отправились отдыхать, а братец ожидал её у двери, сам тоже нарядный, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.       — Тебя же Мирослава ждёт. Мог бы уже идти. — они вышли из своей избы, тихо прикрыв дверь, и влились в поток идущих к озеру.       — Отец велел за тобой приглядеть. — объяснился Алёша. — Да я и сам собирался.       — Незачем за мной приглядывать. — Ясна ускорилась, стремясь оторваться от брата. — Я лишь потанцую чуток, и венок пущу.       — А ежели поймает кто венок твой? — крикнул братец вдогонку.       — Помилуй, братец, кто станет его ловить? — через плечо бросила девица и побежала вперëд, сливаясь с людьми.       Уже на берегу она встретилась с Миленой и Любавой, к которой сын плотника посвататься не успел. Подруги ждали у самого берега, чтобы начать купаться всем втроём.       — Ловите, девоньки! — Любава бросилась в воду, заливисто смеясь, и подруги через секунду последовали за ней. Поднялись шум и гвалт, ещё несколько незнакомых девиц начали плескаться недалеко от них. — Шумите громче! Пужайте водяного! — стараясь следить за тем, чтобы с головы не слетел венок, Ясна защищалась от шуточных нападений подруг. Вода взлетала в воздух и застывала на короткое мгновенье неповторимым прозрачным узором, тянулась к небесам капельками. Сквозь неё ярко-оранжевый свет от костра на берегу размывался и чудился камнем неогранённого янтаря, а с иной стороны на небе висел месяц, своим таким же ярким белым светом создавая равновесие сил. Воистину, сама природа-матушка праздновала нынче ночью свои именины: на заре она обвенчает луну и солнце, как делалось из лета в лето, а то того нитью судьбы успеет связать избранных ею молодцев добрых с девицами красными, и поспешит благословить их на жизнь долгую и мирную, на любовь крепкую и нежную.       — Ясна! Чего застыла? — Милена поправляла на голове нетронутый водой пышный венок. — Айда к костру, плясать да сушиться! — схватив за руку, подруга потащила задумчивую девицу на берег. Собирался большой хоровод из молодых людей: все с венками, и почти все мокрые после купания. Пламя взвивалось ввысь рваной алой лентой, обещая, что от него точно можно высохнуть.       — Айда. — улыбнулась Ясна, и они с Миленой, взявшись за руки, влились в поток танцующих, где уже во всю кружилась Любава. Плохие мысли (в частности о Финисте) заглушил дикий ритм ударов чьих-то сильных ладоней по тимпану. По воздуху плыла музыка, издаваемая с отчаяньем надрывающимися гуслями, на неё ладно ложилась песня о могуществе и славе Иоанна Крестителя, Солнца и Матушки-Природы. Плясать и петь Ясна очень любила, потому полностью отдалась столь нехитрому делу, не замечая никого и ничего вокруг, кроме музыки. Это было её мгновение единения с природой, с небом, с землёй. Она птицей взлетала вверх, стремилась к облакам, а затем босые ноги её касались мокрой от росы травы. И снова: звонкий хлопок в ладоши, быстрый поворот через левое плечо, высокий прыжок, схожий с полётом раненой ласточки, приземление, хлопок… Ясна чувствовала себя такой счастливой, ощущая, как все её душевные волненья и переживанья уносит ветер, и в то же время такой несчастной, словно уже привыкла от них страдать.       Танец закончился, и молодцы разбрелись кто куда, а девицы, толкаясь и смеясь, сгрудились на берегу. Ясна подошла, сняла с головы свой тонкий, кривой, почти развалившийся венок из ромашек и васильков. Среди них закралась едва отличимая по цвету одна-единственная фиалка, но об том знала лишь сама девица, которая вплела её туда вполне осознанно.       — Три, четыре! — прокричал кто-то, и все разом пустили венки. Отовсюду слышалось: «смотри, смотри, плывёт!» и «эх, затонул!», а ещё «ну не стой, родимый, плыви!» вместе с «не быть мне до зимы невестою…». Любавин венок уплыл далече, аж на другой конец озера, что только лишний раз подтверждало намеренья сына плотника, а Миленин сцепился с ещё пятью или шестью. Большим «караваном» эти венки все вместе застыли практически на мели, но там, куда никто обыкновенно не доплывал во время купаний. Среди них был и венок Ясны.       — Зато ты, подруженька, самая счастливая из нас. — молвила Милена Любаве, и в утешение погладила Ясну по руке.       — И вам счастье будет. Покамест обождать придётся, а опосля зимы, я уверена, суженые ваши сыщутся. — отвечала Любава.       — Где ж они сейчас прячутся? — горько поинтересовалась Ясна, сама не зная, у кого. Не дожидаясь, пока ей ответят, она поднялась с места. — Вы веселитесь, девоньки. Я скоро ворочусь.       — Мы у костра будем. — предупредила Милена вдогонку. Ясна не обернулась.              

***

             Наблюдая за купающимися, Финист старательно пытался найти среди них кузнецкую дочь. Рядом сидел Елисей, — верный боевой товарищ и просто друг — который с завидным упорством допытывался до своего богатыря-соратника.       — Так отчего, говоришь, ты вздумал явиться нынче на Купалу? — Елисей был в дружине всего пару лет, и с самых первых дней выбрал Финиста своим негласным наставником. Младой богатырь всегда ходил именно рядом с ним на патрулях и вылазках, пуще остальных следовал именно его советам. Взамен мудрости, которую получал от старшего по званию, парень старался скрасить его досуг своим присутствием. Звал на охоту, рыбалку, увлекал разговорами, приглашал к себе на трапезы (жил он с младой женой). Порой затевались длинные задушевные беседы о былом. Финист с интересом расспрашивал о семейной жизни, а Елисей с удовольствием отвечал, не забывая изредка молвить о самой волнующей его ум думе: как же так вышло, что самый завидный жених Белогорья до сих пор не женат и даже как-будто бы не глядит в сторону девиц. Финист объяснял просто: не до того, дело ратное важнее, и вообще женщины народ трудный, а ежели пытаться их понять, можно только зря потратить время и силы. Объяснение сие Елисей всегда пропускал мимо ушей, не принимал во внимание, и продолжал каждый раз диву даваться. Порой даже примерял на себя роль сводника, нахваливая перед товарищем ту или иную просто прошедшую мимо белогорку. Прекрасным поводом для того, чтобы наконец сосватать кому-нибудь Финиста, служили такие народные гуляния, как, например, день Купалы. Пару раз Елисей вежливо приглашал, несколько раз тащил насильно, и бессчётное множество — без толку умолял. Последнее время он даже перестал пытаться, смирившись. И какого же было его удивление, когда Финист, который на его памяти открещивался от праздников всеми способами, вдруг пришёл сам, когда его не звали. — Никак снег пойдёт. Али дождь. Золотой!       — Угомонись. — беззлобно вздохнул Финист. — Возрадоваться, Елисеюшка, надобно. — он по-дружески хлопнул товарища-богатыря по плечу. — А не подвох искать. Шёл бы ты, вообще, домой. Софья твоя наверняка ждёт.       — Софья меня и упросила сюда явиться. Ей-то на гулянках показываться опосля замужества обычай не велит. — парень сорвал травинку и сунул её конец себе в рот. — Вот она и молвит идти, а затем выспрашивает о том, как праздновали, какие песни пели, в какие забавы играли.       — Вон там как раз пятнашки затеяли. — указал Финист на младых молодцев и девиц, бегающих друг за другом. Краем глаза он пытался разглядеть среди людей Ясну, да всё без толку.       — И точно. Айда к ним?       — Носится вкруг костра дело молодых. А я уже взрослый. Ты так вообще женатый.       — И то верно. — согласился Елисей. — Тогда искупнуться надобно.       — А вот и дельные мысли пошли. — довольно улыбнулся Финист. Оставив на берегу сапоги, богатыри зашли в воду.       Озеро было по-летнему тёплым. В ночь на Купалу из него выходила вся нечисть, а потому купаться можно было без всякого страха. Тут и там плескались девицы, хохотали молодцы, все поднимали шум и гвалт, стремясь испужать и выгнать упрямого водяного вслед за его прислужницами-мавками.       — Хороша водица нынче. — молвил успевший нырнуть и вынырнуть Елисей. — Токмо от берега далече лучше бы не уплывать, ибо велик риск потонуть. Недавно же дожди прошли, озеро полноводное. — но Финист пропустил его слова мимо ушей, направившись прямиком к самой середине водоёма. — Ты куда? — мужчина неопределённо указал вперёд. — И не боязно же тебе…       — Не боязно. — широко улыбнулся старший богатырь. — Ты обожди чутка. И глазом моргнуть не успеешь, как я ворочусь. — получив в ответ неуверенный кивок, Финист поплыл.       Мелкая галька под ногами вскоре сменилась большими скользкими камнями, густо покрытыми мхом. Люди остались позади вместе с камышами, и мужчина, нащупав носками сквозь толщу воды особенно широкий плоский камень, неустойчиво встал на него ненадолго, чтобы дух перевести.       Прямо рядом с ним держалось на воде множество венков, меж собою сцеплённых. Они покачивались от малейшей ряби и, никуда дальше не уплывая, молчаливо знаменовали своим владелицам нескорое замужество.       Финист попробовал их сосчитать — вышло шесть. Все как на подбор: пышные, крепкие, с цветами лаванды, с красными розами, с длинными зелёными колосками. И лишь один, самый крайний, шестой, отличался от всех и привлекал внимание. Был он значительно тоньше, совсем не выделялся пышностью, и состоял лишь из ромашек да васильков. На воде сей венок держался лишь за счёт остальных пяти, и сам бы уже давным-давно утонул.       Что привлекло в нём Финиста, он и сам не знал. Однако он осторожно поднял его в руках, покрутил, и заметил среди всех цветов одну почти незаметную фиалку. И что-то в сердце ёкнуло такое, чему нет имени. Сие странное ощущение будто само связало в Финистовой голове венок, что он держал в руках, и кузнецкую дочь Ясну. Вспомнилось сегодняшнее утро и собранные ею полевые цветы: ромашки, васильки, фиалка…       «Яснушкин венок». — нашептал подувший ветер. И у Финиста боле не осталось сомнений. Он медленно пошёл к берегу по скользким камням, сопротивляясь толще воды, в которой находился по самую шею. Свою находку богатырь держал наверху, над головой, и не мог позволить себе опустить руки хоть на миг.       Минуя купающихся в озере людей, Финист вышел на берег. Справа возник Елисей.       — Что же это? — парень едва выскочил из воды. — Ты венок поймал?       — Как видишь.       — Где ж его владелица? Постой, неужто свататься пойдёшь? — товарищ выглядел озадаченным.       — Потом поговорим, Елисеюшка. Для начала девицу одну найти надобно. — и Финист осмотрелся в поисках своей новоиспечённой суженой.       Ясна сидела от всех в отдалении, с грустью в прекрасных очах наблюдая за танцующими у костра. Завидев шедшего к ней Финиста, она тут же подскочила и отряхнула нарядное платье.       — Здрава будь, красна девица. Ответь мне — твой ли я венок нашёл? — он протянул его ей. Взглянув, Ясна с изумлением отпрянула.       Всё замерло. Исчез шум празднества и веселья, они покрылись белой пеленой. Лишь светлый лик Финиста, подсвеченный бликами от костра, оставался недвижим и почти спокоен. Брови хмурились от напряжённого волненья в ожидании ответа, глаза неотрывно глядели в те, что были напротив. Никакие враги, никакие чудища никогда не вызывали в славном богатыре большего волнения, чем страх отказа возлюбленной девицы.       Венок был её. И Финист был ей люб. Ясна не верила в то, что сейчас происходит, не смела и представлять подобное в своих мыслях. Её сердце будто замерло и затрепетало одновременно, а глаза, от изумления расширенные, то бегали по лику богатыря, то опускались на его руки, держащие тонкий, мокрый, почти развалившийся венок. Определённо её венок.       — Мой… — пересохшими губами прошептала Ясна. — Мой. — тут же повторила громче, будто убеждая в правдивости сказанных слов и себя, и Финиста. На губах её расцвела сама собой широкая улыбка, а затем девица рассмеялась от счастья. Рассмеялась звонко и заливисто, и так заразительно, что всё вокруг будто бы тоже начало смеяться.       И Финист смеялся. Смеялся, не отводя нежного взгляда от светлого лика возлюбленной. Богатыря переполняло ощущение приближающегося счастья, и оно так сильно распирало грудь, что, казалось, он прямо сейчас готов соколом взлететь высоко в небеса.       — Пойдёшь за меня, голубушка? — вдруг задумавшись, спросил Финист.       — Пойду. — ни мгновенья ни размышляя, так же вдумчиво ответила Ясна. Мужчина облегчённо улыбнулся, выдохнул, и протянул возлюбленной ею же сплетённый венок, а затем наклонился, чтоб ей сподручнее было надеть его на богатыря.       — Теперь… — когда венок из васильков и ромашек оказался на голове Финиста, он взял Ясну за руку. — Надобно к родичам твоим идти, свататься.       И под песни у костра, под удивлённые восклицанья людей, да сопровождаемые любопытствующими взглядами, мужчина и девица покинули празднество вместе, друг с другом за руки, как возлюбленные. Возлюбленными они и были.       Игорь и Мария не спали — сидя в столовой, они пили чай и говорили друг с другом. Когда Финист постучал в дверь, открыл глава семьи. Богатырь в пояс поклонился, придерживая на голове венок.       — Здрав будь, хозяин. — сзади показалась Мария. — И хозяйка.       — Заходи, гость. — Игорь сразу обо всём догадался, потому принял вдумчивый вид и пропустил Финиста в дом. Войдя, тот ещё раз глубоко поклонился матери и отцу Ясны по очереди, а затем перекрестился и поклонился красному углу. Подождав, пока он закончит, кузнец с уважением кивнул и спросил. — Ну, с чем пришёл?       — Пришёл просить тебя, Игорь Святославич, о твоей милости. Дочь твоя, распрекрасная Ясна Игоревна, сердцем моим завладела с самых первых секунд, как только я увидел её. — сама Ясна стояла сзади, глядя то на отца, то на мать, и гадая, о чём сейчас их думы. — Лишь день прошёл с нашей встречи, а образ её, лик её светлый, в душе моей крепко поселился и никакими силами теперича оттуда не будет искоренён. — у Ясны спёрло дыхание. С какой нежностью, с какой… любовью молвил о ней Финист! О ней ли? Может разве быть такое, что такой сильный, такой лихой и удалой богатырь, по которому вздыхали все белогорки, выбрал её, неумелую, неловкую, неправильную, ту, у которой даже венки красивые не получаются? — Любезный Игорь Святославич, позволь стать твоей дочери верным супругом. Честью и совестью клянусь, что никогда не обижу её, и буду вечно оберегать от всех зол на свете. — и Финист вновь согнулся пополам, придерживая венок, но на этот раз не стал выпрямляться обратно, всем своим видом показывая смирение и ожидание ответа.       — Чтож… — вздохнул Игорь Святославич. Он перевёл взгляд на дочь, тихо стоящую в тени. Спросил безмолвно, и она так же безмолвно ответила. Без слов, без движений, отец и дочь поняли друг друга. — Тогда встань, добрый молодец. — кузнец похлопал богатыря по плечу. — Встань, встань… — Финист выпрямился. — Мне, конечно, жаль будет отдавать тебе свою единственную и любимую дочурку… — Ясна видела, как напряглись плечи Финиста, и только потом осознала, что сама едва дышала. — Но так тому и быть. Ты будешь ей отличным мужем, я прекрасно это вижу. Ты славный богатырь, к тому же старший дружинник, и в целом честный человек. — затем кузнец перекрестился и поклонился красному углу. — Благословляю вас на долгое и счастливое замужество. Аминь!       — Благословляю на вечную любовь! — повторив за супругом, молвила Мария. — Аминь.       — Благодарствую. — Финист ещё раз низко поклонился, а затем крепко пожал руку Игорю Святославичу. — Клянусь, что не подведу вас.       — Вы, молодые, идите дальше веселиться. — улыбнулась Мария. — Обо всём опосля поговорим, в другой день. Праздник всё-таки.       Едва только за молодыми закрылась дверь, из дома раздались голоса. Но Финист постарался об этом не думать — родители Ясны не против, и это главное.       На праздник мужчина и девица не вернулись, вместо этого решив посетить поле, на котором утром были вместе. Ночью здесь было почти так же светло: чудесные маленькие жучки со светящимися крылышками, как звёздочки, усеяли собою всё, что было видно вокруг. Они сидели на каждом цветке, на каждом листике деревьев, создавая такую волшебную картину, что невозможно было оторвать глаз.       — Финист. — но Ясна наблюдала не за природой, а за новоиспечённым женихом. Её терзала кое-какая дума, о которой она поспешила спросить. — И всё же… — девица указала на венок на голове возлюбленного. — Как ты догадался, что его сплела именно я? — и тут же погрустнела, опустила глаза, а затем тихо-тихо прошептала. — Всё потому что он самый невзрачный, да?.. У меня ведь венки скверные выходят…       — Мне сердце указало. — просто ответил Финист, и вдруг взял невесту за руки. Взор его был необычайно мягким, когда он аккуратно поднёс их к губам и оставил на тонких пальцах невесомый поцелуй. Ясна чуть вздрогнула, взглянула в очи жениха, и зарделась от его полной нежности улыбки. — А венки у тебя, любимая, самые лучшие выходят.