На другом берегу светового потока (часть 4)

Написать в библиотеку семьи Карибуса Гинко решился только через пять дней. Обычно о важном он писал сразу, если только его не отвлекали более срочные дела. Сейчас никаких срочных дел не было. Да и неважным инцидент с акаикику назвать было нельзя. Следовало как можно скорее сообщить о том, что муши могут становиться мононокэ. Мало того, что сама история наверняка могла бы подойти для запечатывания. К тому же Гинко не оставляло смутное ощущение, что мононокэ могут иметь самое прямое отношение к запретному муши. Ведь совершенно очевидно, что обычным муши это существо никак быть не могло. Муши по своей сути не способны испытывать эмоций в человеческом понимании. Им чуждо сострадание. Но запретный муши страдал и бесновался, когда при нем рассказывали об убийстве сородичей, хотя он и сам пожирал их, будучи свободным. Не слишком типичное поведение. Возможно, мононокэ — именно тот недостающий фрагмент, которого не хватало семье Карибуса, чтобы понять суть запретного муши и одолеть его. Следовало сообщить об этом и как можно скорее. Но Гинко все медлил и медлил, не в силах подобрать слов. Порой ему казалось, что он, как безумный, видит связь там, где ее нет. А в другие дни его одолевало беспокойство о последствиях своего поступка. Если все окажется так, как он думает, то Карибуса непременно захотят призвать Котовари к себе и заставить его уничтожить запретного муши. Едва ли Котовари будет сильно против… но что потом? Отпустят ли они его? Гинко и сам не мог унять любопытства, когда думал о природе своего попутчика. Что если, разобравшись с запретным муши, они решат отыскать новый предмет исследований? Иногда Гинко казалось, что он просто не хочет, чтобы Котовари и Танью узнали о существовании друг друга. Но от таких мыслей ему становилось стыдно. Не слишком достойная причина утаивать столь важную информацию. Так что к концу пятого дня Гинко взял себя в руки и принялся писать письмо. Они как раз устроили привал на ночь на небольшой поляне. Муши здесь правда было многовато. Их путь как раз пересекала световая жила. Но зато место оказалось довольно живописным. Хоть это и вызывало определенные сложности, Гинко нравилось путешествовать близ светового потока. Зелень там всегда была такой сочной. Основа жизни манила к себе. Закончив разводить костер и устанавливать курильницы, мастер муши достал из короба чистый лист бумаги, кисть и тушь. Конечно, условия для письма оставляли желать лучшего. Танью снова станет ворчать на его корявый почерк. Но что делать, если писать приходится на колене? Гинко представил, как она развернет его письмо. Как будет хмуриться и всматриваться в знаки, пытаясь разобрать написанное. Как станет ругать его и ответным письмом велит прийти, чтобы рассказать словами. “Я и половины твоих каракуль разобрать не смогла! Я же знаю, что ты можешь писать нормально!” — примерно так это будет. Губы мастера муши тронула улыбка. Он бы и сам предпочел прийти и рассказать словами. — Описываешь встречу с мононокэ? — прервал его мысли Котовари. Аптекарь лежал у костра, оперев голову на согнутую руку и с любопытством поглядывал на попутчика. В обустройстве ночлега он участия, как обычно, не принимал. Но Гинко не сердился по этому поводу. В конце концов, Котовари ни к чему были ни костер, ни курильницы, ни место для сна. Так с чего бы ему хлопотать? Гинко глянул искоса на попутчика, лежащего в вальяжной позе, и скупо кивнул. Обсуждать письмо ему не хотелось. Но молчаливость мастера муши лишь разожгла любопытство аптекаря. Если до сих пор он не испытывал особого интереса и задал вопрос скорее от скуки, то тут заметно оживился и даже приподнялся с земли. — А почему ты пишешь на каком-то огрызке? У тебя ведь есть чистые свитки. Гинко под его взглядом ощутимо напрягся. — Я пишу письмо подруге, — осторожно пояснил он. — Ее семья владеет обширной библиотекой записей о муши. Думаю, стоит рассказать ей о том, что они могут становиться мононокэ. — Вот как, — глаза Котовари нехорошо блеснули, и он перебрался поближе к Гинко. — Значит, и обо мне ты расскажешь своей подруге? Гинко повернулся к Котовари и глянул на него немного затравленно. Он пытался убедить себя, что ему лишь показалось, будто Котовари выделил слово “подруга” интонацией. Наверняка показалось! — А ты против? — спросил он. Вопрос прозвучал как-то слишком серьезно. Хотя, с учетом всех обстоятельств, он и был серьезным. Пожалуй, Гинко сразу следовало спросить, может ли он упоминать о Котовари в письме. Но ответ аптекаря совершенно его обескуражил. — Почему бы мне быть против? — с улыбкой проговорил он. Гинко поджал губы и отвел взгляд, уперевшись им в наполовину исписанный лист. Ну да, действительно. А ведь мастер муши почти надеялся, что Котовари окажется против. — У меня, — проговорил тем временем аптекарь в своей неторопливой ровной манере, — нет причин скрываться. — Да ладно, — ворчливо хмыкнул Гинко. — Ты один из самых скрытных людей, которых мне доводилось встречать. Впрочем, едва ли ты человек. — Разве я хоть что-нибудь утаил от тебя? — это не прозвучало удивленно или возмущенно. Голос аптекаря по-прежнему звучал ровно, без малейшего намека на выражение. Только на губах его играла хитрая улыбка. Гинко вздохнул и отложил кисть. Сосредоточиться на письме теперь вряд ли получится. — Я все еще даже не знаю, кто ты, — заявил он в отместку и потянулся в карман за сигаретами. — Я аптекарь, — как ни в чем не бывало сообщил его попутчик. — Разве я не сказал тебе об этом при первой нашей встрече? Гинко одарил его мрачным взглядом и натянуто усмехнулся. — Ну да. Все аптекари наряжаются как актеры и убивают мононокэ, — язвительно заметил он, подкурив. Котовари удивленно посмотрел на него и чуть склонил голову на бок. — Если ты хочешь что-то узнать, то можешь просто спросить. Зачем злиться? — А ты что же, ответишь? — хмыкнул Гинко. — От тебя только и слышно, что “возможно”, да “кто знает”. — Просто ты задаешь не те вопросы, — беспечно заявил Котовари. — О, ну конечно… — проворчал было мастер муши, но Котовари еще не закончил. — Ты хотел знать, что я такое, — проговорил он, не переставая улыбаться. — Моя форма — аптекарь. Правда теперь она изменилась. Ведь я позволил тебе дать мне имя. Но эти изменения еще не стали существенными. Мое желание — убивать мононокэ. Что же до сущности, так она мне неизвестна. Поэтому я не могу дать тебе полного ответа на твой вопрос. Гинко сперва подумал, что Котовари над ним издевается. Валяется тут с нахальной улыбочкой и загадывает свои шарады. Он даже открыл уже рот для очередного язвительного комментария, но вдруг осекся. Вовсе нет. Котовари не издевался. Он действительно видел мир и понимал вопрос именно так. Видовая принадлежность, строение организма, принцип работы талисманов и меча, — все это не имело для него ни малейшего значения. Были лишь форма, сущность и желание. Гинко вздохнул и провел ладонью по лицу. И чего он вообще рассердился? Должно быть, все дело в письме. — Тебе ведь даже в голову не приходит задуматься, как твой организм восстанавливается так быстро, и почему тебе не нужна пища, да? — спросил он с какой-то обреченностью в голосе. — Зачем мне думать об этом? — Котовари так удивился, что даже его глаза чуть расширились. Гинко усмехнулся и покачал головой. — Как бы тебе объяснить, — проговорил он и затянулся, подняв задумчивый взгляд к небу. — Просто мне искренне интересно, как устроен этот мир. Что в нем есть и каковы его законы. Я понимаю, что едва ли смогу за свою жизнь во всем разобраться. Но не могу себе даже представить, чтобы я обладал, например, мечом, как у тебя, и даже не пытался бы понять, как он работает. Как он определяет, верно ли названы форма, причина и желание. Он является индикатором, как цветные реактивы? Или он заранее знает ответы? Я не успокоился бы, пока не выяснил. А ты просто принимаешь все, как данность. Это не укладывается у меня в голове. — В каком сложном мире ты живешь, — задумчиво проговорил аптекарь. Гинко усмехнулся уже совсем не сердито и затянулся снова. — А сам говорил, что у людей все просто, — беззлобно поддел он попутчика. Котовари улыбнулся и прикрыл глаза. — Спроси что-то другое. Быть может, я сумею найти хоть один ответ, который удовлетворит тебя. У меня действительно нет причин скрывать что-либо. Гинко хмыкнул и окинул аптекаря оценивающим взглядом. Повертел задумчиво сигарету в пальцах. Вообще-то вопросов у него было много. Но ему почему-то постоянно казалось, что спрашивать будет неуместно. Сейчас же Котовари предложил спросить сам. — Почему аптекарь? — спросил он и испытующе посмотрел в лицо Котовари. Но столкнулся с полнейшим замешательством. Котовари явно не понял вопроса. Гинко поджал губы и вздохнул. Никто не обещал, что будет легко. — Ты выглядишь как актер, называешь себя аптекарем, но при этом убиваешь мононокэ, — попытался объяснить он. — Какой во всем этом смысл? Почему бы просто не назваться заклинателем? Котовари медленно кивнул. Кажется, смысл вопроса дошел до него. — Мононокэ появляются тогда, — начал он в своей размеренной манере без намека на выражение, — когда душа отравлена человеческими страстями. Это болезнь. И я уничтожаю ее. Вот и все. Мы с тобой говорим словами. Но мононокэ редко используют слова. Они понимают мир через образы и показывают спектакль. Я смотрю его, как преданный зритель, а после выхожу на сцену, чтобы окончить представление. Мне казалось, это очевидно. — Это что, метафора? — Гинко оставалось только растерянно моргать. Пожалуй, некоторые вещи и правда проще принять как данность. — Ладно, — вздохнул он и затушил окурок. — Мне письмо закончить надо. Раз уж ты не против, чтобы я рассказал о тебе… Он уже взял в руки кисть, когда Котовари пододвинулся еще ближе и бесцеремонно сунул нос в его писанину. Похоже, заканчивать разговор он вовсе не собирался. — Твоя подруга, — будто бы невзначай проговорил аптекарь. — Вы с ней близки? Голос его был по-прежнему ровным, а губы едва заметно изогнулись в улыбке. Гинко помимо воли напрягся. Ему совсем не хотелось обсуждать Танью с попутчиком. Равно как и наоборот. Котовари не давал ему и шанса сосредоточиться на тексте. — Не уверен, — осторожно ответил он. Если подумать, Гинко и правда не знал, как ответить на этот вопрос. Были ли они близки с Танью? Хотелось бы думать, что да. Пусть даже и не так, как с Котовари. Он знал, что Танью ждет его. Что будет ему рада. Или хотел верить, что это так. Впрочем, Танью никогда не давала Гинко повода считать иначе. — Не уверен… — эхом повторил Котовари, и улыбка его стала чуть шире, а в глазах вспыхнули хитрые огоньки. — Значит, ты хотел бы, чтобы вы были близки? — Почему ты спрашиваешь? — попытался вывернуться Гинко. — Потому что мне показалось, — проговорил аптекарь, подняв насмешливый взгляд на попутчика, — что тебе совсем не хочется рассказывать обо мне своей подруге. Гинко тяжко вздохнул и запрокинул голову, уперевшись взглядом в ночное небо. — Вот и пришло время неловких разговоров, — обреченно пробормотал он. — Так ты не хочешь отвечать на вопрос? — уточнил Котовари. Голос его звучал все так же размеренно и насмешливо. Ничто не говорило о том, что разговор аптекарю неудобен или неприятен. Похоже он напротив развлекался от души. Гинко же чувствовал себя припертым к стенке, хотя причин для этого вроде как не было. Он не делал ничего дурного, не был связан никакими обязательствами. И все равно чувствовал себя виноватым. То ли перед Танью, то ли перед Котовари, то ли перед обоими сразу. А может, вообще перед самим собой. Вот ведь глупость какая… Отвечать на расспросы Котовари и правда совершенно не хотелось. Но признавать это было почему-то стыдно. Гинко вообще чувствовал себя ужасно глупо из-за собственного смущения. Кажется, даже в детстве ему не приходилось так часто испытывать неловкость, как после встречи с Котовари. Наверное наперекор этому отвратительному ощущению Гинко и решил ответить. — Точно, — проговорил он, не отрывая взгляда от небесной черноты. — Я совсем не хочу отвечать на твои вопросы. И рассказывать о тебе Танью тоже не хочу. А еще я хотел бы, чтобы мы с Танью были близки. И думаю, что тебя это должно здорово задеть. Но ты сидишь и ухмыляешься, как нахальный лис. — Хочешь, чтобы я злился? — хмыкнул Котовари. — Да нет, наверное, — немного подумав, отозвался мастер муши. — Просто не понимаю. Или понимаю, но не особенно хочу понимать, — он бросил короткий взгляд на аптекаря и невесело усмехнулся. — Но мне наверняка придется это понять. Котовари по-прежнему улыбался, и на лице его не было ни тени обиды. Только в глазах играло насмешливое любопытство. — Так значит, Танью, — проговорил он. — А со мной ты бы хотел быть близок? Гинко закрыл глаза и плотно сжал губы. Мастер неловких разговоров, вот уж точно… — А оно тебе надо? — помолчав, спросил он. Котовари усмехнулся. Гинко не открывал глаз. Он только услышал, как зашуршала ткань кимоно, как стукнулись друг о друга деревянные гэта, когда аптекарь передвинул ноги. А потом на колени опустилась теплая тяжесть чужой головы, уперевшись в бедро твердым узлом платка. — А если надо? — проговорил Котовари. Гинко открыл глаза и посмотрел ему в лицо. Котовари лежал на спине, устроив голову у него на коленях прямо поверх наполовину исписанного листа и насмешливо смотрел на Гинко в ответ. В голубых глазах веселыми искрами отражались блики костра. Гинко действительно не мог понять, насмехается ли над ним Котовари, или же это очередная метафора, через которые он понимает мир. Хотелось спросить, зачем. Хотелось сказать, что он, Гинко, не желал бы этой близости, если б мог. Много чего хотелось сказать. Да только все звучало как-то глупо. — Я правда совсем тебя не понимаю, — сказал наконец мастер муши, и голос его прозвучал почти обреченно. — Чего ты от меня хочешь? — Всего, что ты сможешь мне дать, — с какой-то беспечностью отозвался Котовари, не прекращая улыбаться. — И не переживай, я не жадный. Меня действительно не задевают твои чувства к подруге. Просто любопытно стало. Гинко в ответ только невнятно хмыкнул. Они помолчали немного. — Видимо, сегодня все твои мысли устремлены к Танью, и мне ничего не останется, — спустя время, заметил аптекарь. Гинко вздохнул и покачал головой. — Дай мне закончить письмо, — попросил он и смиренно добавил: — И я буду в твоем распоряжении. Котовари задумчиво посмотрел в его лицо снизу вверх. — Хочешь называть сегодня меня ее именем? — вдруг предложил он. Гинко вздрогнул, будто бы его по лицу ударили. — Не хочу, — разом помрачнев, отрезал он. — Я бы предпочел, чтобы ты оставался тобой. — Оу, — немного удивленно отозвался Котовари и снова растянул губы в лисьей улыбке. — Прости. Больше не буду посягать на вашу дружбу. Гинко скривился и выругался сквозь зубы. Он снова чувствовал себя виноватым. — Я бы хотел, чтобы мы с тобой были близки, — совсем тихо пробормотал он вместо извинений. — Незачем быть кем-то другим. Котовари на это ничего не ответил. Только убрал голову с колен мастера муши, поднялся с земли и отошел в сторону, чтобы снова растянуться у костра. Он улегся к Гинко спиной, давая понять, что больше не станет отвлекать его, выудил из широкого рукава длинную трубку с изогнутым концом, вышитый мешочек с табаком на завязках и закурил. Огнивом он не пользовался. То ли от пальца прикурил, то ли еще как. Гинко понаблюдал за ним еще немного, а потом вздохнул и перевел взгляд на незаконченное письмо, пообещав себе спросить об этом фокусе позже. Если, конечно, Котовари сможет внятно ответить на вопрос. Что-то подсказывало мастеру муши, что такой исход маловероятен. Тоже закурив, Гинко заставил себя сосредоточиться на написанном. На самом деле, составить письмо оказалось сложнее, чем он думал. И причина была вовсе не в том, что он вынужден был рассказать Танью о своем попутчике. Гинко привык описывать все четко и конкретно. Любая исследовательская деятельность требовала конкретики и максимальной точности. Многие воспринимали рассказы о муши как сказки. Но для мастеров муши в них не было ничего сказочного. Они изучали мир. А наука не терпела метафор. Но начав писать про мононокэ, Гинко вдруг понял, что даже не может толком объяснить, что это такое. А уж способ их уничтожения и вовсе не поддавался нормальному описанию. Все формулировки получались расплывчатыми и невнятными. Возможно, он напрасно беспокоился о последствиях. Скорее всего, прочитав это письмо, Танью решит, что он выжил из ума или по ошибке сунул в сигареты не те травы. Кое-как запихнув в слова события, Гинко отложил кисть, провел ладонью по лицу и устало выдохнул. Письмо готово. Осталось лишь отправить. Он открыл ящик, в котором лежал пустой кокон уро, но замер, не решаясь взять его в руки. Правильно ли он поступал? Это письмо могло пролить свет на сущность запретного муши. Оно могло избавить Танью и все последующие поколения семьи Карибуса от тяжкого бремени. Оно могло подарить Гинко возможность отправиться в путь вместе с Танью, как они всегда хотели. Оно могло разрушить жизнь Котовари… Гинко сжал лист в руке и убрал его в карман. Ящичек с коконом громко стукнулся о короб, закрытый порывистым движением. Нет… Гинко зажмурил глаза и потер их пальцами. Он не мог. Не сейчас. Но если не сейчас, то когда? Позже? Что это изменит? — Котовари, — позвал он. — Хм? Уже закончил? — отозвался аптекарь, приподняв голову и обернувшись через плечо. Он все еще курил свою длинную трубку, и белесый дым окутывал его фигуру. Гинко невольно залюбовался. Точеный профиль с заостренными чертами, волосы, небрежно выбивавшиеся из-под платка светлыми волнистыми прядями, тонкая рука, изящно державшая в пальцах длинную трубку. Котовари даже курить ухитрялся красиво. Сам Гинко наверняка дымил как деревенский дед. Мастер муши тряхнул головой, разгоняя непрошенные мысли. Не об эстетике сейчас надо думать. — Послушай, — торопливо проговорил он, не давая себе шанса передумать. — Я должен рассказать тебе кое-что. О Танью. Котовари удивленно расширил глаза и тут же растянул губы в ухмылке. — Я весь — внимание, — произнес он, одним плавным движением перевернувшись на другой бок, чтобы лежать к Гинко лицом. Гинко глубоко вдохнул и шумно выдохнул, стараясь не растерять решимости. — Танью — пишущая семьи Карибуса, — начал он и замолк, не зная, что следует сказать дальше. — Высокая должность? — подтолкнул его аптекарь, не спуская с мастера муши цепкого взгляда. — Не совсем, — качнул головой тот. Подумал еще немного, а после продолжил: — В ее теле запечатан очень опасный муши. Да, наверное, с этого и следовало начать. Гинко пожевал губу, нехотя поднялся и сел ближе к Котовари. — Несколько поколений назад, — принялся рассказывать он, — был сильный катаклизм. Все живое гибло. И растения, и животные, и муши. Тогда-то он и появился. Он пожирал все, что попадалось ему на пути, и был очень силен. Предок семьи Минай сумел запечатать его в теле предка семьи Карибуса. Котовари слушал не перебивая и лишь иногда подносил к губам длинную трубку. Он казался по-прежнему спокойным и расслабленным. Только взгляд глаз, обрамленных алыми узорами, стал внимательным и сосредоточенным. Гинко не удержался и снова закурил, отметив мимоходом, что запасы сигарет тают быстрее обычного. — С тех пор в каждом поколении их семьи рождается ребенок с особой меткой, в теле которого спит запечатанный муши, — продолжил он свой рассказ. — Он и становится пишущим. Все потому, что для поддержания печати необходимо записывать истории об убийстве муши. Вроде как, запретному муши они причиняют боль и лишают его сил. Закончив говорить, мастер муши выжидающе посмотрел на Котовари. Он не мог сказать, чего именно ждет. Чего-то. Но долго ждать не пришлось. — Звучит довольно странно, — заметил аптекарь, склонив голову на бок. — Мне казалось, муши обычно не способны понимать речь, тем более письменную. — Да, я тоже об этом подумал, — кивнул Гинко и облегченно выдохнул украдкой. Похоже, Котовари видел те же связи, что и он. — Бывают исключения, когда муши так или иначе сливаются с человеком. Но чаще человек утрачивает сознание, нежели муши его обретает. — Ты считаешь, этот муши стал мононокэ? — напрямик спросил аптекарь. — Я не могу быть до конца уверенным, — со всей серьезностью ответил Гинко. — Но такое возможно. — И ты хочешь, чтобы я пришел к Танью и убил его? Мастер муши вздохнул и опустил взгляд. — Я не хочу, чтобы ты приходил туда, — честно сказал он. — Но так было бы лучше всего. Котовари задумчиво повертел трубку в руках, потом потянулся, чтобы выколотить ее над костром, и только убрав курительные принадлежности обратно в широкий рукав, заговорил снова: — Неужели тебя настолько терзает этическая сторона нашего знакомства? Я думал, ты более практичен. — Дело не в этом, — напряженно возразил Гинко. — Будь дело только в моих этических соображениях, я бы попросил тебя отправиться туда, даже не задумываясь. Но для семьи Минай вопросы этики не стоят вовсе. Котовари только приподнял бровь, ожидая пояснений. Гинко вздохнул и покачал головой. — Своих детей они отдают пожирателю сердцевин, — проговорил он, глядя куда-то мимо. — А когда те теряют душу, в них вкладывают искусственную, способную пожирать муши. Он помолчал немного, а потом перевел взгляд на Котовари и продолжил, прямо глядя ему в лицо: — Если они готовы творить такое с собственными детьми, боюсь представить, что Минай сделают с тобой, если сочтут тебя угрозой или же интересным материалом для исследований. — Так вот оно что, — взгляд аптекаря вновь сделался беспечным, а губы тронула насмешливая улыбка. — Ты беспокоишься обо мне. — И не безосновательно, — проворчал мастер муши, возмущенный его реакцией. — Но письмо ты уже отправил, — заметил Котовари. — И рассказал в нем Танью обо мне. — Еще нет, — вздохнул Гинко, достал из кармана сложенное письмо и протянул его попутчику. Он не хотел перекладывать ответственность на других. Но и не считал себя вправе решать такие вопросы в одиночку. — Так чего же ты ждешь? Отправляй! — глаза Котовари полыхнули огнем, а губы растянулись в хищной улыбке. — Ведь мне не терпится взглянуть на этого запретного муши. — Ты совсем меня не слушал, — сердито проговорил мастер муши и стиснул письмо в пальцах. — Гинко, — Котовари подался к нему и заглянул в глаза, накрыв ладонью пальцы, сжимавшие бумагу. Лицо его оказалось так близко, что мастер муши ощутил тепло дыхания на своей щеке. Гинко, совсем такого не ожидавший, порывисто вздохнул. — Еще ни одному человеку, — проговорил тем временем Котовари, сверкая зубастой улыбкой, — не удавалось удержать меня. Но если это так тебя волнует, просто забери меня, когда я закончу свою работу. — Я совсем не уверен, что смогу это сделать, — тихо возразил Гинко. — Я всего лишь странствующий мастер муши. — Когда ты кинулся в горную реку следом за тонущей девушкой, ты не испытывал подобных сомнений, — заметил Котовари. — Жаль только жизнь ей это не спасло, — ворчливо огрызнулся Гинко. Они поборолись взглядами, но недолго. Аптекарь отвернулся первым и улегся на спину, устремив взгляд к небу. — Если это действительно мононокэ, рано или поздно я все равно приду за ним, — отстраненно проговорил он. — Так что не теряй времени. Отправляй письмо. Гинко хотел бы возразить, да только не придумал, что именно. Он мог скрыть от Танью свое знакомство с Котовари. Но не мог запретить ему идти туда, куда тот сочтет нужным. Казалось бы, согласие аптекаря наведаться к семье Карибуса решало все проблемы. Но почему-то легче от этого Гинко не стало. Напротив, теперь мастер муши чувствовал себя еще более виноватым и подавленным. Нехотя поднявшись, он побрел к своему коробу и принялся запихивать свернутое письмо в кокон уро. Покончив с отправкой, он еще долго смотрел на ящик с коконом, будто бы надеясь, что письмо выскочит обратно. Но кокон дрогнул лишь раз и затих. Взгляд упал на другой ящик, и мастер муши безотчетно потянулся к нему. Достал небольшую бутыль, плотно закупоренную пробкой, повертел ее в пальцах. Гинко и сам не знал, то ли пытался отвлечь себя так, то ли извиниться. А может, просто хотел дать Котовари что-то ценное, пока мог. — Котовари, — снова позвал он. Аптекарь приподнялся на локтях и повернулся к мастеру муши, но тот на него не смотрел. Гинко задумчиво глядел на бутыль в своих руках. — Что такое? — спросил Котовари. — Хочу показать тебе кое-что, — ответил Гинко, по-прежнему не глядя на попутчика. — Иди сюда. Котовари поднялся одним плавным движением, подошел ближе и опустился на колени рядом с Гинко. Гинко вытащил пробку, и из горлышка бутыли заструился мягкий золотистый свет. — Это коуки, — пояснил мастер муши. Он взял в руку кисть Котовари, развернул ее ладонью вверх и капнул немного жидкости из бутыли. Котовари поднес ладонь к глазам, понюхал, лизнул. — Мы сейчас как раз пересекаем световую жилу, — продолжал рассказывать тем временем Гинко. — Мне нужно закрыть вторые веки, чтобы ее увидеть. Но ты, возможно, и так сможешь. — У тебя есть вторые веки? — аптекарь поднял взгляд от светящейся жидкости на своей ладони и с любопытством посмотрел на мастера муши. — Как интересно. Никогда не видел у людей ничего подобного. — Не уверен, что это физическая часть тела, — качнул головой Гинко. — Но так проще объяснять. Смотри, я делаю это так. Он поднял ладонью седую челку, чтобы Котовари мог лучше разглядеть, и закрыл глаза. А когда он вновь открыл их, обе глазницы были одинаково черны. Даже свет костра не отражался в них. — Видишь? Нужно погрузить свой взор во тьму, — продолжал объяснять мастер муши. — Тьму я прекрасно вижу, — эхом отозвался Котовари. Казалось, тьма в глазах Гинко двигалась. Она буквально поглощала все вокруг. — После смотрю вниз. Поток света глубоко под землей. Он одновременно в нашем мире и в другом. Порой можно увидеть то, что находится в нескольких днях пути так, будто оно на другом берегу. Можешь его увидеть? Котовари не ответил. Он зачарованно смотрел куда-то вдаль, в толщу земли, где в абсолютной тьме струился поток золотистого света. Гинко улыбнулся, глядя на него. Сам он старался на световой поток не смотреть. Знал, что последний оставшийся глаз ему за такое спасибо не скажет. Да и успел уже насмотреться за годы странствий. Ему хватало и зеленовато-золотых отсветов на тонком лице, расписанном алыми узорами. А вот видеть, как, затаив дыхание, широко распахнул глаза Котовари, ему нравилось. Как чуть раскрылись его губы в немом восхищении, как отражался потусторонний сияющий свет в расширившихся разом зрачках. Красиво. — Красиво, — будто в ответ на его мысли едва слышно выдохнул Котовари. — Только не смотри слишком долго, — негромко предупредил мастер муши. — Не знаю, причинит ли это вред тебе, но человек может потерять зрение, если станет часто смотреть на световой поток. Котовари поднял голову и медленно перевел взгляд на Гинко. Только сейчас он заметил, что мастер муши сидит к потоку спиной. — И ты все равно смотришь? — спросил он. Гинко тихо усмехнулся и закурил сигарету. — Кажется, у меня есть дурная привычка делать то, что не следует. Но я знаю меру. — Разве не все так говорят? — хмыкнул Котовари. — И то правда. Гинко прикрыл глаза и глубоко затянулся. — Мне здесь спокойно, — проговорил он, наблюдая как свет потока золотом вырисовывает из тьмы дым его сигареты. — Вот как. Они замолчали. Котовари смотрел, как тысячи сияющих огоньков сливаются в поток жизни. А Гинко смотрел на него сквозь струящийся сигаретный дым. — Ты говорил, — негромко произнес Котовари, не отрывая зачарованный взгляд от светового потока, — что здесь можно вблизи увидеть то, что находится далеко. Что ты имел ввиду? — Сам толком не знаю, — честно признался мастер муши. — Однажды я встретил девочку, которая всегда сидела на другом берегу. Она подцепила одного очень неприятного муши, и солнечный свет стал причинять ей боль. Но взамен она смогла видеть этот свет. И часто на него смотрела. Мне пришлось здорово повозиться, чтобы найти ее в мире людей. Почти месяц искал. Но где бы не находился я, глядя на световой поток, я всегда видел ее на другом берегу. Аптекарь задумчиво кивнул и замолчал снова. — Почему тогда ты просто не перешел через поток? — через некоторое время спросил он. — Так было бы быстрее. — Потому что скорее всего я бы погиб, — усмехнулся Гинко и поднял задумчивый взгляд куда-то вверх, к беспросветной тьме. — Я слышал о том, что находились смельчаки, путешествовавшие по световой жиле, — добавил он, запустив пятерню в белые волосы. — Вот только в итоге все они исчезли без следа. И никто не может сказать наверняка, сколько переходов они смогли осилить, и что именно сделал с ними световой поток. Так что не вижу смысла рисковать. — Они вернулись к истокам жизни, — проговорил Котовари. Гинко глянул на него, но аптекарь все еще смотрел в световой поток. Слова его не звучали как вопрос. Скорее, как мысли вслух, не обращенные ни к кому конкретно. Но мастер муши все равно ответил. — Наверное, — пожав плечами, согласился он. — Где бы я ни был, я смогу увидеть тебя на другом берегу, — эти слова тоже звучали как мысли вслух. И на мастера муши аптекарь по-прежнему не смотрел. Гинко хотел уточнить, что для этого ему и самому нужно будет смотреть. Но вместо этого он просто сказал короткое “ага”. Конечно же он будет смотреть. Они просидели у светового потока долго. Котовари все не хотел возвращаться к материальному миру. Гинко хотел было настоять, но передумал. В конце концов он и сам любил сидеть у светового потока, хоть и старался беречь единственный оставшийся глаз. Да и едва ли за один раз свет потока сильно навредит Котовари, с его-то нечеловеческой регенерацией. Так что они сидели на берегу. Котовари перебрался ближе к световому потоку, чтобы удобнее было смотреть. А Гинко облокотился спиной о его спину и вслушивался в стрекочущий звон муши. — Можно спросить? — негромко проговорил он, подкурив третью сигарету. — Можно, — так же тихо разрешил Котовари. — Ты сказал, что твоя форма изменилась, когда я дал тебе имя. Что ты имел ввиду? Вопрос повис в тишине, наполненной стрекочущим звоном. Котовари не отвечал долго. Но Гинко не торопил его. Сейчас он вообще никуда не хотел торопиться, разморенный покоем и теплом чужого тела за спиной. Все ответы можно получить позже, когда придет время. Может быть, так и смотрит на мир сам Котовари? — Не только форма, — наконец заговорил аптекарь. Голос его звучал тихо и плавно, не нарушая тишину, а будто бы дополняя ее, как стрекочущий звон потока. — Форма, сущность и желание всегда связаны. Ты не можешь изменить одно, не изменив остальное. Он замолчал ненадолго, прежде чем продолжить. Пепел дважды упал с сигареты Гинко. — Для мононокэ эти три компонента всегда неизменны, — снова заговорил Котовари. — Возможно, именно поэтому они и не должны существовать. Мир слишком изменчив. Мононокэ чужды ему. До сих пор я тоже был неизменен. Я был всего лишь аптекарем. Не знаю, ты ли меня изменил, или прежде изменилось мое желание. Меня никогда не беспокоила моя неизменность. Я думал лишь о том, как убить мононокэ. — Тебя беспокоит то, что ты похож на них? — задумчиво спросил Гинко. — Нет, — легко возразил Котовари. — Но, как я уже сказал, миру чужда неизменность. Возможно, изменения были неизбежны. Или однажды другой аптекарь пришел бы исцелить мир от меня. Гинко потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное. Сигарета истлела в его пальцах. — Ты вроде сказал так много, но я так и не понял ответ на свой вопрос, — в конце концов признал он и усмехнулся. — С изменением формы у меня появилось новое желание. И новая сущность, — чуть приподняв уголки губ в улыбке, пояснил Котовари. — Так лучше? — Немного, — согласился Гинко и откинул голову ему на плечо, а потом тихо рассмеялся и добавил: — Было бы здорово, если бы с сущностью и желанием изменилась бы твоя манера объяснять, а то я нихрена не понимаю. — Прошу, прояви терпение, — мягко попросил Котовари. — Я не так изменчив, как люди. Мне и с этими переменами свыкнуться непросто. — Тогда зачем заставлять себя? — Чтобы ты смог составить мне компанию в пути, разумеется. Гинко задумчиво хмыкнул. — Что такого ты вообще нашел во мне? — тихо проговорил он в темноту. — А как думаешь, что нашла в тебе лисица из храма на мертвой горе? — отозвался Котовари. — Разве это был не лис? — удивился Гинко и даже хотел обернуться, но тут же передумал. Слишком уютно ему было опираться на спину аптекаря. Котовари усмехнулся. — Не думаю, что для нее велика разница, — заметил он. — Хотя… помнишь, я предположил тогда, что ты нужен ей, как мужчина? Должно быть, она явила нам облик, который вызвал бы меньше подозрений, чтобы запутать. Откуда ей было знать, что и для тебя разница невелика. — Ну я бы не сказал, что прямо-таки невелика… — возразил мастер муши. — Что, правда? — насмешливо спросил аптекарь. — Уже и не знаю, если честно, — сдался Гинко. Они замолчали ненадолго. — Так что ты думаешь? — вновь заговорил аптекарь. — О лисице? — Гинко задумчиво потер подбородок, припоминая события в храме. — Ну она говорила, что людям ее требования не по силам, а я, вроде как, мог бы справиться. Все-таки я отличаюсь от большинства людей. Котовари тихо рассмеялся. — Ты совсем не слушал меня, да? Это мое очарование так затмило твой разум? — Да ну тебя! — беззлобно отмахнулся мастер муши. — Там вообще чертовщина какая-то творилась. Я и без твоих загадок едва мог понять, что происходит. — А ведь я все сказал еще тогда, — заметил Котовари. — Будь любезен повторить для идиотов, — проворчал Гинко. — Как же беспечно ты обращаешься со словами, — протянул аптекарь. — Но ладно, к этому мы еще вернемся. — Я ведь говорил, мастерство убивает страсть, — продолжил он, помолчав немного. — Ты не искушен в том, что касается привязанностей. Слишком старательно избегал их. Но и не юн уже, чтобы желания твои были переменчивы. Ты можешь сохранять привязанности годами, и они не ослабнут и не померкнут. Ни расстояние, ни время не способны разрушить их. Для того, кто живет веками, человеческие жизни мимолетны. А их чувства и вовсе угасают раньше, чем успеешь их разглядеть. Но с тобой может быть иначе. — И все? — немного растерянно спросил мастер муши, осознав, что больше аптекарь добавлять ничего не собирается. — Разве этого мало? — в тон ему отозвался Котовари. — Даже не знаю… Они снова погрузились в тишину, наполненную стрекочущим звоном. — Не жалеешь, что я убил лисицу? — вдруг совсем тихо спросил аптекарь. — Она целую деревню выкосила, — со вздохом ответил мастер муши. — Мне, конечно, неприятно отнимать жизни, но это было необходимо, я думаю. — Я не об этом спрашивал, — возразил Котовари. — Тогда о чем? — не понял Гинко. — Там ты мог бы обрести дом, — медленно и как-то отстраненно проговорил Котовари. — Мононокэ сумел бы совладать с муши. И ты не был бы одинок. — Дом на мертвой горе в плену у мононокэ? — Гинко скептически поднял бровь. — Звучит не слишком заманчиво. — Ну для кого как. — Спасибо, обойдусь без лисиц. Мне и тебя хватит. И вообще давай-ка возвращаться уже. Рассвет скоро. Глаза себе так выжжешь, — заявил Гинко и поднялся на ноги, чтобы потянуться и размять спину. — Не слишком большая плата за возможность видеть тебя на другом берегу, — проговорил Котовари. — Чего? — переспросил мастер муши. Он уже открыл вторые веки и теперь тер глаз, отвыкший от обычного света. — Ничего, — отозвался Котовари и отвернулся от светового потока, чтобы окунуться в материальный мир. — Говорю, что ты вряд ли успеешь выспаться до того, как солнце взойдет. — А, — отмахнулся Гинко. — Переживу как-нибудь. Аптекарь понаблюдал, как его попутчик раскладывает одеяло поближе к костру, как подкидывает хвороста, чтобы разжечь почти угасший огонь. Свет от костра теперь казался блеклым, как старый выцветший рисунок. Но аптекарь будто бы все еще чувствовал спиной сияющий свет потока. Ему казалось, он смотрел на поток лишь мгновение. Как долго он сможет видеть Гинко на другом берегу? Десять лет? Двадцать? Этот мир менялся все быстрее с каждым днем. И только мононокэ оставались неизменными, застывшими вне времени. Котовари старался не думать о том, как притягательны созданные ими миры.