Великое сердце великого шоумена

Каспиана всегда учили гордиться своей фамилией. Это было первым воспоминанием, которое он мог воскресить в своей голове, — то, как добрый и сильный голос говорит ему: — С твоим рождением это стала лучшая семья во всём мире… А другой, более высокий и мелодичный, почти напевный тон вторит ему: — Да, милый, мы все так рады, что ты родился Тельмарсом, что ты родился у нас. Это были его родители. Папа и мама, которые были лучшими людьми на земле, которые носили лучшую фамилию на свете и были счастливы благодаря его появлению на свет. Но потом они умерли, один за другим: сначала мама от прокатившейся по всей стране эпидемии, а потом следом и отец, хотя никто так и не знал — был тот пожар в его комнате в их старом семейном доме случайным совпадением или такой отчаянной формой желания побыстрее воссоединиться с любимой супругой. С тех пор Каспиан Тельмарс слышал совсем другие слова о своей фамилии. В общем похожие, но… другие. — Твой род древний и гордый, Каспиан. Будь добр соответствовать его статусу. — Наша семья не потерпит ошибок. Запомни: Тельмарсы никогда не ошибаются. — Ты родился с лучшей фамилией мира, племянник. Не забывай о том, какую ответственность это на тебя налагает. Его дядя Мираз понимал их общую кровь совершенно иначе и ни в чём не был похож на своего почившего брата. Каспиан жил у него, ближайшего родственника и опекуна, следовал тем правилам, что тот устанавливал в своём доме — старом, тёмном и холодном, в отличие от светлого дома, по которому он помнил своё детство. Ничего знакомого не было в его новом доме. Скучные книги в слишком тесной библиотеке, в которую заходил только сам юный Каспиан да горничная, когда небрежно смахивала тут и там пыль раз в неделю. Бесконечные уроки без поощрения, строгие отбои и побудки, никаких человеческих разговоров кроме тех, что касаются политики и экономики страны, которые Каспиан долго не понимал в силу возраста. В своё время бедный выбор: фортепиано, скрипка или театральные пьесы. Каспиан через силу выбрал последнее лишь потому, что это было похоже на его любимые книги и хотя бы на что-то знакомое в его жизни. Мираз отнял у него детство и не подарил взамен ничего, кроме сухих, фактических и до смерти бездуховных знаний и умений, которые делали Каспиана таким же серым человеком, как он сам. Уже во времена своей юности Каспиан был совсем не уверен, что Тельмарс — фамилия, ради которой стоило терпеть всё это. Его пьесы ставились настоящими мастерами на самых известных театральных сценах, критики бились в фальшивом экстатическом восторге, а публика была довольно однообразна. Так же сера, как и автор произведений, на которые они ходили, и очень быстро Каспиан устал и потерял малейшие искры своего стремления творить. Это произошло примерно после десятой пьесы, с которой зрители выходили точно с такими же безэмоциональными лицами, как и входили. Ему становилось дурно, когда он понимал, что в этой чинной толпе едва ли может отличить циничного, смотрящего на всё сверху вниз старика от такого же науськанного на высокомерие ребёнка, который не может и два шага сделать в сторону от родителей. Мужчины всех возрастов в одинаковых сюртуках, женщины всех возрастов в дорогих платьях. Каспиан с какого-то этапа перестал ходить на собственные премьеры и наблюдать за реакцией в зале. Он предпочитал стоять на улице неподалёку, как бедняк или бродяга, разве что в костюме слегка побогаче, иногда запивать свою хандру виски из фляжки и просто равнодушно смотреть на то, осмелится ли хоть кто-то из выходящих из театра после представления людей однажды сказать ему нечто отличное от: «Мне очень понравилось, вы прекрасный автор». Вот только Каспиан никогда не ожидал, что таким человеком станет именно он. Разумеется, об Э.Б. Пэвенси знали все. Вне всяких сомнений, сарафанное радио говорило о нём даже больше, чем газетные статьи, ну а вместе два эти средства просто не оставляли никому и шанса быть не в курсе. В один момент, словно из-под земли, на месте какого-то старого музея выросло яркое и цветастое заведение поначалу неопределённого рода, пока кто-то из критиков не назвал это место цирком. С тех пор цирк Пэвенси гремел по всему городу. И в первую очередь эту популярность обеспечивали те, кто там выступал. Каспиан никогда не заходил в своём поверхностном любопытстве дальше первых двух абзацев статей, однако броские эпитеты там и так говорили ему всё, что он хотел знать. «Диковинные уроды», «странные существа» и «изгои общества». Что ещё тут скажешь. И всех их объединял он. Загадочный Э.Б. Пэвенси. О нём было известно даже меньше, чем о его фриковатой труппе. Просто появившийся из ниоткуда хозяин этого цирка, который зарабатывал тем, что за приемлемую цену продавал народу возможность посмотреть на танцующих и поющих уродов. С тем, чьё происхождение туманно, а честная и знатная семья не расписана в генеалогическом древе до двадцатого колена минимум, Каспиану общаться было запрещено с самого детства. Однако здесь и сейчас — в те несколько секунд, что он видел направляющегося к нему по улице и слегка улыбающегося краем рта Пэвенси, — Тельмарс, несмотря на свою фамилию, не мог найти в себе сил сдвинуться с места. — Мистер Тельмарс, это ведь ваша пьеса была там только что? — вместо приветствия спросил шоумен, и Каспиан бездушно усмехнулся такой непривычной беспардонности, от которой у большинства высшего света глаза бы полезли на лоб. — К сожалению, да, всё верно. Деньги за билет, если хотите, вам вернут в кассе, — хмыкнул он, отпивая ещё небольшой глоток из своей фляжки и радуясь, что этот разговор не мог услышать дядя. Мираз был бы в ярости от самого факта. Ещё в большую ярость он бы пришёл, если бы увидел то, как прежняя лёгкая улыбка расползлась на лице Пэвенси в диковатую и дерзкую ухмылку, когда он своевольно и против примерно десяти правил этикета протянул ладонь для рукопожатия. — Эдмунд Пэвенси, владелец цирка, — представился он, и Каспиан даже не подумал притворяться, что слышит это имя в первый раз, хотя, возможно, ему стоило бы так сделать, если он хотел избежать разговора. Может, на самом деле он просто не хотел его избегать где-то в глубине души. — О да, я знаю, — кивнул он, пожимая протянутую руку, которая горячими тисками сжала его пальцы почти отрезвляюще. Мистер Пэвенси продолжал ухмыляться, как сам Дьявол, когда немного склонил голову в лукавом вопросе: — Были у нас? Каспиан даже не мог понять, наивен был этот человек или просто пытался грубо над ним подшутить и потому задавал такие глупые вопросы. — Боже упаси, хах, — рефлекторно рассмеялся Тельмарс, отрываясь от его рук, когда те уже грозились оставить на его коже вечный ожог, если верить ощущениям. — Но я видел очередь… Очередь в цирк Пэвенси всегда была больше, чем как минимум в два лондонских театра одновременно, и при этом она была намного живее и шумнее, чем любая встреча аристократов. Да, конечно, значительная часть шума производилась протестующими и противниками шоу, которые хотели прогнать уродов из цирка Пэвенси из города, но… Каспиан видел радостные и полные удивления, восторга и восхищения лица тех, кто выходил с представлений странной труппы. Это было намного лучше серости и бездушия. Что угодно было лучше. Поэтому в целом Пэвенси не ошибся, когда воспринял его слова как комплимент. — Я польщён, — совсем уж дерзко подмигнул он. — Надеюсь, за однообразной продажей собственного имени вы ещё не забыли, что такое выпивка в хорошей компании, а не обществе одних только своих горьких сожалений? На самом деле, Каспиан не знал, почему он и вправду пошёл после таких оскорбительных слов за Эдмундом. Он хотел бы списать всё на начавшееся лёгкое влияние алкоголя на свою голову, однако… Это точно была бы не вся правда. А вся правда частично, обрывисто дополнялась ещё тем, насколько неодолимым магнетизмом обладал этот человек и как давно Каспиан в последний раз до этого чувствовал такое любопытство, такую живую эмоцию вообще хоть к чему-то в этом мире. А особенно — к кому-то. Так они оказались в баре, события в котором он запомнил ещё хуже. Точно в голове отпечатались только какие-то рваные кусочки: слишком много стопок виски, разговоры о закоснелости и ограниченности аристократии и… деловое предложение посреди этого? — Мистер Пэвенси, я не могу сбежать с бродячим цирком. — Почему? Звучит увлекательно, — как ни в чём не бывало удивился Пэвенси, и Каспиан воззрился на него с немым изумлением. Значит, так вот каково стремление и цель Эдмунда? Сделать чью-то жизнь увлекательной? Это была его важнейшая ценность? Каспиан никогда прежде не встречал людей с даже отдалённо похожим взглядом на мир. Разумеется, чувства интереса и тяги к неправильности, запретности и риску шевелилось где-то у него в мозгу, удерживая от того, чтобы вскочить и уйти после первых же слов о чём-то настолько безумном — о чём-то, что может лишить его не только наследства, а вообще всего, что он имеет сейчас и может иметь в будущем. Нет, Каспиан всё ещё оставался. Всё ещё сидел рядом с этим блаженным Пэвенси, смотрел на его тайные переглядки с барменом и делал вид, что ничего из происходящего его решительно не интересует и ни в малейшей степени не трогает за живое. — Скажем так, меня больше интересует наблюдение за вашим шоу со стороны… — Комфорт — вечный враг прогресса, — ухмыляется с лёгким, почти игривым пренебрежением Эдмунд. — Вы же выше этого, Тельмарс. Никто и никогда не отвечал Каспиану равным на равное. Особенно — кто-то, кто заметно хуже него по статусу. Никогда прежде Каспиан не получал презрение в ответ на своё презрение и в то же время улыбку взамен на обидные слова, ходящие по грани с оскорблением. Это было освежающе. — И если это безумие — то почему бы немного не побыть безумцем, — не к месту вдруг напел ещё немного позже Пэвенси, щурясь как-то совсем по-лисьи, и эти хитрые щёлочки тёмных, но тёплых глаз были последним, что Каспиан запомнил связного о том вечере. На следующее утро он пришёл в себя уже дома, с шумящей головой, без нескольких купюр в кармане (вероятно, плата за выпитый виски), но с ощущением странной свободы и лёгкости в самих своих костях и вместе с этим — с воспоминанием о причудливо необычном лице какой-то прекрасной девушки, имени которой не мог вспомнить. А ещё почему-то с точным пониманием, какой дорогой можно быстрее всего пройти к цирку Пэвенси хоть прямо сейчас — будто вчера он уже успел там пройтись. … Так и началось его сотрудничество с кем-то настолько непостижимым, как Э.Б. Пэвенси собственной персоной. Дядю Каспиан старательно избегал на протяжении всего времени, вместо этого предпочитая заниматься десятью делами одновременно, сразу и выбивая для Пэвенси визит к самой королеве Англии, и следя за счетами своего бизнес-партнёра, и знакомясь с труппой. Прекрасной девушкой из его воспоминаний оказалась полностью белоснежная красноглазая альбиноска по имени Лили, которая спустя пару дней уже достаточно доверяла Каспиану, чтобы признаться, что на самом деле отец назвал её Лиллиандил, но она не знает, что значит это имя, и так и не узнает никогда, потому что отец умер и оставил её без средств к существованию. Разумеется, до тех пор, пока её не приютил Пэвенси со своим цирком. Остальное крайне живое наполнение команды тоже очень быстро стало для Каспиана привычным. И низкорослый мужчина Трампик, и покрытый шерстью куда больше, чем нужно, кудрявый мистер Тумнус, и чем-то смахивающий острыми чертами лица на волка парень со страшным звериным оскалом и самым низким и пронизывающим голосом, что Каспиан слышал в своей жизни, — Маугрим. А чего стоили акробаты, брат и сестра с кожей цвета древесной коры, которые летали по воздуху под потолком с такой гибкостью, что даже ивовые ветви могли бы им позавидовать. Вообще, получалось так, что, несмотря на критически разное происхождение, артисты приняли его к себе на удивление легко. Первичное недоверие быстро стёрлось, стоило Каспиану всего пару раз показать, что он не хочет ставить себя выше них только из-за своего происхождения или их внешнего вида, — ему казалось, что на завоевание расположения у незнакомцев должно уйти больше времени. А потом Тельмарс просто заметил, насколько всепоглощающе эти люди преданы Эдмунду и верят каждому его слову. Стоило хозяину цирка войти в помещение — все головы обращались к нему. Стоило ему начать говорить — и вокруг устанавливалась тишина. На репетициях же, кажется, артисты следили за каждым его жестом и понимали с полудвижения, как один единый слаженный механизм, который почти никогда не давал осечек. Вероятно, даже если он сказал что-то вроде: «этот потерявший гордость сноб, почему-то поверивший моим безумным речам, теперь один из нас», — без сомнения, они послушались, даже если при этом лично и поголовно ненавидели каждого аристократа. Будто все вокруг до единого были влюблены в этого Пэвенси абсолютно и бесповоротно. Что ж, Каспиан в таком случае не мог бы их за это осуждать. Вправду, Эдмунд хотя и выглядел в этой труппе как самый обычный человек, на самом деле ничуть не выбивался из их массы. Наоборот, он всегда был в центре, всегда оказывался в первом ряду перед протестующими и всегда защищал своих людей с яростью льва, обороняющего свой прайд. Каспиан не мог отвести от этого глаз. Он не знал, что творилось в голове у этого человека, да и вряд ли со стороны понять это вообще было физически возможно, однако восхищаться им оказалось так легко. Если проникнуть чуть дальше слухов о цирке и гневных тирад не особо умных протестующих, которые боялись всех, кто был не похож на них, — и труппа, и её хозяин представлялись живыми людьми. Каспиан просто не знал, что ему делать с тем, что свалилось на него в один момент, когда незаметно в цирке он начал проводить больше времени, чем дома. Со всеми этими людьми, коллективно принявшими его как брата и часть семьи, несмотря на фамилию, даже вопреки ей. С неповторимыми выходками этого невозможного человека, которому жизненно нужна была рука, что будет иногда останавливать его от крайних безумств. — Какая покупка африканского слона?! С кем ты ведёшь переговоры, Эдмунд? Ты точно видел эти цены? — Думаешь, одного будет мало, да? Мне тоже кажется, что надо было говорить сразу о двух… — Нет! По большей части это было даже весело. Наблюдать со стороны за репетициями нового номера, который Пэвенси придумывал почти на ходу, здесь и сейчас, переставляя и смешивая артистов в сложных построениях. Это было выматывающе, но явно стоило того, когда на каждое новое шоу приходило всё больше и больше народа, вплоть до аншлагов несколько дней подряд. После репетиций вымотанные эти «фрики» и «уроды», каждого из которых Каспиан уже знал по имени, чаще всего со смехом бескомпромиссно утягивали его за компанию вместе отдыхать (даже несмотря на то, что, оставаясь за кулисами, он явно уставал куда меньше, чем они), а вместе с тем ещё и ворчать на Пэвенси за его драконьи методы и беспощадность в отлаживании синхронности на выступлениях. Каспиан любил такие вечера, когда задние комнаты цирка, где и жили все артисты, наполнял похожий на звон колокольчиков смех Лиллиандил, какой-нибудь очередной непримиримый спор одинаково низкорослых Трампика и недавно присоединившегося к ним Никабрика и попытки миролюбивого мистера Тумнуса разнять их двоих без рукоприкладства. В то же время где-то в стороне смуглокожий Глен с немного искажёнными чертами лица затягивал новую песню, которую Пэвенси недавно написал для них всех, и ещё несколько человек подхватывало за ним, будто им не хватило мучений на репетициях. Получалось не так дружно, зато душевно. — …И мир превращается в фантазию, а ты становишься тем, о ком не мог и мечтать… Когда к собранию присоединился ещё и сам Пэвенси, артисты, до того ругающие его за придирчивость и другие грехи, подняли голоса ещё громче, чтобы тот точно их слышал. Эдмунд только фыркнул в ответ, насмешливо отсалютовал и поклонился своим критикам, на что те беззлобно захохотали. Не в первый раз уже Каспиан с удовольствием наблюдал, как по-семейному сложились отношения внутри труппы, всей труппы, включая её хозяина. Он был им не владельцем или командиром, а лидером, близким и отзывчивым, находящимся на расстоянии вытянутой руки. Чем-то похожий то ли на отца, то ли на старшего брата всем сразу, даже если внешних особенностей в отличие от них не имел. — …И ты знаешь, что нет пути назад в мир, где ты жил раньше, потому что теперь ты грезишь наяву… Словно угадав его мысли, Эдмунд во время своего дефиле по помещению общего веселья похлопал по плечу мистера Тумнуса, когда проходил мимо, и погладил по голове Лили, которая в ответ солнечно-несмело улыбнулась и даже не подумала отстраниться, хотя обычно чужие прикосновения не любила. Однако надолго Пэвенси с ними не задержался, и, пусть за его легко скользящей в толпе фигурой уследить было сложно, Каспиан в итоге взглядом нашёл его через несколько минут — ровно в тот момент, когда шоумен покидал комнату в полном одиночестве. Что-то дрогнуло у Тельмарса в груди от этого зрелища. — …Так оживи! Он даже не успел подумать, прежде чем и сам отказался на ногах. Возможно, чуть менее изящно и незаметно, он направился за ним торопливым шагом. Напоследок обернувшись на оставшихся артистов, всё ещё занятых своими делами, Каспиан наткнулся на несколько стремительно отведённых любопытных взглядов, лишь один из которых задержался. Лиллиандил ободряюще и как-то слишком понимающе кивнула ему и своим кристальным голосом присоединилась к небольшому хору во главе с Гленом. — Никакой больше жизни в тени… Дальше Каспиан уже их не слышал. — Подожди, Пэвенси! Куда ты? — нагнал он его на лестнице на второй этаж, где из постоянно используемых помещений был в основном только рабочий кабинет Эдмунда. В общем-то Каспиан мог бы и не спрашивать. Однако было что-то особенное в том смешке, который отпустил Пэвенси, обернувшись, глядя на него сверху вниз со ступенек и ухмыляясь в своей привычной манере — той, которая когда-то забрала у Каспиана возможность здраво мыслить и с тех пор так и не вернула. — Отдыхать от шума, — наконец ответил Эдмунд, прекрасно считывая настоящий вопрос Каспиана, и после этого знакомо лукаво прищурился. — Что, хочешь со мной, самоуверенный помощник? Это глупое звание Пэвенси выдал ему в первый же день совместной работы и с тех пор использовал только тогда, когда был в подходящем настроении духа. Каспиан уже даже перестал огрызаться или просить прекратить. От мысли, что так его мог называть только один человек во всём мире, что-то предательски кружилось в его сознании. Вполне вероятно, что только из-за этого головокружительного, немного пьянящего чувства, Каспиан смог лишь коротко кивнуть в ответ, даже сразу дважды, словно думал, что эту возможность вырвут у него из рук силой, а голос подведёт его. Какое-то ошеломительно долгое мгновение Эдмунд казался удивлённым, как будто совсем не ожидал, что Каспиан правда согласится подняться с ним. Как будто это совсем не входило в его планы на остаток вечера. — Ну пойдём тогда, — в итоге скупо кивнул он в подобии какой-то задумчивости, начавшей затуманивать черты его лица. Каспиан поднимался по лестнице быстро, пропуская по ступеньке, потому что происходящее казалось чем-то особенным и почти… сакральным. На втором этаже уже совсем не было слышно никакого шума от артистов внизу, хотя они явно ещё не разошлись и точно уж не собирались спать. Да и тихими их тоже было не назвать. Однако окутанный полумраком коридор впереди казался пространством какого-то иного мира, и Каспиан продолжал следовать за Эдмундом не только с опаской, но и с почти заворожённостью этой таинственной атмосферой. Единственный свет исходил из-за немного приоткрытой двери кабинета, где Пэвенси уже разжёг керосиновую лампу, и Каспиан воочию мог наблюдать за тем, как он тушит задымившуюся спичку. Сразу после этого Эдмунд полез в один из своих тайников, который никто не трогал не из-за того, что он был хорошо спрятан, а скорее из-за чистого уважения к их лидеру. Каспиан расположился в кресле напротив стола и не сводил взгляда с фигуры Эдмунда, пока тот не повернулся к нему с, ожидаемо, бутылкой в руке. — Вино, разбавленное. Не хочу напиваться сильно, — пояснил он. — Присоединишься? Ну конечно, разбавленное. Каспиан едва не усмехнулся: даже алкоголь у Пэвенси лишь частично настоящий, как и весь его цирк, полный обмана, мошенничества и мистификаций. Это было по-настоящему иронично. Ему это в какой-то извращённой степени уже даже нравилось. — Почему бы и нет. Не первый вечер они проводили так: пару раз уже случалось, что за счетами и планами на будущие представления они засиживались за бумажной волокитой в кабинете Пэвенси допоздна, и тогда каким-то магическим образом на столе между ними появлялась бутылка с вином, виски или чем ещё (Каспиан правда до конца не знал, откуда они каждый раз материализовывались), а также рюмки или бокалы, и тогда работа могла продолжаться дальше уже до глубокой ночи. Да что там, Каспиан даже пару раз успел поспать в этом самом кресле, которое занимал сейчас настолько привычно и почти по-хозяйски. Потом, конечно, всё тело дико болело и ломило, но имелось какое-то своеобразное очарование в том, чтобы рано с утра увидеть напротив себя вусмерть растрёпанные тёмные волосы великого шоумена, самому существованию которого так возмущались газетные критики. Каспиан чувствовал себя избранным, одним из немногих, кто имел честь видеть самого циркового короля Э.Б. Пэвенси только-только проснувшимся, с мутными глазами и тяжёлыми веками. По крайней мере, никто не мешал Тельмарсу тешить себя такими мечтами. Кроме них у него всё равно ничего не было. Даже сейчас, спустя целый день работы и затяжную репетицию на протяжении нескольких часов, Эдмунд загадочным образом всё ещё выглядел как идеал харизмы и расположения к себе. Каспиан пытался не смотреть, но глаза сами собой цеплялись за детали: криво брошенный на спинку кресла ярко-красный костюм для выступлений; тонкие, но сильные пальцы, сжатые на горлышке бутылки разведённого вина; устало опущенные плечи и лёгкая и не относящаяся ни к чему конкретному полуулыбка, как Каспиану показалось, с каплей ностальгии. Тишина между ними колыхалась так же спокойно и уютно, как плещется алый алкоголь на дне бокала. Будто весь мир отключился на время за пределами этого цирка, этой комнаты, этого небольшого пространства от Каспиана до Эдмунда и ничего не более. Так умиротворённо. Эдмунд даже не смотрел в ответ на Каспиана, вместо этого он уставился в итоге на подрагивающую поверхность жидкости в своём бокале. Слишком долго, потерявшись во времени, и Каспиан был рад потеряться вместе с ним. Он успел уже полностью и напрочь забыть, зачем они вообще сюда поднимались, что было до этого и какой вообще сегодня день недели. Ничто не имело значения, кроме привкуса и правда более водянистого и едва ли крепкого вина на языке и окрашенного мерцающим огоньком керосинки Пэвенси напротив, который немного прокручивал бокал в своих пальцах и почему-то до сих пор не пил, а только смотрел на… Своё отражение в алкоголе пополам с водой? Со стороны это выглядело слегка странно. — Сколько мне лет, по-твоему? — неожиданно спросил Эдмунд, разрушив молчание между ними. Каспиан… удивился. Если честно, он никогда особо не задумывался над этим. Пэвенси казался немного вневременным, недвижимо харизматичным и способным вести за собой толпы вне зависимости от возраста, однако… Отпечаток времени в его чертах всё же проглядывался, если захотеть обратить на него внимание. Каспиан сделал это впервые, и увиденная там усталость, накапливающаяся много лет, поразила его и отдалась в сердце глухой болью, как своя собственная. Возможно, быть владельцем цирка, руководителем труппы и одновременно с этим старшим братом и отцом каждому из её членов — это немного утомительное занятие. — Примерно сорок? — всё ещё в непонимании навскидку предположил он. Эдмунд поморщился, звонко цокнув языком, и запил своё недовольство содержимым бокала, едва ли сделав ситуацию лучше. — Ауч, — притворно болезненно ахнул он. — Это жестоко. На самом деле мне тридцать три. После этих слов Каспиан посмотрел на него по-новому. Глаза Тельмарса распахнулись от удивления ещё сильнее, чем до этого, и в голове у него это никак не могло уложиться. Даты просто не сходились с измотанным и осунувшимся в полутьме человеком перед ним, который… Неужели правда был настолько моложе? — На год младше меня? Но как?.. — Это то, что делает с людьми бедность и тяжёлая работа, Тельмарс, — мрачно отозвался он. — Всё своё детство я выживал, как и вся моя родня, и другого выбора у меня не было. Средств никогда не хватало, каждый делал всё, что мог, чтобы не умереть с голода, да ещё и… — Пэвенси запнулся, будто почти физически самого себя остановил, и напряжённо сглотнул, прежде чем вернуть себе самообладание. — Впрочем, печально видеть, что следы до сих пор настолько заметны. Полагаю, никакие деньги не сотрут эти лишние годы с моего лица. На секунду забывшись, Каспиан так захотел сказать в ответ что-то глупое, вроде того, что он за всю свою жизнь не видел человека красивее, чем Эдмунд. Он до боли прикусил собственный язык, как только понял, куда именно свернули его мысли. Не в первый раз, но они всё ещё пугали, и намного проще было об этом не думать. Пока Каспиан мог избегать этого — он так и будет делать, а потом… Кого вообще волнует, что будет когда-нибудь потом, верно? Каспиан терпеливо ждал, пока Пэвенси подберёт свои следующие слова. Что-то подсказывало ему, что перебивать его ни в коем случае нельзя, а Каспиан всегда доверял своему предчувствию. И оно не обманывало — это был далеко не конец. — Я вырос в достаточно большой семье, третьим ребёнком из четырёх, — заговорил Эдмунд, по-прежнему глядя куда угодно, только не на Каспиана. — Жизнь правда была трудной, особенно когда появилась моя младшая сестра и… Она родилась такой, со светлейшей головой, но неровным телом и лицом. Врачи говорили, что ей ничем нельзя помочь, что это на всю жизнь. Я вряд ли смогу когда-нибудь забыть то, как однажды об этом сказал мой брат Питер. «Она никогда не станет нормальной». Одни из самых страшных слов, что я слышал в своей жизни, как бы это ни было… жалко, наверное. Этот человек, который сейчас сидел перед Каспианом, был одновременно и совсем не похож на столь скандального Э.Б. Пэвенси, и буквально являлся той самой тенью, благодаря которой мог жить этот сияющий образ, блистающий на сцене и собирающий ликование со своей публики как нечто должное. Уж Каспиану ли не знать, что под самым ярким фасадом скрывается самая сильная боль. Без лишних слов он сам подлил ему вина и приготовился продолжать до тех самых пор, пока у Эдмунда не закончатся все слова и чувства, которыми он захочет поделиться. — Мои старшие брат и сестра, они… обычные, — с нечитаемой эмоцией продолжал Пэвенси. — Не плохие, просто они не в силах понять. Они убили в себе детей, они потеряли способность видеть мир иначе, чем в серых тонах. Но Люси… Она всегда была другой. Не только внешне, но и в душе. Что-то мрачное и болезненное на лице Эдмунда немного ожило и оттаяло от одного только упоминания имени сестры, и Каспиан голодно ловил взглядом каждое изменение, боясь даже моргать, чтобы не пропустить что-то новое. Пэвенси явно нужно было выговориться, и он был рад оказаться рядом, оказаться именно тем человеком, которому он мог высказать это всё. — Она всегда вдохновляла меня тем, что несмотря на то, как несправедлива была к ней судьба, — она никогда не ненавидела себя и не злилась на мир. Она просто приняла это и думала, что может делать с этим дальше. Но вариантов всегда было мало, по сути её обеспечивали сначала родители, а теперь Питер, однако… Я знаю, что она всегда хотела иметь возможность говорить с миром, её тянуло к людям. Когда Каспиан думал об этом, он не сомневался: если все Пэвенси оказывали на людей примерно одинаковый очаровывающий эффект, то никакие врождённые особенности не могли этому помешать. Если эта незнакомая ему Люси была хотя бы вполовину таким же вдохновенным, открытым и до глубины души потрясающим человеком, как её брат, — ничто не в этом мире не могло бы остановить её на пути к цели. — И тогда я понял, что не могу просто зарабатывать деньги в офисе и жить как Питер и Сьюзен, — невесело усмехнулся Эдмунд, продолжая свою историю. — Поэтому я бросил всё, что было у меня тогда, ради мечты попытаться дать голос тем, кто отличается от обычных людей. В обществе игнорируют и замалчивают их существование, но они заслуживают того, чтобы быть услышанными, потому что они не хуже остальных. Моя младшая сестра заслуживает этого, — с нажимом проговорил он, — потому что она может принести так много добра и света, если только её захотят послушать. И поэтому я часто думаю, как… Казалось, что Пэвенси немного захлебнулся словами и воспоминаниями, и Каспиан никогда прежде не видел лидера труппы настолько хрупким. Будто один неправильный выдох в его сторону — и он расколется. Каспиан затаил дыхание, глядя на то, как остатки метафорической защитной брони сползают с Эдмунда окончательно, разбиваясь о его печальную, лишь немного пьяную и адресованную пустоте улыбку, вместе с которой он набрался сил продолжить: — …Часто думаю, как однажды смогу вернуться домой, спустя много лет, подойти к ней и сказать, что я сделал этот мир зрячим. Что я сделал его лучше для неё и теперь она может показаться без страха и попыток спрятать своё лицо. Что она может говорить, и от неё не будут шарахаться люди. А это всё, чего она когда-либо хотела всем своим чистым и непорочным сердцем. — Всё остальное в мире было забыто перед звучанием его негромкого голоса, когда Эдмунд поднял взгляд на своего единственного слушателя впервые за всё это время. — Жить впроголодь и терпеть оскорбления от несогласных — меньшее, что я могу вытерпеть ради одного этого дня. Как бесповоротно заколдованный, Каспиан смотрел на него в ответ, пропитывался каждым словом, знаком и смыслом, чувствуя, как последние кусочки головоломки имени великого шоумена становятся на свои места. Те вопросы, на которые раньше не находилось ответов, теперь стали окончательно понятны, и всё получило свои разъяснения, кроме разве что… Что это? Зачем? Почему доверил всё это мне? Но в итоге Каспиан понял, что у него на губах дрожит только бессильный, немного истеричный смех от переполняющих его эмоций и отчасти вина. Всей этой истории было просто слишком много для него. — Ты даже более безумен, чем я думал, — как вердикт вынес он, с обречённым отчаянием покачав головой. С пониманием, насколько глубоко он увяз в этом человеке, что «безумие» стало в глазах Каспиана лучшим комплиментом. Эдмунд рассмеялся в ответ, глухим и немного неискренним смехом. Облегчение смешивалось в нём с усталостью и старой болью, которая впервые была так открыто обнажена перед кем-то ещё. Его привычное артистичное притворство казалось ненатуральным, но теперь, когда Каспиан знал причины всего… Понимать прежде непостижимого человека стало легче, и его эпатажное поведение обрело смысл. — Ах, ты мне льстишь, Каспиан. Или… — Эдмунд вдруг убрал эту фальшивую улыбку, вместо этого он склонился ближе над столом, словно весь подался к Тельмарсу как можно ближе. — Или этого ты и добиваешься? От резкости смены обстановки у Каспиана немного закружилась голова, и он сглотнул, растерявшись на несколько секунд. Те несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы прийти в себя и собрать всю смелость, что всегда жила в его костях, что досталась ему от отца, чтобы не отвести взгляд и выдохнуть настолько честно, насколько Каспиан сейчас мог: — Не исключено, что так и есть. Как по команде, и до того далеко не светлые глаза Пэвенси потемнели совсем, став как поглощающие всё вокруг себя чёрные дыры, и появившаяся на его губах улыбка выглядела уже намного более искренней. Печаль полностью не прошла, но отодвинулась на задний план, уступая место чему-то азартному и даже почти довольному. Каспиан чуть не задохнулся от гордости, что это он сам был причиной такой перемены. — Ты мне нравишься, Кас! — совсем легко признался Эдмунд, но при этом резко откинулся на спинку своего кресла. — Пригласить тебя к нам — лучшее моё решение. Чувствуешь себя здесь как дома, я надеюсь? Напряжение, непостижимой тягой повисшее между ними в воздухе, стало слабее, и разум Каспиана немного просветлел. Он не знал, радоваться этому или нет. Однако ответить на вопрос Пэвенси он точно мог. — Намного лучше, на самом деле, — слабо усмехнулся он, поднимая в памяти холодный и бездушный особняк Мираза, который он так и не смог до конца называть своим домом. А вот цирк мог. Цирк Пэвенси, где жили все те люди, что приняли его к себе как родного, хотя в их венах не было ни одной общей капли крови. Вот это — то, за что стоило бороться, то, кем Каспиан хотел быть всю жизнь, даже если не догадывался об этом, пока не увидел во плоти. Эдмунд, кажется, слегка удивился его словам. Он осторожно склонил голову набок. — Да? Хочешь поговорить об этом? — Только если ты хочешь послушать, — с улыбкой отозвался Каспиан, потому что… Это было бы справедливо, не так ли? Эдмунд раскрыл перед ним душу, все тайны своего сердца, настолько большого, что оно болело за каждого незаслуженно обделённого только по одной причине рождения, — Каспиан должен был бы ответить взаимностью, верно? Рассказать про светлую память о родителях, про жесткого деспота Мираза, про невыносимо душащую жизнь аристократа, из которой Пэвенси со своими безумными идеями спас его столь играючи… Каспиан не должен был ничего Эдмунду — но он сам хотел поделиться своей историей. И это полностью его инициатива, никакого принуждения или чувства обязательства, он просто хотел этого. — Ну разумеется, — тем временем согласно кивнул Пэвенси. — Но сначала… Замолчав, он загадочно поманил Каспиана в свою сторону. Всё ещё заворожённый и полностью, от души до тела принадлежащий этому человеку, Тельмарс без сомнений потянулся вперёд, как мотылёк на пламя, и в итоге даже стол между ними не был проблемой. Именно в тот момент, когда между их лицами оставалось ещё достаточно расстояния, чтобы сознание Каспиана пока не начинало паниковать о слишком близкой дистанции, это именно Эдмунд сделал стремительный шаг навстречу ему и на бесконечное, растянувшееся в вечность мгновение коснулся своими губами губ Каспиана. Уверенно, точно, с лёгким нажимом — ровно таким, чтобы не оставить сомнений в происходящем. Тёплый, абсолютно поджигающий каждый нерв в его теле контакт разорвался так же быстро, как и начался, оставляя Каспиана поражённым, неустойчивым и полностью бессильным перед натиском всех его чувств, обрушившихся одновременно. Он мог только моргнуть — и словно сквозь воду услышать беззаботную и мягкую насмешку Эдмунда: — Прости, слишком долго хотел это сделать, — он слишком лукаво улыбался для невинности, и его вежливость тут тоже никого бы не обманула. — Теперь можешь говорить. Уже совершенно истерично Каспиан подумал, что уж какие теперь разговоры. А ещё Эдмунд совершенно очаровательно посмеивался от щекотки, если целовать его в шею с той нежностью и тем восхищением, которые Каспиан испытывал к этому человеку. … Разумеется, рано или поздно всем приходится столкнуться со своими проблемами и последствиями каждого совершённого действия. Каспиан знал, что такое время придёт и для него, и даже больше — он хотел, чтобы это произошло поскорее, избавляя от мук напряжённого ожидания. И вот оно — Мираз вызвал его на «семейный разговор». То, чего маленький Каспиан Тельмарс боялся на протяжении всего детства, чего избегал всё юношество и от чего надеялся наконец избавиться раз и навсегда сейчас. — Здравствуй, дядя. — И ты здравствуй, Каспиан. Не хочешь рассказать, почему твоё имя в последнее время всё чаще и чаще можно встретить рядом с названием этого клоунского шапито для бедняков? Началось. Усилием воли Каспиан оставил свою голову почтительно опущенной, даже если всё, чего ему сейчас хотелось, — это грубо и прямолинейно ответить, глядя Миразу открыто в глаза. Он ненавидел то, как один взгляд этих подавляюще высокомерных глаз заставлял его снова почувствовать себя подростком, которым он уже давно не являлся. Это было омерзительно. — Потому что я там работаю и у меня часть прибыли с выступлений. — Не для этого я вкладывал деньги в твоё обучение наукам. Тон голоса Мираза был достаточно тихий, чтобы не резать слух, но в то же время и достаточно громкий, чтобы Каспиан чувствовал себя пронзённым насквозь его кристально ясными осуждением и презрением. Чтобы он чувствовал себя жалким. На другом конце стола сидела его тётя Прунапризмия, однако была она при этом так незаметна и безучастна, что Каспиан привык не обращать на неё внимания вовсе. Она никогда не вмешивалась в их с Миразом столкновения, и Каспиан не видел от неё никакой поддержки на протяжении всей своей жизни. В любом случае, сейчас она была слишком занята своим собственным родным сыном, чтобы беспокоиться о чём угодно другом. Молодой отпрыск Мираза сидел рядом с ней и вместо еды выводил бессмысленные узоры на скатерти перед собой, будучи ещё тише матери. — Занимаясь чем-то столь… низким и жалким, как этот скандальный цирк, ты хоть раз подумал о репутации своей семьи, Каспиан? — продолжал свою речь дядя, занимая гулким звучанием своего голоса всю просторную столовую. — Никто с фамилией Тельмарс не должен быть связан с этими отбросами общества. Каспиан сжал одну руку в кулак под столом. Сейчас он знал, на что шёл. — Они тоже люди, и меня устраивает то место, которое я занимаю на своей работе, спасибо. Он проговорил это спокойно, размеренно — совершенно не так, как чувствовал себя изнутри на самом деле. Внутри у него бродила буря и страх, старый и глупый, но такой чертовски сильный, что Каспиану приходилось отдельно сосредотачиваться на том, чтобы его дыхание не становилось слишком быстрым и громким, чтобы не выдавать себя. Мираз точно заметил бы даже такие мелкие проявления слабости и давил до тех пор, пока племянник не сдался бы. Но пока эффект неожиданности и потому лидерства был в руках Каспиана, который мысленно готовился абсолютно к любому удару от дяди, и он старался храбриться. — Твоя работа позорит всех нас, Каспиан. Хотя бы ради светлой памяти твоих родителей, которых ты так любишь, не мог бы ты… — Мираз с цоканьем шумно вздохнул и закончил спустя мучительно долгую паузу: — Не мог бы ты раз и навсегда оборвать все связи с этим отребьем? Ещё один случай, когда тебя увидят в их обществе, и престиж нашей с тобой общей семьи будет потерян раз и навсегда. Под столом Каспиан сжал руки в кулаки, потому что иначе терпеть эти слова и весь яд в них становилось невозможно. Он хотел бы оказаться буквально где угодно, только бы не здесь. — Твой отец не хотел бы такого для тебя, — как последний и самый весомый аргумент вынес Мираз, и больше Каспиан держаться уже не мог. Он весь дрожал от едва контролируемой ярости — да как он вообще посмел говорить от имени его родителей?! — однако заставил свой голос звучать обыденно и тихо. — Память о матери и отце навсегда жива в моём сердце, но если… — Каспиан сглотнул всю собравшуюся во рту горькую желчь и продолжил: — Если сейчас быть Тельмарсом — это значит быть похожим на тебя, дядя, то я не хочу этого. Лучше быть никем, чем ассоциироваться с тобой. Больше он не боялся — и поэтому смог открыто и дерзко встретить взгляд Мираза напрямую, когда тот осознал всю тяжесть презрительных слов племянника. — Да как ты смеешь, щенок… — начал шипеть патриарх рода, медленно поднимаясь со своего места во главе стола. — Мираз! — вдруг ахнул женский голос со стороны, перебивая его. Каспиан мгновенно последовал за метнувшимся к ней взглядом дяди и увидел, как тётя со страхом зажимает уши сыну, двоюродному брату Каспиана, который сейчас смотрел на собственного отца комично широко распахнутыми глазами. — Уведи ребёнка в его комнату и сама не показывайся, Призмия, — кратко отрезал Мираз спустя пару секунд на приятие решений. — Этому зарвавшемуся паршивцу нужно напомнить, под чьим покровительством он на самом деле живёт. Его тяжёлый взгляд снова обратился на Каспиана с очевидной угрозой, и именно в этот момент он нашёл в себе силы решительно сказать: — В этом нет нужды. Больше нет. Я ухожу. Мираз буквально обомлел. Даже хлопок двери столовой позади за удаляющимися Прунапризмией и их общим сыном не отвлёк дядю от его гневной тирады. — Ты лишишься всего, дурак! — прикрикнул он, уже не беспокоясь о возможно слышавших их слугах. — И буду рад этому! Мне не нужно ничего из рук братоубийцы! Каспиан до скрипа сильно сцепил челюсти, как только сказал это вслух. Он знал, что этой темы нельзя касаться под страхом смерти. Он знал, что сейчас грянет неминуемая буря. А ещё он знал обо всех этих сплетнях среди слуг. О том, что тот пожар, в котором давным-давно погиб отец Каспиана, случился не просто так. А возможно, что и его мама подхватила чахотку не просто по совпадению трагических событий. Вероятно, без следующего в наследной линии Тельмарсов, Мираза, тогда дело не обошлось. Об этом ходили исключительно шёпотом оброненные теории. Каспиан впервые высказал их вслух и в лицо тому, кого все они обвиняли. И он был готов к любому крику. Однако Мираз продолжал стоять. Пугающе неподвижно, что он казался статуей, а не человеком. Пока он наконец не прорычал в этой неживой тишине: — Убирайся. Ты никогда не был Тельмарсом, урод. «Урод». Он правда это сказал. Идя бродягой вдоль по городской улице, Каспиан чувствовал, как у него кружится голова, с каждым шагом всё сильнее и сильнее. В итоге остановившись и присев прямо на углу грязной мостовой, он просто спрятал лицо в руках и сосредоточился на своём дыхании, чтобы не сойти с ума. Теперь это правда, заслуженная правда — он «урод», как и все люди в цирке Эдмунда Бенджамина Пэвенси. «Урод» пусть не снаружи, но внутри, в своей сути, которая отказалась от спокойной смирной жизни родового аристократа, которая тянулась к изгоям этого мира, которая… тянулась к другому мужчине так, что перехватывало дыхание. Он не плакал — потому что «Тельмарсы не плачут» — чёрт, все эти вещи просто въелись слишком глубоко в его мозг. Каспиан даже не знал, сможет ли когда-нибудь избавиться от них полностью. Вероятно, ему придётся, раз он больше не Тельмарс. А ещё он понимал, что сделал всё правильно, что совершил единственно верный поступок, — но даже это не мешало ему чувствовать себя разбитым. Потерянным. Бесполезным. И при этом Каспиан был парадоксально счастлив. Впервые в жизни под всем этим грузом резких перемен в своей жизни он чувствовал себя свободным, окрылённым. Впервые Каспиану нравилось быть Каспианом, в самом деле, и больше ему было не нужно. Даже если больше рядом с этим именем никогда не будет стоять фамилия его родителей. Даже если в его сердце что-то глухо, тяжело и больно саднило — это пройдёт, Каспиан знал. Просто ему нужно было немного времени, чтобы привыкнуть и смириться до конца с произошедшим. … В любом случае, ему больше некуда было идти, поэтому уже совсем скоро над головой мелькнула знакомая красная вывеска и цветастые плакаты необычных артистов вокруг. Как только Каспиан сделал один единственный шаг в общую комнату труппы, его обступили со всех сторон, не давая прохода. — Я теперь окончательно как вы, друзья, — только и смог слабо и бессмысленно выдохнуть он, теряясь в толпе окруживших его собратьев-«уродов». Но, кажется, даже несмотря на это, его поняли. Не спрашивая более ничего, артисты, не имеющие никакой другой семьи люди, сбились в один большой человеческий клубок с Каспианом в центре, сплелись вокруг него дышащей, тёплой и поддерживающей толпой, где никто не оставался обделённым или брошенным. Даже тогда Каспиан не проронил ни слезинки. Хотя, пожалуй, никогда ещё ему не хотелось этого так сильно. Он только дышал сбито и закрывал глаза, прижимаясь ближе к вечно мягкой и такой домашне-приятной Лили, которая кончиками тонких пальцев расчёсывала его тёмные волосы, играясь с прядями, и что-то тихонько мурлыкала в треть своего мелодичного голоса в знак участия. Они оставались таким единым живым существом ровно до тех пор, пока их прямо в этом состоянии не нашёл Эдмунд. — Что здесь… — начал он, но не закончил, перебитый коллективным оборонительным взглядом, которым его наградила его же собственная труппа, не желая нарушать безопасность только-только успокоившегося Каспиана. У того от этого что-то тонко так ёкнуло в сердце и заныло тягуче-пронзительно прямо в грудине до боли. Эти люди любили его. Все они, сейчас желающие спасти его даже от собственного лидера, если понадобится, — это было всем, чего вообще можно хотеть от жизни. Каспиан не знал, что настолько сильно нуждается в этом абсолютном чувстве общности, пока не получил его в полной мере. Это ощущалось так, будто пустота в его душе окончательно заполнилась. И потеплевший взгляд Эдмунда делал всё вокруг только ещё лучше. — Ладно, я понял, — медленно проговорил хозяин цирка, снизив голос, чтоб не разбивать уютное молчание, которое было тут до его появления. — Кас, пойдёшь со мной или ещё тут останемся? Как ты хочешь? Это короткое, непривычное, но такое родное «Кас» просто… выбило из него дыхание. Оставило совсем ослабшим, шатающимся, не падающим только из-за того, что на одном его плече лежала рука Лили, а на другом — мистера Тумнуса. Одна узкая и хрупкая, а вторая широкая и мощная, но они поддерживали его одинаково, помогали ему держаться в равной степени уверенно и надёжно. Заточённому всю жизнь в ожиданиях и нормах семьи, Каспиану так не хватало собственных выборов и решений. Что-то вспыхнуло в нём так благодарно сейчас за то, что даже в этой мелочи Эдмунд дал ему варианты. Дал выбор. Чтобы Каспиан сам определил, где ему сейчас будет лучше. Никто и никогда раньше не делал такого для него. Только одно это уже толкнуло его вперёд. Как верную собаку, признательность и абсолютная преданность вели его за собой к тому человеку, которому они принадлежали полностью. Кому сам Каспиан — уже больше не Тельмарс — принадлежал полностью сам. Ладони Лили и Тумнуса отпустили его одновременно, и остальная труппа фыркнула несколько понимающих смешков вслед, но совершенно беззлобных, на самом деле даже одобряющих. Каспиан знал выражения их лиц даже не оглядываясь, а единственное лицо, выражение которого он сейчас правда хотел видеть, немного просияло тем особенным внутренним светом, которого больше он не видел ни у кого. Прикосновения Эдмунда, обхватившие его, кажется, со всех сторон, были самыми тёплыми и желанными, что Каспиан чувствовал во всей своей чёртовой пустой жизни. — Пойдём наверх, милый, — всеобъемлюще нежно окружил его тихий-тихий голос, окутывая сразу с головой, как безразмерно огромное пуховое одеяло. Больше Пэвенси не сказал ничего, но Каспиану это и не было нужно — касания говорили красноречивее. Они обещали полную безопасность и защищённость, и сопротивляться этому даже идеи не появлялось, ни на секунду. Каспиан передавал полностью свою жизнь в чужие руки, на время, пока снова не обретёт контроль над своим разумом. Ступеньки лестницы смешались в единое месиво, которое он не запомнил. Даже не зарегистрировал сознанием — всё проходило мимо, невоспринятое и проигнорированное, потому что единственное, на чём он мог сосредоточиться — это Эдмунд, Эдмунд, Эдмунд, его шаги, его дыхание рядом и его осторожно направляющие руки на его плечах, благодаря которым Каспиан мог закрыть глаза — и всё равно не сбиться с пути. Когда они оказались уже в кабинете — он правда совершенно не заметил, как, — Каспиан мог лишь что-то невнятно проскулить, не слыша сам себя, в тот момент, когда Эдмунд попытался от него отойти. Это казалось смертью. Если он перестанет держать его прямо сейчас — Каспиан умрёт. А он впервые в жизни не хотел умирать. И Эдмунд остался, даже не спрашивая. Не задав ни одного чёртового вопроса, на которые Каспиан в таком состоянии всё равно не смог бы ответить. Пэвенси просто продолжал держать его так, будто иначе тело бывшего аристократа и правда разобьётся, разойдётся по швам, которые больше некому было соединять. Его тело дрожало от уязвимости, вибрировало тонко, надломленно, будто всю жизнь до этого его организм работал идеально — а теперь что-то внутри вдруг рухнуло, изменяя всю суть. Или открывая нечто скрытое. И пока Каспиан не мог привыкнуть даже дышать по-новому. Он ощущал себя таким маленьким в объятиях Эдмунда, что хотел остаться в них навсегда и никогда, никогда больше не возвращаться в реальность, которая могла принести ему столько боли. Эдмунд никогда не сделает ему больно, если только Каспиан будет держаться за него достаточно крепко. А он будет. Бессильно-цепкие пальцы цеплялись за костюм шоумена в ответ, и Каспиан услышал, как Эдмунд хмыкнул потоком тёплого воздуха в его волосы, отчего Каспиан вздрогнул, а потом Пэвенси одной рукой накрыл его ладонь и прижал ещё ближе, утешая и помогая справиться и преодолеть всё, о чём так надрывно ныла его душа, мечась внутри разбитого годами неправильной жизни тела и разума, все мыслимые пределы которого впервые переполнились и разрушились в пыль, как руины старого замка. Когда приступ постепенно начал сходить на убыль, Каспиан спрятал лицо в шее Эдмунда, зажмурившись от стыда. — Прости, прости, прости, я не хотел… — Ш-ш-ш, тише, всё в порядке, — убаюкивающе пробормотал Пэвенси, тихо и размеренно. — С тобой всё будет хорошо, Каспиан. Я не знаю, что случилось, но тут тебе всегда рады, ты же понимаешь? Каспиану снова захотелось жалко, униженно разрыдаться. Он по-прежнему не мог этого сделать. — Да, да, я знаю, — только и мог прошептать он, сглатывая с трудом. Голова немного кружилась от того, как идеально ощущались по-прежнему до слёз успокаивающие и крепкие объятия Эдмунда вокруг его тела, будто так должно быть всегда. Каспиан хотел, чтобы так было всегда. И он мог сделать для этого совсем немного. — Я больше не Тельмарс. Моя родня отказалась от меня, и у меня больше ничего нет, даже фамилии, даже моё имя… — вырвалось из него лавиной болезненных слов. — У тебя всегда есть мы, Каспиан. И мы любим тебя, даже если у тебя будет другое имя, — Пэвенси вдохнул, словно собирался с силами, прежде чем выдать на одном выдохе: — Я люблю тебя. От этой фразы продрала дрожь, глубокая, до самого нутра и обратно, и Каспиан вжался в Эдмунда ещё крепче, не в силах поверить, что это правда с ним происходит, что это правда теперь его жизнь. Такая прекрасная и желанная, даже если у него не осталось ничего от прошлой. — А если тебе так нужна фамилия, можешь всем называть мою, — продолжил Эдмунд, и Каспиан слабо фыркнул от смеха. — Ну да, как же… — Я серьёзно, — не дал договорить ему Эдмунд, но при этом милосердно не стал заставлять Каспиана смотреть ему в глаза, позволяя прятаться и скрываться. — Кто ты теперь, если не Пэвенси, верно? Смешно быть перестало. Каспиан замер, вслушиваясь в мгновенно присмиревший гул собственных мыслей. Его мозг наконец успокоился, как долгожданный штиль после затянувшейся бури. Никогда прежде тишина не была такой уютной. — Каспиан Пэвенси… — он произнёс это медленно, раскатывая слова на языке так, словно пробовал их на вкус и смаковал каждый миг. — Мне нравится, как это звучит. Эдмунд улыбнулся и переплёл их пальцы в один целый замок. Такой надёжный, что никто не смог бы его разделить. — Мне тоже. … Каспиан почувствовал это раньше всех. Он переехал жить в цирк Пэвенси окончательно, разделяя с труппой теперь даже дом, полностью и без запасных вариантов, куда можно вернуться в случае какой-нибудь неудачи. Больше никаких вторых шансов и возможностей что-то переиграть. Нет, теперь у него была только настоящая жизнь и ничего более. И его это устраивало. Правда. Артисты жили большой семьёй — неидеальной, временами склочной и мелочной — в общем, какой и бывает настоящая большая семья. Проводя отныне с ними буквально всё своё время, Каспиан с одинаковым восторгом ввязывался как в ссоры, так и в примирения, и он прежде никогда не думал, что это может быть настолько захватывающе. Из обустройства его собственного спального места ребята чуть не устроили настоящее камерное шоу, и, ну… Это было весело. Искренне весело и немного слишком суетно, но Каспиану нравилось постепенно привыкать к такой жизни полноценно, без скидок и допущений. Цирк правда стал ему домом, даже если его функции в нём ограничивались бухгалтерией, счетами, старым-добрым удерживанием Эдмунда от крайних безумств и ещё иногда подменами его же на репетициях. Что тут сказать — Каспиан всегда наблюдал за Пэвенси настолько пристально, что заранее мог предугадывать, чего он хотел от труппы и каждого отдельного человека в пределах манежной сцены, поэтому такая замена иногда имела чертовски много смысла. К счастью, к вечеру после всех шумных выступлений и разборов общих ошибок как своих личных, в сторону Каспиана раздавалось куда меньше ворчания о его манере управлять людьми. Возможно, потому что он был не так жёсток, как Эдмунд. А возможно, что труппа просто любила и превозносила своего «принца» больше, чем своего «короля», — и Каспиану на самом деле льстили оба варианта. Каждый вечер устраиваясь спать, он понимал, что находится на своём месте, и только с этой мыслью он наконец закрывал глаза в ожидании нового дня. …Так вот, Каспиан почувствовал запах гари раньше всех. Была глубокая ночь, все давно спали, и только Каспиан не мог уснуть полностью. Близость остальных крепко дремлющих артистов пока так и не стала привычной, все эти звуки и шорохи цепляли его сознание, даже если за день он уставал так же сильно. А тут он проснулся мгновенно, словно рывком вынырнул из-под воды и начал хватать ртом желанный воздух. Вот только воздух пах огнём. И Каспиан вскочил в ту же секунду, как это понял. — Вставайте все! Пожар! На выход! Каждая мышца его тела, до этого и так утомлённая за день, теперь вибрировала и гудела от паники, чистой и тревожной, которая не давала стоять на месте, — Каспиан расталкивал особо неохотно пробуждающихся артистов вокруг себя и проверял, чтобы они точно услышали его послание. Мистер Тумнус, которому он всегда мог довериться, с готовностью принял управление людьми на себя, как только все встали и сбились в напуганную человеческую кучу. Он выглядел наименее нервничающим и, если честно, воспринимал всё даже лучше, чем сам Каспиан. Чувствуя, что собственных сил ему на это не хватает, он добровольно передал всё руководство в его руки и не волновался больше об этом, хотя грудь сжималась от того, как горло уже начинало саднить от дыма, источник которого было совершенно невозможно найти. Когда они всей своей труппой прошли уже полпути на выход, которому, кажется, к счастью ничего не мешало, Каспиан вдруг осознал это так резко, что у него чуть не остановилось сердце. — Эдмунд, — прошептал он, перехватывая вопросительный взгляд Тумнуса. — Он же должен быть… Его глаза расширились от внезапного осознания так же стремительно, как стремительно мелькнула в голове одна эта мысль. Пэвенси почти никогда не спал вместе с остальными артистами. Каспиан никогда не спрашивал, почему, но знал лишь одно — дело было не в высокомерии. Остальное не имело значение, и он позволял всем хранить свои тайны. Однако сейчас это превратилось в проблему. Он просто не запомнил, как оставил Тумнуса одного выводить людей, но в следующий момент, когда Каспиан осознал себя, — он вздрогнул всем телом от того, что впервые увидел языки пламени. Зрелище этого чуть не сбило с ног. Запах гари до последнего не складывался с тем, как это должно выглядеть, и теперь… Каспиан замер на непозволительное мгновение, просто глядя на голодный огонь, который сожрал бы их всех, если бы только он не почувствовал этого заранее. Лишь одной силой воли он смог сдвинуть себя с места, чтобы бежать. Не прочь, как вопило сознание, а дальше, вглубь цирка, как намного громче звало сердце. Глаза уже отчётливо слезились, но это не имело значения. Они столкнулись на лестнице. Ровно на полпути как наверх, так и вниз. Сцепились, как в последний раз, безумно ощупывая друг друга на наличие повреждений дрожащими руками, будто посреди поля боя. Невредимые, целые, в порядке оба. Пока. — Что с нашими? — было первым вопросом Пэвенси, и Каспиан чуть не расплакался от счастья из-за одного только звучания его голоса. — Уже должны быть на улице. Все, — теряя половину звуков выдохнул он в ответ, но Эдмунд понял его безошибочно, крепче сжав его руки своими на секунду. Звук трещащего где-то наверху дерева оторвал их друг от друга. Переглянувшись — пополам полные надежды и страха — они вместе побежали вниз, к спасительному выходу из здания, больше ничего не говоря. Никогда ещё городской воздух улицы не казался Каспиану настолько потрясающе чистым и оживляющим, но сейчас он задыхался от ощущения того, как бешено колотилось сердце в его груди, отдавая неистовой пульсацией в самой глотке. Перед глазами плавали тёмные пятна, и он потерял из виду Эдмунда на время, пока тяжело опёрся на собственные колени и попытался перевести дыхание. Главное — он был уверен, что Пэвенси выбрался вместе с ним, а верный Тумнус вывел остальных и проследил за этим. Позади сам цирк уже в открытую занимался пламенем, кажется, в каждом окне каждого этажа, и весь он гудел, ревел и стонал от жрущего деревянные конструкции яркого пожарища. Никто не мог бы выжить там, когда даже последний дурак предчувствовал — скоро здесь всё рухнет. — Где Лили? Каспиан вздрогнул, услышав этот не слишком заметный, но оглушивший его, словно гром, выкрик из толпы. Он мгновенно обернулся, вцепился саднящим взглядом в разношёрстную и тревожно бурлящую толпу артистов, глядя поверх голов. Дело было в том, что Лиллиандил сложно не заметить. Идеальную белоснежную макушку среди других обычных найти должно быть легче лёгкого, даже если кто-то из них немного покрыт пеплом, грязью и гарью — неважно. Это должно быть легко. Но Каспиан её так и не увидел, сколько бы ни щурился. А потом он обернулся на цирк, дрожащий от ревущего внутри, как голодный дракон, пламени. И не оставил себе больше ни секунды. Не чувствуя ног, Каспиан метнулся обратно в здание. — Кас! — услышал он до боли родной голос позади с этим прозвищем, которым его звал всего один человек в мире, и в сердце что-то пронзительно кольнуло в ответ, но он даже не подумал остановиться. Лили тоже была частью его семьи. Той, которая стала первым шагом в этот мир человечных фриков и прекрасных уродов, и Каспиан обязан был попытаться её спасти, несмотря ни на что. Даже если это будет угрожать его собственному здоровью. Он найдёт Лили и выживет, а если всё же нет, хах… Эдмунд справится с цирком сам, как он делал раньше, до Каспиана, и с труппой всё будет хорошо. Поэтому он лишь быстро сморгнул с глаз жгучую пелену, которая высушила их от близости огня, и ринулся дальше, ощущая, как дом вокруг него — его дом — шатается и доживает свои последние минуты. Но всё это было неважно — важно было лишь то, что потерянная Лили не отзывалась на то, как Каспиан пытался звать её, невзирая на давно пересохшее горло, уходя всё дальше и дальше от выхода в сторону мест, где когда-то были комнаты, а теперь остались только декорации для настоящего, реального ада. А потом сверху раздался полностью оглушительный грохот и скрип, и Каспиан увидел, как сам потолок скосился, а потом накренился, опасно и угрожающе, прямо над его головой. Он едва успел отпрыгнуть в сторону, как сверху вниз посыпались искры и угли пополам с целыми горящими балками. Если бы Каспиан не успел, они проломили бы ему голову. Но у него не было времени об этом думать. Он должен был двигаться вперёд и искать, пока его ещё держали ноги. В какой-то момент Каспиан уже не ощущал, где заканчивается его собственное тело и начинается бесконечное жгучее и сжигающее пекло, окружающее его со всех сторон, но одно он знал точно. Он так и не смог найти Лили в этом пылающем аду. А потом его сознание окончательно померкло, и всё резко заволокло абсолютной тьмой, которой он не мог сопротивляться. … Было холодно. Это первое, что он смог осознать, когда вообще вновь обрёл возможность осознавать. Каспиану было холодно, и он едва мог вспомнить собственное имя. Потом только на него навалилась боль, сразу по всему телу, и это жжение в груди, прямо в лёгких, как и странное ощущение местами поверх кожи и на части лица — которое, кстати, тоже болело. Снова захотелось отключиться, но ещё больше хотелось согреться, чтобы озноб больше не пробирал до самых костей. Но Каспиан не мог открыть глаза, не мог открыть рот — мышцы просто отказывались слушать, и ему оставалось только беспомощно дрожать, сжимая челюсти до дополнительной боли, которая, правда, немного отвлекала от основной. Шорохи и звуки вокруг оставались такими далёкими, недостижимыми, будто сквозь огромную толщу воды. У Каспиана не оставалось сил пытаться вслушаться, собственное тело ныло о своей боли слишком сильно, чтобы сосредоточиться ещё хоть на чём-то ином. В то самое мгновение, когда он готов был снова забыться в неуютном, неприятном и беспокойно-хрупком сне, что-то вокруг изменилось. Каспиан не успел понять, что именно, потому что в следующую секунду его правую ладонь окутало всепоглощающее тепло, сухое и граничащее с жаром, но в этот момент во всём мире для него не было лучшего ощущения, чем это. Каспиан на самом деле чуть не всхлипнул от облегчения — если бы только его горло не саднило так чертовски сильно и при этом хоть немного повиновалось сознанию. Он хотел утонуть в этом тепле — и определённо слишком резко втянул воздух, когда точно такое же тепло зажглось прямо в центре его груди, куда — как до него медленно начинало доходить — некий человек просто положил руку. Безумно приятную руку, вокруг которой измождённое и явно обожжённое тело Каспиана хотело свернуться в клубок и никогда не отпускать, потому что — как этот человек вообще догадался, что ему настолько нужно именно это, сейчас, когда Каспиан сам едва понимал, что с ним самим происходит? Но всё это стремительно теряло своё значение, пока дрожь и озноб в каждой его мышце постепенно затихали, рассеивались и уходили в никуда. Он растворялся в этом чувстве и тянулся навстречу, даже если и не мог определить, шевелился ли он в реальности хоть немного или всё это оставалось плодом его полусонного воображения. В какой-то момент — через минуту или через час, Каспиан никак не мог поймать ощущение времени и не хотел это делать — та ладонь, что тепло держала его за руку, сжалась немного сильнее, будто чтобы привлечь его внимание. А потом раздался голос — ничем не похожий на те размытые шорохи, что он слышал до этого. Нет, это был полноценный, ясный и понятный голос, который совсем близко к его уху мягко и хрипло произнёс: — Спи спокойно, Кас, всё будет хорошо. И Каспиан никогда не доверялся кому-то больше, чем здесь и сейчас, на грани сна и реальности, не осознавая хозяина этого голоса, но ни капли не сомневаясь ни в одном его слове. Поэтому через минуту Каспиан уже спокойно и крепко спал, согретый чужими руками и утешенный чужими обещаниями. … Когда Каспиан пришёл в себя в следующий раз, ему было уже намного лучше. Звуки не смешивались в одну невнятную далёкую кашу, и он отчётливо мог понять, что лежит в больнице, а вокруг снуют медсёстры и другие пациенты. Да что там — Каспиан даже мог открыть глаза и по-настоящему увидеть всё происходящее. И это, пожалуй, было самой приятной частью. Потому что его тело до сих пор болело, лёгкие жгло изнутри, горло саднило, будто он не пил годами, а кожа местами ощущалась как чужая и болела ещё больше, в том числе где-то в районе левого виска и у брови, — Каспиан догадывался, что это были ожоги. Судя по всему, не слишком глубокие, однако он правда ощущал их во многих местах. Хотя, с трудом воскрешая в памяти свой последний поступок до этого, он и понимал, что отделался ещё легко. Точно. Пожар. Когда Каспиан вспомнил это и открыл глаза уже с чёткой целью, он заметил, что место с его койкой на самом деле было занято. Там, вместе с ним огороженная белой ширмой от других посетителей больницы, сидела Лиллиандил и, кажется, немного дремала, сгорбившись на неудобном стуле. Однако как по команде она вдруг моргнула и перехватила направленный на неё взгляд недавно очнувшегося друга. — Каспиан! — радостно и живо воскликнула она, целиком подаваясь ближе к нему. — Ты наконец-то пришёл в себя! Сильно плохо себя чувствуешь? Каспиан хотел бы ответить, но во рту дико пересохло, и вместо слов он поморщился от боли. — Ли… — он не смог закончить и закашлялся, а приятно прохладная рука Лиллиандил легла на плечо и немного погладила сверху вниз, словно пытаясь лаской успокоить жгущую его изнутри боль. Ничуть не похожая на ту широкую тёплую ладонь, которая в том сне-несне успокоила его и вернула к жизни. Каспиан просто надеялся, что его туманные догадки были верными, потому что никто больше во всём мире, кроме одного единственного человека, не называл его Касом. — О, точно, прости. Доктор попросил, чтобы ты пока говорил поменьше, а то ты надышался слишком большим количеством дыма, но это пройдёт, — негромко предупредила Лили, отводя глаза. — И… меня уже не было в цирке, когда ты побежал меня спасать. Я выбралась сама немного раньше. Облегчение смешалось в Каспиане с радостью, и именно тогда он отметил, что Лиллиандил выглядела вполне хорошо — намного лучше, чем он сам. Так по девушке было и не сказать, что она пережила пожар в родном доме посреди ночи, едва успев избежать смертельной опасности. Каспиан собрался с силами и снова открыл рот: — Но как я… Он не закончил, однако Лили каким-то образом поняла, о чём он хотел узнать, и потому ответила быстро: — Эдмунд достал тебя, — кивнула она. — Мы пытались его остановить, но он сразу же кинулся в огонь за тобой, и мы ничего не успели сделать, было слишком поздно. А потом он уже появился из пламени с тобой на руках и начал звать медиков. Она улыбнулась, и поначалу Каспиан последовал этому жесту по привычке. Однако в следующую же секунду же секунду Каспиана сковал ужас. Эдмунд был тем, кто пошёл за ним в горящее здание и достал оттуда, когда сам Каспиан уже упал без сил. Могло ли это значить, что… — Он… — начал он, и наверное страх читался на его лице слишком очевидно и явно, потому что Лили тут же отрицательно замотала головой. — С ним всё хорошо! — воскликнула она. — Отделался мелочью. Он просидел тут целый день, даже дал небольшую взятку врачу, чтобы тот разрешил ему остаться тут на ночь рядом с тобой, — девушка немного улыбнулась. — Я сменила его утром, но и тогда он очень не хотел уходить и, кажется, только силой оторвал свои руки от тебя. Да. Да, Каспиан знал, что это был он. Ничьи больше прикосновения не смогли бы вернуть его окончательно в мир живых, кроме прикосновений Эдмунда. Убедиться в этом было приятно, и нечто тревожное в его сердце вместе с этим успокоенно улеглось. Мысли перескочили на что-то действительно важное, и Каспиан резко сменил тёплый тон беседы на куда как более серьёзный. — Что с цирком? — спросил он, уже предчувствуя ответ, который ему не понравится. — Сгорел полностью, — ожидаемо мрачно отозвалась поникшая Лили. — Там одно сплошное пепелище. Ничего не удалось спасти, хотя сбежавших животных всё ещё отлавливают по всему городу. И поджигателей уже ищут. Это должен быть кто-то из протестующих, которым… — она вздрогнула и сглотнула, — которым мы не нравились. И в это мгновение разрозненные кусочки головоломки в сознании Каспиана сдвинулись, сложились в картину, которая напугала его до ужаса. Он старался не думать об этом, не доверяться первой догадке, но… Да, это всегда могло быть дело рук тех консервативных местных жителей, которых пугала труппа Пэвенси и то, как необычно они выглядели, — сам Эдмунд рассказывал Каспиану, как это мешало на ранних стадиях основания цирка и как потом он придумал использовать это себе на благо, негативную популярность как любую другую. Это могли быть протестующие. Но в то же время казалось странным совпадением, что это произошло только сейчас. Сейчас, когда Каспиан окончательно отказался от своей фамилии, своей семьи и вместо этого погубил собственную репутацию и часть репутации рода. В конце концов после его спора с Миразом и дерзости в его адрес. И при этом отец Каспиана умер в пожаре много лет назад, после смерти жены. Пожаре, после которого сам Каспиан попал под опеку дяди и по сути угодил в золотую клетку, где ему не было предназначено делать ничего другого, кроме как стать образцовым Тельмарсом для поддержания имиджа Мираза. Один пожар давно и ещё один много лет спустя. Либо Каспиан сходил с ума, а какая-то горящая балка таки умудрилась огреть его по голове — либо именно так дядя и решал все свои проблемы с нелюбимыми и ненужными родственниками. Чужими руками, в ночи, желая заставить их мучаться от жуткой боли сгорания заживо в последние минуты перед своей смертью. …Тогда получалось, что всё это произошло с цирком из-за Каспиана. Ведь не пришёл бы он жить туда — не случилось бы всего этого, не пострадали бы все эти невинные люди, артисты, его настоящая семья. Даже если никто не умер, груз вины был велик, и он вдавил спину Каспиана в койку, пока он задумчиво выдохнул: — Нет, я думаю… — Что? — мгновенно встрепенулась Лиллиандил, и в эту секунду Каспиан понял, что просто не может рассказать ей о своих самых страшных подозрениях. Усилием воли он отогнал от себя эти страшные картины. — Неважно. Но мне очень нужно поговорить с Эдмундом. — Боюсь, это может быть немного трудно устроить прямо сейчас, — замялась девушка. — После пожара у нас совсем не осталось денег. Я только надеюсь, что Пэвенси хотя бы немного поспит, прежде чем обойти все местные банки. …где ему ничего не дадут. Разумеется. Потому что у него физически нет никакого залога. Ни один банк страны не поверил бы сейчас Э.Б. Пэвенси и его кредитной истории, как и репутации в целом. Но… Возможно, у Каспиана была кое-какая небольшая тайна, которая могла бы спасти их всех. Та, которая ещё отчасти относилась к его прошлой жизни, но которую так и не смог отравить Мираз. По крайней мере, Каспиан очень надеялся на это. Его губы чертовски сильно потрескались до крови и боли, когда он попытался улыбнуться, но это того стоило. Бешеная надежда распускала свои мягкие крылья в его груди, и от этого лёгкие уже болели куда меньше. Они выживут и со всем справятся. Всё будет хорошо. Каспиан наконец был в этом уверен. — Эй, Лили, — позвал он с каплей беззаботного азарта в голосе. — Хочешь узнать один крошечный секрет? … Как только врач разрешил ему выйти из больницы — Лиллиандил не отходила от него ни на шаг, такая же воодушевлённая, как и он сам, — Каспиан мгновенно направился к пепелищу цирка. Лили сказала, что сейчас там должна была быть большая часть труппы и именно туда придёт в итоге Эдмунд, просто потому что ловить его по всему городу было бы бессмысленно, а на развалинах старого дома он окажется неминуемо. От вида живых и лишь немного пострадавших артистов у Каспиана сжалось сердце, одновременно радостно и печально. Но все они были так счастливы его видеть, что грусть затерялась где-то между третьими объятиями и четвёртым рукопожатием, и Каспиану даже показалось, что ожог на его лице перестал болеть совсем. Хотя смотреть на собственное сгоревшее убежище было куда больнее. Однако и это со временем должно было пройти. В конце концов не зря же у него была одна хорошая новость для всех их с Эдмундом людей. Когда ближе к вечеру появился и сам Пэвенси, его дружно приветствовали абсолютно все. Каспиан не упустил из своего внимания, каким намного более уставшим и измотанным выглядел Эдмунд по сравнению со всеми остальными — казалось, на рукавах его костюма всё ещё оставались пепел и сажа, которые тяжело подчёркивали серость его лица и избавиться от которых попросту не находилось времени между бесконечными визитами по всем банкам. Разумеется, ни один из которых ему не поверил. Каспиан был счастлив стать спасением труппы тогда, когда даже невероятные навыки Пэвенси хитрить, увиливать и обманывать не могли помочь. Возможно, Каспиан всё же правда был нужен этим людям. — Не думаю, что теперь хоть один банк страны одобрит мне кредит, — подвёл итог своих безрадостных походов Эдмунд, стараясь звучать обыденно. У него не получалось. Но для этого Каспиан и был здесь. На секунду он коротко переглянулся с ободряюще улыбнувшейся ему Лили. — Зато одобрю я, — эффектно обратил на себя всеобщее внимание бывший аристократ. — Я всегда знал, с кем буду работать, а потому вся та прибыль, что прежде была моей частью с представлений, может стать неплохим новым началом, как считаете? Он говорил это всем, всем постепенно светлеющим лицами артистам — но на самом деле его глаза были устремлены лишь на одного из этой толпы. На того, кто спустя осознание и осмысление зажёгся такой любовь во взгляде, что Каспиана чуть не сбило с ног этой волной тепла и привязанности. — Ну так что? — спросил он, подавляя дрожь в голосе и протягивая ему руку. — Пятьдесят на пятьдесят? Вопреки его ожиданиям — а на самом деле полностью им соответствуя — Эдмунд полностью к чертям проигнорировал заключение сделки и вместо этого стиснул Каспиана в таких крепких объятиях, что можно было задохнуться. Прямо перед всей труппой, перед их людьми. На пепелище их старого сгоревшего дома. Человек, который открыл Каспиану мир и который был настолько сияющим, что иногда Каспиану казалось, что он ослепнет, если будет смотреть на него хоть на мгновение дольше. Эдмунд Бенджамин Пэвенси обнимал его, и большего Каспиану не было нужно в этой жизни, кроме как обнять его в ответ. — Ты — лучшее, что случалось с этим цирком, Каспиан! — громко прозвучало в воздухе, давая сигнал к тому, чтобы и остальные люди вокруг них зашевелились. Пока радостные, ликующие и восторженные возгласы остальной труппы вокруг продолжались, осыпаясь дружескими похлопываниями по плечам и добродушными смешками вокруг, Каспиан не смел отпускать свою любовь из рук. И за это он был вознаграждён тихим, почти теряющимся на фоне всеобщего оживления шёпотом на ухо этим знакомым, полным чистой любви: — Ты — лучшее, что случалось со мной. … Восстанавливать всё из пепла — местами чуть ли не буквально — оказалось задачей нелёгкой, но они справились. Разумеется, они справились. Потому что не было в этом мире вещи, с которой они вдвоём не смогли бы совладать, особенно если за спиной у них были их люди, преданные и сплочённые. (От подозрений Каспиана насчёт вины Мираза в поджоге Эдмунд, на удивление, не отмахнулся, чего Каспиан в душе, если честно, очень сильно боялся. Нет, Пэвенси отнёсся к этому серьёзно, задумался, задал множество вопросов по делу. Он никогда не относился к словам своего помощника как к пустякам, он правда запоминал — и Каспиан прежде не знал, что такое внимание и готовность выслушать будут так много для него значить. Даже если в итоге это не особо к чему-то привело. Не было никаких прямых доказательств связи пойманных поджигателей с аристократическим родом Тельмарсов. В смысле, разумеется, их не было, они же не дураки, всё подтёрли. После всего произошедшего оставалось лишь тревожно надеяться, что стремление Мираза отомстить племяннику-отступнику на этом успокоится и никогда больше не вернётся. Каспиан вот надеялся очень сильно, что его прошлое не принесёт боли никому из тех, кто ему дорог сейчас, и он знал, что Эдмунд в этой надежде вместе с ним.) Некоторые программы шоу нуждались почти в полном переписывании, новое здание — точнее, его отсутствие по сути, всего лишь цирковой шатёр в доках, где земля в аренду почти ничего не стоит, — требовало определённой адаптации, да и снова заманить людей к себе оказалось делом нетривиальным. Многое работало плохо, что-то отказывало совсем или держалось исключительно на честном слове — но это было лучше, чем ничего. Они снова могли зарабатывать деньги, чтобы не умереть с голоду и вернуть хотя бы относительное ощущение дома своим людям. Это было единственным, что имело значение. А ещё Каспиан теперь иногда выступал на сцене. Редко, но всё же. Потому что в один день он заметил, как в схемах шоу, которые Эдмунд чертил почти постоянно, появилась новая точка — участвующая в перестроениях и при том весьма активно. Учитывая то, что Каспиан чуть ли не единственный обладал уникальным талантом разбираться в невыносимо непонятных чертежах Пэвенси, он не мог не задаться вопросом, какие ещё изменения программы пришли в голову их гениальному лидеру. Начало с чистого листа значительно подогнало его вдохновение и стремление создать лучший способ развлечения толпы. Увидев его любопытство, Эдмунд и предложил это. Предложил Каспиану выступать, как полноценная часть цирка, без которой его сейчас определённо не существовало бы. В качестве второго лидера их труппы. — Думаю, можно сказать, что ты вложил в это место не меньше, чем я, — с улыбкой отметил он, уговаривая Каспиана согласиться. — Это будет последним шагом. А Каспиан этого просто не ожидал. Его место было за кулисами, всегда там и нигде более. Сложно думать о выступлении перед сотнями самых обычных людей, когда всё детство тебя дрессировали на угождение циничным, лживым аристократам и их завышенному мнению о дисциплине всех окружающих. Разве что… В душе Каспиан давно уже не был аристократом. И он определённо больше, чем следовало бы, думал об этом энергичном воодушевлении, которое волнами источали из себя артисты сразу после завершения шоу, когда их с головой поглощали софиты и овации. Каспиан был тем, кто всегда оказывался рядом лишь после этого и только со стороны мог наблюдать за тем, как они сияют и горят их глаза от восторга такого признания. Возможно, идеи о присоединении к этому мелькали в его голове с тех самых пор, как он начал подменять Эдмунда на репетициях. Терять теперь было точно нечего, за Каспианом больше не стояла его фамилия, и хуже его появление на сцене точно ничего бы уже не сделало. — Но у шоу не бывает двое ведущих, — слабо возразил он, только потому что в его душе ещё что-то неуверенно колебалось, не в силах сделать этот последний шаг, о котором говорил Пэвенси. В ответ на это Эдмунд лишь хмыкнул, мягко и почти нежно, и отодвинул все свои зарисовки в сторону, когда поднялся и выпрямился в полный рост прямо перед Каспианом. Он не уставал восхищаться тому, как Эдмунд мог делать это — смотреть словно сверху вниз, даже если на самом деле Каспиан был чуть выше. С привычной беспардонной дерзостью Пэвенси смахнул несуществующую пыль с плеча своего первого помощника и после этого не убрал руку, а оставил её на его груди, прижимая тёплую ладонь над сердцем. — Пока я хозяин этого цирка, я решаю, какое шоу тут может быть, — он решительно перехватил взгляд Каспиана. — И я хочу, чтобы оно стало нашим общим. Для Эдмунда его цирк был делом всей жизни — тем, что он никогда бы не променял на что угодно другое, что он был готов защищать до последнего вздоха. И настолько глубокое и всецелое доверие его главного детища в руки Каспиана выбивало из него дыхание, оставляя задыхаться от благодарности и такой сильной привязанности, что для неё не находилось пустых слов — только касания и действия. Так что Каспиан теперь появлялся и на сцене. И это оказалось даже ещё более опьяняющим, чем он думал. Отныне он был уверен, что не променяет чистую эйфорию от оглушающих аплодисментов толпы ни на что другое во всём мире. От контраста с его прошлой жизнью временами Каспиан всё ещё удивлялся. Кем он был — и кем стал. Зажатый, унылый и уставший от жизни аристократ-драматург с самыми скучными пьесами на свете — и свободный совладелец цирка, лично сверкающий на манеже как минимум трижды в неделю, настолько счастливый, насколько это вообще возможно. Полностью перерождённый, нашедший своё подлинное место. Два настолько разных человека, что не верилось, что их разделяет всего лишь примерно год времени. И если он уже сделал свой «последний шаг», о котором говорил Эдмунд, то вот тому это ещё только предстояло. И, как всегда, Каспиан был неисчерпаемо рад тому, что имел право присутствовать с ним рядом в этот настолько важный и личный момент. Без преувеличений, Каспиан точно мог сказать, что этот путь был выжжен у него на внутренней стороне век — настолько хорошо он запомнил дорогу, по которой его быстро и уверенно вёл Эдмунд, иногда немного нервно оглядываясь по сторонам. Эта нервозность достигла пика, когда они оба замерли на крыльце перед довольно скромным жилищем — на которое Каспиан пару лет назад даже не посмотрел бы, а теперь не мог отвести взгляд — по той лишь причине, что это был дом, где когда-то давно вырос человек, что подарил ему смысл всей жизни. Дом Пэвенси возвышался над ними безмолвно и немного насмешливо. В последний раз переглянувшись с Каспианом и, наверное, впитав часть его молчаливых подбадриваний, Эдмунд всё же поднял руку и постучал в дверь. Когда дверь открылась через полминуты — Каспиан считал, и он был уверен, что Эдмунд считал тоже, — на пороге показался именно тот, кто был им так нужен. — Здравствуй, Эдмунд. — И тебе не болеть, братец. Внешне они были почти не похожи, по крайней мере на взгляд Каспиана, но — боже, этот холод в голосе. Они звучали почти одинаково в этот неестественный момент. Два брата, которые, по словам Эдмунда, в детстве были неразлучны, но при этом ни разу не виделись за последние несколько лет. Спустя ещё время, поглощённое гнетущим молчанием и пристальным разглядыванием друг друга, первым голос снова подал, конечно же, Эдмунд. — Что ж, будьте знакомы. Питер Пэвенси, мой старший брат и по совместительству опекун Люси. А это Каспиан, мой партнёр. Ох. Ох. Им, наверное, стоило обсудить это раньше. Возможно, намного раньше, задолго до того, как они предстанут перед недоверчивым и напряжённым взглядом Питера Пэвенси, который после этих слов быстро прошёл стадию шока и стал уже отчётливо острым и враждебным в сторону Каспиана. Того даже неприятной дрожью чуть не пробило. Это было плохо, и вызов в каждом микрожесте Эдмунда не делал ситуацию лучше. Партнёр — чёрт, зачем он вообще это сказал? — Да, бизнес-партнёр, — как можно незаметнее вставил Каспиан, однако тут же поймал на себе взгляд Эдмунда, который знал так хорошо. И этот взгляд невпечатлённо говорил: «Серьёзно?» — А, ну да, и это тоже, — с видимым пренебрежением отмахнулся от его исправления Эдмунд, намеренно делая только хуже, и снова вернул всё своё внимание старшему брату. — Дай уже пройти, Питер. Мы не к тебе. Абсолютно ужасным образом расставленные акценты в его словах, кажется, не оставляли им шанса на хоть какой-то тёплый приём. Каспиан на месте Питера, пожалуй, выставил бы такую делегацию, пришедшую на порог его дома, за дверь в ту же секунду. Однако старший Пэвенси спустя невыносимо неуютную паузу сделал шаг в сторону и таким образом почти что пригласил их внутрь. По крайней мере, Эдмунд точно воспринял это как приглашение и двинулся вперёд, практически вынуждая Каспиана следовать. — Давно не видел тебя дома, брат, — ровным и притом холодным тоном произнёс гостеприимный хозяин. — Потому что это больше не мой дом, Питер, — с наигранным легкомыслием парировал Эдмунд. — Но хоть кто-то тут мне рад — и как жаль, что это не ты. Он прошёл дальше, явно прекрасно ориентируясь здесь, и тут Каспиан уже не осмелился идти за ним. Нерешительно он остановился на месте, не отходя далеко от двери, оставаясь в давящем и явно недружелюбном обществе Питера, с которым он ничего не мог поделать. Однако даже это было предпочтительнее, чем углубление в чужой дом, куда его всё же прямо так ни разу и не пригласили. Каспиана обучали первоклассным манерам, в конце концов. Поэтому он остался неподвижным и старался лишний раз не смотреть на старшего брата своего партнёра — во всех отношениях — чтобы случайно не спровоцировать его на что-то нехорошее. Наверное, именно это оказалось его главной ошибкой. — Эй, — без сомнений, обратился именно к нему Питер в этой неподъёмной тяжести угрожающей атмосферы между ними. Только тогда Каспиан осмелился поднять голову и посмотреть прямо ему в глаза — которые, на удивление, уже не обещали ему скорую мучительную смерть. От ярких грозовых молний там остались разве что раздражённые искры. Следующие его слова поразили Каспиана настолько, что он едва удержал невозмутимое выражение своего лица. — Я знаю, как выглядит мой счастливый брат, и если… — Питер замялся, немного поморщился. — Если это связано с тем, что вы там делаете — чем бы это ни было, я не хочу знать, — то просто… Береги это. И береги его. Это было поразительно. Пожалуй, последняя тема, разговора на которую Каспиан ожидал от Питера. Забота об Эдмунде. Его благополучии. И в некоторой степени снова доверие — ему, Каспиану, причём от человека, который знал его всего пару минут. Всё это с трудом укладывалось в голове, но Каспиан при этом понял, что несмотря ни на что он улыбался в ответ на выдавленную с таким трудом просьбу Питера. — Поверьте, сэр, я занимаюсь этим с первого дня, как мы встретились, — заверил он, и в этой фразе не было ни капли лжи. — Допустим, что я верю тебе, — неохотно кивнул Питер, и его взгляд всё ещё гордо бродил по стенам собственного дома, предпочитая их собеседнику. — А, и для Эда этого разговора разумеется не было, понятно? Каспиан мог только улыбнуться. Ему определённо нравились Пэвенси. — Вполне, — хмыкнул он, а потом он не удержался от одного своего крошечного интереса, пользуясь шансом: — Позвольте вопрос… Вы были у нас? В цирке. — Боже упаси, ха-ха, — рассмеялся Питер, и Каспиан остро ощутил в этом нечто знакомое. Эти туманные воспоминания чуть не отвлекли его от продолжения. — Но Сьюзен была. Возможно, однажды она всё же сможет заманить туда и меня. В конце концов, она пытается уже много лет. На губах Питера впервые за всё их знакомство появилось что-то настоящее — призрак тёплой улыбки при упоминании старшей из сестёр Пэвенси. Каспиан мысленно кивнул сам себе — приятно всё же было убедиться, что Питер на самом деле живой человек, испытывающий подлинные и вполне реальные эмоции. Возможно, так же немного неестественно выглядел и Каспиан до всей этой истории. — Когда-то я думал как вы. Но шоу того стоит, правда, — наконец медленно заговорил он, а потом вкрадчиво и словно бы мимоходом добавил: — Особенно если вам могут быть небезразличны судьбы тех, кто похож на кого-то из наших выступающих. Улыбка Питера стала совсем явной, когда на пару долгих моментов его взгляд всё же отчётливо остановился на Каспиане — и его глаза больше не были такими холодными и непроницаемыми, как раньше. — Я уже догадываюсь, кто обучал тебя рекламе, Каспиан. Даже не пытайся применить это на мне, — предостерёг он, однако на угрозу это похоже совсем не было, не с этим весельем на глубине его зрачков. Остаток ожидания они провели в тишине, но уже куда более комфортной, чем та, в которой их оставил Эдмунд. Каспиан боялся, что всё могло бы пройти намного, намного хуже. Когда шоумен снова появился, он поманил Каспиана рукой к себе, даже не глядя в сторону Питера. — Пойдём, Кас, мне ещё есть с кем тебя познакомить, — загадочно позвал Эдмунд, и Каспиан никогда не мог сопротивляться такому призывному блеску в его глазах. Уже через несколько секунд он первым протягивал ладонь для рукопожатия девушке, которая обхватила его пальцы своими, выглядящими странно, но такими по-живому тёплыми, что Каспиан без колебаний мягко улыбнулся, глядя ей в глаза, когда поднёс эти пальцы к губам. Никакой человеческий вид больше не мог его смутить, а сестра Эдмунда была настолько прекрасна в своём внутреннем свете, что какая угодно внешность никогда не перебила бы её истинную красоту. Каспиан был рад тому, что и правда стал достаточно зрячим, чтобы увидеть эту правду. — Для меня большая честь наконец встретить вас лично, мисс. — О, ты мне уже нравишься! — фыркнула от смеха Люси и светящимся от радости взглядом перебежала с него на брата. — Так что, мы поедем в ваш цирк? Я хотела побывать там вот уже целую вечность! — Только если тебя отпустит, Питер, к сожалению, — не отказал, но и не согласился Эдмунд. — И опять мнение трёх членов семьи против одного… Знакомо, верно? — задумчиво протянула девушка, закатив глаза в куда менее циничной манере, чем её брат, а потом вдруг посмотрела прямо на Каспиана. — Пока Сьюзен нет, побудешь на нашей стороне, Каспиан Пэвенси? Под прицелом её ласкового, но хитрого взгляда, в котором определённо плясала пара весёлых чертенят, покрытых мягкой шёрсткой, Каспиан даже моргнул пару раз от неожиданности. Ему всё ещё безумно нравилось, как это звучит, конечно, но он думал, что так его мог звать только… Он вопросительно обернулся к Эдмунду, с только им двоим понятным выражением лица: «Ты сказал ей?». К его удивлению, Эдмунд только безразлично пожал плечами, будто только что перед ними произошло что-то совершенно нормальное, а не таинственное чтение мыслей и чужих тайн. — Она и так всё знает, как обычно, каким-то образом. Не бери в голову, Кас. Так что, мы идём? Стоило ли говорить, что Каспиан давно и прочно начал привыкать к странностям и чудесам в своей жизни, которые ураганом привнёс в его жизнь человек с фамилией Пэвенси? Когда-то он думал, что эти странности исчерпаемы, что рано или поздно им точно придёт конец, после которых он никогда больше не сможет удивиться ничему на белом свете вообще. Сейчас, глядя на перешучивающихся между собой Эдмунда и Люси, чувствуя себя частью и этой маленькой семьи тоже, по-настоящему гордясь своей фамилией, Каспиан-уже-больше-не-Тельмарс-а-Пэвенси обрёл новую уверенность в том, что его жизнь никогда больше не будет предсказуемой, вплоть до его последних минут здесь. И, в отличие от прошлого раза, теперь он был готов без сомнений кинуться в этот омут сразу полностью, с головой, зная, что в случае необходимости его всегда подхватят сильные руки того, кто впервые открыл для него эту дверь.