После выстрела

Первым вернулся запах. Что-то химическое, приторное, с горьковатым послевкусием, оно сидело в носоглотке и не уходило, и от него тошнило так, как тошнит только от хлороформа или чего-то похожего, Юджи знал этот вкус, встречал раньше, хотя обычно с другой стороны. Потом пришел свет – красноватый, сквозь закрытые веки, слишком яркий для того состояния, в котором находилась голова. Голова была тяжелой. Не просто тяжелой, она была как мокрый бетон, который еще не застыл, но уже не двигается нормально, и каждая попытка сфокусироваться давала короткую вспышку за глазами и немедленный позыв не делать этого больше. Юджи попробовал сглотнуть. Во рту было сухо и горько. Попробовал пошевелить руками и сразу понял, что не выйдет. Запястья были сведены за спиной и схвачены чем-то жестким, без люфта, без возможности растянуть. Не веревка, веревку можно разработать, в веревке всегда есть хотя бы полмиллиметра, на которые она подается, если знать куда давить. Это было другое, твердое, пластиковое, с зубчатым краем, который впивался в кожу при малейшем движении. Кабельные стяжки. Хорошие, широкие, затянутые со знанием дела. С лодыжками то же самое. Он попробовал пошевелить ногами и получил идентичный результат. Отлично, – подумал он без особых эмоций, потому что паника сейчас была бы наименее полезной из возможных реакций. Он прислушался. Тишина была почти полной – не мертвой, а плотной, такой, какая бывает в помещениях с хорошей звукоизоляцией. Никаких голосов, никаких шагов, никакого движения рядом. Тихий гул кондиционера где-то над головой. Что-то далекое, совсем далекое – может быть, улица, может быть, просто здание дышит. Пол под ним твердый, холодный – плитка или бетон. Он сидел, прислоненный спиной к чему-то вертикальному, стене или колонне. Он попробовал еще раз открыть глаза. Свет ударил немедленно, безжалостно, он зажмурился обратно, подождал три секунды, попробовал снова, на этот раз медленнее. Потолок. Белый. Высокий. Одна лампа над головой, направленная. Юджи открыл глаза. Поморщился, подождал, пока зрение сфокусируется, пока бетон в голове хотя бы немного сдвинется в сторону. Увидел. Перед ним, в метрах трех, не больше, сидел мужчина. Белые волосы. Не седые, не крашеные в попытке казаться интересным, именно белые, такие, какими они бывают от природы раз на миллион, почти неприличной белизны, и они падали как попало, без укладки, с той небрежностью, которая либо стоит огромных денег у стилиста, либо является просто фактом существования. На глазах повязка. Темная, плотная. Что за хрень? — мелькнуло у Юджи, потому что это было первое, о чем он подумал, и мысль была совершенно непроизвольной. Повязка на глазах у человека, который только что разговаривал с ним как с кем-то, за кем наблюдали. Это не вязалось ни с какой логикой, которую Юджи успел выстроить за последние тридцать секунд сознания. Сидел широко, расставив ноги, руки сложены на груди – лениво, как кот, которому незачем никуда торопиться, потому что он уже там, где хотел. Рядом с ним, чуть в стороне, у стены – второй. Длинные черные волосы, часть убрана в небрежный пучок, несколько прядей выбились и лежали вдоль скулы. Черная рубашка, темные брюки. Лицо острое, внимательное, с лисьей тонкостью черт, которая делает человека одновременно красивым и неприятным, потому что за этим лицом очевидно что-то считается и просчитывается постоянно. Он не двигался. Просто смотрел на Юджи – ровно, без выражения, не отрываясь. Оба альфы. Это Юджи почувствовал даже сквозь их пластыри, даже с отравленной хлороформом головой – феромоннный фон в комнате был тяжелым, многослойным, с той доминантной основой, которую не заглушить никакой фармакологией полностью. Серьезные. Не те, кто делает это первый раз. Юджи медленно выдохнул через нос. Дерьмо, — подумал он совершенно спокойно. — Я влип. Он обвел взглядом комнату – быстро, не привлекая внимания к тому, что делает это намеренно. Помещение было нейтральным до стерильности: белые стены, бетонный пол, никаких окон или окна заложены, одна дверь за спиной беловолосого – металлическая, с врезным замком. Никаких лишних предметов. Никаких зацепок. Он перевел взгляд обратно на первого альфу. И решил, что молчать первым не будет. — Ты что, — сказал он по-английски, потому что японский в Макао был бы слишком неочевидным, — всегда так знакомишься? Молчание после вопроса длилось ровно столько, сколько Юджи потребовалось, чтобы понять – на английском ему не ответят. — Ты, кажется, что-то перепутал, малыш. Японский. Чистый, токийский, без акцента, и интонация человека, который произносит очевидные вещи не потому что собеседник их не знает, а потому что считает полезным проговорить вслух. — Здесь я задаю вопросы. Юджи почувствовал, как что-то в нем подобралось – не от страха, от раздражения, которое было почти неотличимо от страха по физиологии, но принципиально отличалось по существу. Запястья давили стяжки. Голова еще гудела от хлороформа. Он сидел на полу чужого помещения, связанный, без оружия, перед двумя незнакомыми альфами, один из которых смотрел на него сквозь повязку – как это вообще возможно, этот вопрос не давал покоя отдельной, совершенно неуместной частью мозга. И тем не менее. — Ну да, — сказал Юджи по-японски. — Ты связал мне руки. Это, конечно, сразу делает тебя самым умным в комнате. Беловолосый не изменился в лице – в той части лица, которая была видна под повязкой. Но что-то в посадке плеч стало чуть более внимательным. — Значит, по-японски ты говоришь. — Нет, молчу. — Юджи попробовал пошевелить запястьями – бесполезно, он это уже знал, но руки делали это сами. — Просто отвечаю на вопросы. Ты же сказал, что здесь ты их задаешь. Пауза. Потом беловолосый сделал то, чего Юджи не ждал, не в смысле неожиданности движения, а в смысле того, что это был совершенно конкретный жест с совершенно конкретным значением. Верхняя губа приподнялась – коротко, намеренно – и альфа-клыки блеснули в свете лампы. Белые, острые, безупречные. Чистый сигнал доминирования, такой же однозначный, как феромонный выброс, только без химии – просто визуальный язык, который в иерархии читался без перевода. Знай, кто здесь главный. Юджи посмотрел на него. Не отвел взгляд. Это тоже был ответ, такой же однозначный, такой же без слов. Он не был идиотом и понимал расклад достаточно хорошо, чтобы не делать резких движений. Но опустить взгляд под альфа-доминированием он не собирался. — Знай свое место, мальчик, — произнес беловолосый. Тихо, почти любезно. — Слушай, — сказал Юджи, — ты раза три уже назвал меня малышом и мальчиком. У тебя с фантазией туго или это что-то значит? — Это значит— — Сатору. Голос пришел от стены, от того, второго, с длинными черными волосами и лисьим взглядом, который до этой секунды не произнес ни звука. Он сказал только имя – одно слово, ровно, без интонации, но этого оказалось достаточно. Беловолосый – Сатору – закрыл рот. Чернoволосый перевел взгляд с него на Юджи, потом обратно. Помолчал секунду с выражением человека, который привык к подобному и выработал к этому философское отношение. — Может, снимете номер? — сказал он. — Не забывай зачем мы здесь. Сатору откинулся на спинку стула с обиженными видом, словно его прервали на самом интересном месте и ему это активно не нравится. Он даже издал звук – короткий, недовольный, почти возмущенный, как ребенок, у которого забрали игрушку прямо в середине игры. — Сугуру, — сказал он, — ты невыносим. — Я знаю. — Ты мешаешь мне получать удовольствие от жизни. — Это моя работа. — Это жестоко. — Сатору поправил повязку на глазах – жест машинальный, привычный — и снова обратил лицо к Юджи. Интонация изменилась — не стала мягче, скорее стала другой, деловой, более холодной и именно поэтому более неприятной. — Тоджи Фушигуро, — сказал он. Без предисловий. — Синдзюку. Три дня назад. Он дал этому повисеть в воздухе секунду. — Это была моя добыча. Юджи смотрел на него. Ничего не говорил — просто смотрел, пока информация укладывалась туда, куда ей следовало лечь. Беловолосый с повязкой на глазах, который говорит моя добыча про главу клана Зенин. Который прислал людей в Макао, чтобы взять его живым – не убить, взять. Который приехал сам. Это была не месть. Это было что-то другое. — Ну, — сказал Сатору, и в его голосе появилась та самая ленивая интонация, с которой он произнес первые слова – легкая, почти веселая, и тем не менее с чем-то под ней, что не было легким совсем, — что теперь будем делать? Юджи помолчал еще секунду. — Для начала, — сказал он, — можешь снять с меня эти чертовы стяжки. У меня затекли руки. — Стяжки, — повторил Сатору. Не как вопрос. Как человек, который услышал что-то настолько неожиданное, что ему понадобилась секунда, чтобы убедиться, да, он не ослышался. — Ты серьезно. — Абсолютно, — сказал Юджи. — Пластик режет кожу. Это негуманно. Что-то в лице Сатору дрогнуло – не в сторону мягкости. — Ты знаешь, кто я? — Мужик с повязкой на глазах, — сказал Юджи. — Который почему-то думает, что я ему что-то должен. — Сатору Годжо, — произнес тот. Тихо, раздельно, с интонацией человека, привыкшего к тому, что это имя само по себе является аргументом. Юджи наклонил голову чуть в сторону. — И? Тишина в комнате стала другой – плотнее, напряженнее, с той характерной вибрацией, которая бывает, когда кто-то очень контролируемый начинает удерживать контроль чуть более усиленно, чем обычно. Сугуру у стены не двигался, но что-то в его позе стало внимательнее. — Ты, — начал Сатору. — Слушай, — перебил Юджи, — я понимаю, что имя должно было произвести впечатление. Но у меня хлороформ еще не выветрился до конца, так что, может, попробуешь еще раз, когда я буду в лучшей форме для того, чтобы оценить? — Кто тебя нанял. — Кто меня нанял для чего? — Юджи изобразил искреннее недоумение, достаточно убедительное, чтобы быть раздражающим, недостаточно убедительное, чтобы кто-то в него поверил. — Я вообще-то в Макао отдыхал. Туристом. Если тебя интересует, какой ресторан я посетил сегодня, с удовольствием расскажу, паста была неплохая, хотя порция могла быть щедрее— — Рэн. — Откуда ты знаешь мое имя? — Потому что я знаю о тебе достаточно, чтобы найти тебя в Макао через трое суток после инцидента в Токио. — Сатору встал. Это изменило геометрию комнаты – сразу, без предупреждения. Он был высоким, Юджи это видел и раньше, но когда тот поднялся в полный рост и шагнул вперед, что-то в пространстве между ними сократилось не только физически. Феромонный фон сдвинулся, едва заметно, почти на пороге ощущения, но Юджи почувствовал это кожей раньше, чем головой. Пластырь на шее работал. Свой работал. Свой Сатору, судя по всему, снял. — Кто тебя нанял, — повторил он. — Последний раз спрашиваю вежливо. — Знаешь, — сказал Юджи, и голос вышел ровнее, чем он рассчитывал, что само по себе было хорошим знаком, — у тебя странное представление о вежливости. Вежливые люди обычно не отрубают хлороформом незнакомцев в переулках. Сатору присел перед ним на корточки. Расстояние между ними стало меньше метра. Юджи успел подумать – быстро, фрагментом, что вблизи беловолосый выглядел иначе, чем с трех метров. Не мягче. Просто детальнее. Линия скулы, угол челюсти, нижняя часть лица — жесткая, красивая той неудобной красотой, которую сложно игнорировать и почти невозможно использовать в свою пользу в текущих обстоятельствах. Рука поднялась – быстро, без замаха – и пальцы сжали Юджи за щеки. Крепко, со знанием того, как это делается, чтобы голова не могла двигаться ни в одну сторону. И тогда Сатору выпустил феромоны. Не просто снял блокировку, именно выпустил, направленно, в упор, с расстояния в ладонь. Это было как удар, только без физического контакта – волна холодного, тяжелого, абсолютного доминирования, которая ударила в нос и мгновенно начала расходиться по нервной системе раньше, чем мозг успел выработать хоть какую-то защитную реакцию. Юджи сжал зубы. Держал голову прямо – секунду, две, три – буквально мышцами шеи удерживал позицию, пока что-то глубокое, биологическое, несравнимо более древнее, чем любое его решение или принцип, начинало тянуть в другую сторону. Вниз. В покорность. Не надо, — сказал он себе, и это было бессмысленно, потому что тело уже не спрашивало разрешения. Голова опустилась. Медленно, против воли, с тем унизительным ощущением, что он наблюдает за собственной капитуляцией со стороны и ничего не может с этим сделать, потому что Сатору Годжо был не просто альфой, он был доминантным альфой. Таких было один на миллион, может меньше – доминирование такой концентрации и качества, что организм реагировал инстинктивно, без апелляций к сознанию, без возможности возразить через силу воли или злость. Феромоны были как давление – физическое, почти осязаемое, от которого в голове мутнело по краям. — Вот так, — сказал Сатору тихо. — Так-то лучше. Его пальцы разжались на щеках. Но прежде чем Юджи успел поднять голову, рука переместилась выше, пальцы нашли волосы на затылке и сжали, и голова запрокинулась назад, вынуждая смотреть вверх, в повязку, в нижнюю часть лица над собой. Это тоже был язык. Однозначный. — Тоджи Фушигуро, — произнес Сатору. — Синдзюку. Снайперская позиция, здание напротив отеля, выход через внутренний двор. — Пауза. — Кто заказал? Юджи молчал. Феромоны давили волнами, ровными, методичными, каждая чуть сильнее предыдущей. Не грубо. Хуже чем грубо – точно, как инструмент в руках человека, который умеет им пользоваться. В горле что-то сжалось. — Я... — Слово вышло само, раньше решения его произносить, и Юджи почувствовал злость – острую, бессильную, направленную одновременно на Сатору и на собственное тело, которое предавало его с биологической методичностью. — Я не знаю. Пальцы в волосах чуть сжались. — Попробуй еще раз. — Это правда, — выдавил Юджи, и в голосе было что-то, чего он не хотел там слышать – натяжение, которое бывает, когда держишь что-то тяжелое и руки уже дрожат. — Я не знаю имени заказчика. Никогда не знаю. Это... принцип. Заказ пришел через посредников, зашифрованным файлом, деньги через три слоя. У меня не было имени. Феромоны не отступили. Голова была тяжелой, мысли двигались медленнее, чем должны были, и страх – настоящий, не тот холодный рабочий страх, который он умел контролировать, а что-то более старое и менее управляемое – сидел в основании черепа и тихо напоминал о себе с каждым вдохом. Сатору Годжо был опасен. Это Юджи понял не тогда, когда очнулся в этой комнате, и не когда увидел его в первый раз, а именно сейчас, с запрокинутой головой, с чужими феромонами в легких, с телом, которое забыло, что умеет сопротивляться. — Файл, — сказал Сатору. — Канал. Откуда пришел заказ. — Закрытый форум. — Слова выходили отдельно, с усилием, как будто каждое нужно было отрывать. — Даркнет. Я не... там нет имен. Никогда нет имен. — Сроки. Условия контракта. — Стандартные. Цель. Место. Окно времени десять дней. Аванс пятьдесят процентов. Молчание. Пальцы в волосах не разжимались. Юджи дышал коротко, через нос, стараясь не вдыхать глубоко, потому что глубокий вдох означал больше феромонов, а больше феромонов означало, что то небольшое пространство, которое он еще удерживал за собой внутри этого давления, станет еще меньше. — Значит, — произнес Сатору над ним, медленно, — ты убил человека и даже не знаешь, кто попросил тебя это сделать. В этом не было вопроса. Юджи не ответил. Сатору отпустил волосы. Встал. Отошел назад, так же спокойно, как подходил, и опустился на стул, снова принимая ту же позу, что и в начале: ноги широко, руки сложены на груди, голова чуть наклонена. Будто ничего не произошло. Будто это было просто рутиной – зайти, надавить, получить информацию, сесть обратно. Феромоны он убрал. Не сразу, постепенно, и это было почти хуже, чем если бы резко, потому что откат ощущался физически: давление спадало слоями, и каждый слой оставлял после себя что-то неприятное – легкую дурноту, тяжесть в основании черепа, ощущение собственного тела как чего-то чужого и недостаточно надежного. Юджи смотрел в пол перед собой. Не потому что сдался, просто поднять голову прямо сейчас потребовало бы усилия, которого он предпочитал не тратить на очевидные жесты. Он копил. Все остальное подождет. — Сугуру, — сказал Сатору. Чернoволосый отлепился от стены, не торопясь, с той же невозмутимостью, с которой делал все остальное. Посмотрел на Юджи секунду, без выражения, потом перевел взгляд на Сатору. — Что думаешь? Сугуру помолчал. Явно не потому что не знал ответа, а потому что формулировал точно, без лишнего. — Если заказ действительно шел через закрытый даркнет-форум с трехслойным финансовым экраном — исполнитель говорит правду. Такие схемы строятся именно для того, чтобы между заказчиком и исполнителем не было прямого контакта. — Пауза. — С этой стороны мы не выйдем на имя. Нужно идти через посредников. Финансовые операции, там всегда остается след, даже когда очень стараются его убрать. Три слоя – это три точки, в каждой из которых кто-то знал чуть больше, чем должен был. — Сколько времени? — Зависит от того, насколько аккуратен был заказчик. — Сугуру пожал плечом, едва заметно. — Недели. Может, больше. Сатору издал звук, который сложно было расшифровать однозначно - что-то между недовольством и тем, что он уже просчитывает следующий ход. Недели. Он снова посмотрел на Юджи. Долго. С той неприятной внимательностью человека, который смотрит на предмет и решает, полезен он или нет, и от этого решения зависит дальнейшая судьба предмета. — Что мне теперь с тобой делать, Танака Рэн, — произнес он наконец. Не вопрос, скорее рассуждение вслух. — Ты не знаешь имени заказчика. Контракт пришел через схему, которую придется разматывать с другого конца. — Короткая пауза. — Ты бесполезен. — Спасибо, — сказал Юджи. Вышло хуже, чем он рассчитывал, голос был ровным, это хорошо, но под ровностью было что-то, что он не успел убрать. Какая-то лишняя нотка, которой там не должно было быть. Он почувствовал это сам и это было отдельно паршиво. По правде, ему было плохо. Не катастрофически, не так, чтобы терять ориентацию или не понимать, что происходит вокруг. Но хлороформ сидел в крови еще достаточно глубоко, чтобы каждое резкое движение отзывалось в голове тупым, нехорошим толчком. А феромонное воздействие такого уровня и такой концентрации – это было отдельной историей, которая накладывалась поверх и давала эффект, который Юджи мог описать только одним словом: слабость. Он чувствовал себя слабым. Не физически, физически он мог встать, мог двигаться, мог, наверное, при определенных обстоятельствах попробовать что-нибудь сделать со стяжками. Но что-то внутри, на том уровне, который не контролируется решением или злостью, было выбито из равновесия, расшатано, как зуб, который еще держится, но уже не так, как должен. Это было паршивое чувство. Одно из самых паршивых, которые он знал. — Бесполезен, — повторил он, потому что молчать было хуже, чем говорить, и потому что злость, даже тупая, бессильная, была лучше, чем то, что было под ней. — Это ты так говоришь, потому что сам облажался. Твоя добыча, как ты изволил выразиться, лежит в токийском морге уже трое суток. Может, вопрос не в том, насколько я полезен, а в том, насколько ты медлил? Тишина была короткой и очень насыщенной. — Ты, — начал Сатору. — Я просто уточняю, — сказал Юджи. — Для понимания ситуации. Голова болела. Тошнота возвращалась волнами – ненавязчиво, но методично, как прибой. Он держал спину прямо, потому что это было единственное, что было полностью в его власти прямо сейчас, и это приходилось делать осознанно, что само по себе говорило о многом. Юджи очень хотел оказаться в своем номере в Galaxy Macau. Один, в тишине, с бутылкой воды и возможностью лечь горизонтально. Но об этом он тоже не стал говорить вслух. — Надо бы заткнуть этот дерзкий рот чем-то более полезным, — наконец сказал Сатору. — Например? — Например, вопросами, на которые ты будешь отвечать, а не остроумничать. — Я многозадачный, — сказал Юджи. — Могу делать и то, и другое. — Это не комплимент. — Я знаю. Мне всё равно. Сатору наклонил голову – медленно, с тем выражением, которое бывает у людей, не привыкших к тому, что им возражают дольше одного раза. — Ты понимаешь, в каком положении находишься? — Связанный, с больной головой, в комнате без окон. — Юджи пожал плечом, насколько позволяли стяжки. — Да, примерно понимаю. — И при этом продолжаешь. — А что, есть другие варианты? Упасть в обморок от страха? — Юджи посмотрел на него прямо. — Не умею, не обучен. — Это можно исправить. — Попробуй. — С удовольствием. — Сатору, — сказал Сугуру от стены. — Сугуру, не сейчас. — Именно сейчас. — Он первый начал. — Ты взрослый человек. — Спорное утверждение. — Сатору. Пауза. Сатору смотрел на Юджи. Юджи смотрел на Сатору. Где-то между ними висело что-то, что при других обстоятельствах и в другом составе участников могло бы быть совсем другим, но прямо сейчас было просто взаимным раздражением двух людей, ни один из которых не собирался опускать взгляд первым. — Он невыносим, — сказал Сатору Сугуру, не отворачиваясь. — Я слышу, — сказал Юджи. — Я знаю, что ты слышишь. — Тогда зачем говоришь в третьем лице? — Потому что мне так нравится. — Странная привычка. — У меня много странных привычек. — Сатору наконец отвел взгляд, не в сторону капитуляции, в сторону Сугуру. — Что? Сугуру смотрел на него с терпением человека, который давно привык к тому, что его работа состоит в основном из подобных моментов. — Нужно что-то решать, — сказал он просто. — Сейчас. Пауза была короткой. Юджи ожидал, что он подойдёт спереди, снова присядет, снова феромоны, снова давление. Он уже начал готовиться к этому внутренне, выстраивать что-то вроде укрепления, хотя прекрасно понимал, что это бессмысленно примерно так же, как строить плотину из картона перед морем. Но Сатору остановился перед ним и поднял руку к лицу. Снял повязку. Юджи не ожидал этого и первую секунду просто смотрел, потому что глаза под повязкой оказались такими, что мозг на секунду завис на чисто физиологическом уровне. Голубые, нет, не голубые, это было неточное слово, слишком простое для того оттенка, который не имел нормального названия: что-то между голубым и белым, прозрачное, почти невозможное, как будто радужка была сделана из другого материала, чем у всех остальных людей. И они смотрели прямо на него. Юджи не отвёл взгляд, физически не смог, как будто что-то зафиксировало его в этой точке. Сатору смотрел на него несколько секунд – спокойно, внимательно, с той оценивающей точностью, которая не была жестокой, но и мягкой не была тоже. Просто смотрел. Как смотрят на что-то, что нужно понять. Потом наклонился. И прежде чем Юджи успел повернуть голову, пальцы нашли пластырь на его шее – точно, уверенно – и сорвали одним движением. Сатору вдохнул. Медленно, намеренно, с расстояния в сантиметр от кожи, там, где феромонная железа находилась близко к поверхности и где запах был самым чистым, самым концентрированным, самым настоящим. Это был жест из другого словаря, не из словаря допросов и захватов. Это был язык близости, интимности, той дистанции, которую не сокращают между посторонними людьми. Между парой – да. Между теми, кто имеет право. Не здесь. Не так. Не с ним. Юджи не двигался. А потом он поймал то, что нужно было поймать – зрачок, расширенный. Не чуть-чуть. Значительно, так, как расширяются зрачки от феромонов омеги у того, кто на них реагирует. Рефлекс, который не контролируется решением, который живёт глубже любого намерения. Альфа. Реагирующий на феромоны другого альфы. Это было неправильно. И при этом совершенно очевидно, потому что зрачки не лгут. Сатору выпрямился. Надел повязку обратно – спокойно, привычным движением. Отошёл. Сел. Всё с той же ленивой невозмутимостью, будто ничего не было. — Он может пригодиться, — сказал он Сугуру. Сугуру смотрел на него долго. — Сатору. Он киллер. Профессиональный. Мы не знаем, на кого он работает помимо этого контракта, не знаем его реальных связей— — Он может пригодиться, — повторил Сатору. Тем же тоном. Без интонации обсуждения. — Это плохая идея. — Возможно. — Это определенно плохая идея. — Сугуру. — Что. — Я слышал тебя в первый раз. Сугуру выдохнул медленно, через нос. — Потом не говори, что я тебя не предупреждал. — Никогда такого не скажу. — Именно поэтому я говорю это сейчас. Он сунул руку в карман брюк. Достал небольшой темный флакон и сложенную ткань — аккуратно, как человек, у которого всё лежит на своих местах и извлекается без лишних движений. Пересек комнату спокойно, без спешки. Юджи увидел флакон и сразу понял. Начал подниматься – перенося вес на связанные ноги, зная, что это бесполезно, но тело действовало раньше головы. — Не надо, — сказал он. — Стой. Стой, я сказал— Сугуру был быстрым и очень спокойным. Ткань легла на лицо раньше, чем Юджи успел закончить фразу. В этот раз он успел задержать дыхание на рефлексе, успел дернуться в сторону, даже почти получилось— Не получилось. Тело было честным и усталым. В какой-то момент оно просто решило, что с него достаточно. Темнота пришла быстро. Последнее, что он почувствовал – холодный пол под щекой. И последнее, о чём успел подумать, было совершенно не о том, о чём следовало. Расширенные зрачки этих бездонных голубых глаз.