EMPTY

Человеческие взаимоотношения удобно рассматривать на примере двух стоящих рядом людей.

Чем ближе они друг к другу повернуты, тем прочнее между ними связь.

Итак, у нас два субъекта: а и б. Возможны варианты:

1. А стоит спиной к Б. В этом случае А открыт для всего мира, он всех видит и все видят его. Единственный, кто вне поля его зрения — Б. Б же в центре своего обзора видит А, а остальной мир мелькает где-то на задворках. Такая односторонняя связь может долго держаться, но рано или поздно трансформируется во второй или третий случай или исчезает.

2. А и Б стоят лицом в одну сторону, держась за руки. Между ними есть связь (скрепленные руки), они видят друг друга, но и прочие радости жизни от них не укрываются (одна рука у каждого свободна). Такая связь может оборваться, а может просуществовать долго.

3. А и Б стоят лицом друг к другу, обе пары рук сцеплены. Связь абсолютная, но и от мира они закрыты полностью.

Идеального варианта среди этих трех нет, как нет его и в принципе. Но кому-то порой может повезти.

(«Про то же», 01.11.2009 г., А. А. Гаус)

***

      За минуту до мотора Шевелев дёргает Гауса за рукав кофты.       — Я выявил закономерность, — тихо говорит Серёжа. — В первом сезоне мы победили Тайных, и выиграли в финале.       — Так.       — В предыдущем — выиграли Тайных Лютые, они же и забрали чемпионство.       — И?       — В этом году выиграли «Такие», — Шевелев даже чуть горбится. Груз неприятных параллелей давил похлеще старта мотора. — Не находишь это странным?       — Абсолютно необоснованная и неаргументированная гипотеза, — Артём пытается отмахнуться, потому что именно такие мысли выбивают почву у него из-под ног. Он уже чувствовал, как они просели на полуфинале, и что пришлось приложить немало усилий, чтобы получить отрыв от «Лютых». Ощущение, что к финалу сил у них осталось намного меньше, чем хотелось бы, из-за неправильно рассчитанной на моторы энергии. Но если питать себя этими мыслями, можно совсем растерять остаток и тех крох мотиваций, что в них оставалась.       Максим гордо первым поспешил на площадку. Гаус махнул что-то Шевелеву и поспешил следом. Не до депрессивной истерики Серёжи ему сейчас.       Но когда Шевелев рассказал свою гипотезу прямо на сцене (хотя и постарался после загладить всё скабрезной шуткой), мысль о закономерностях, как борщевик, укоренилась, пустила корни в сознании Гауса, распространила по команде споры страха перед проигрышем.       Это всего лишь игра.       Но эта игра — единственное, что имело для них смысл в рамках этой маленькой сцены.

***

      Раунды шли неровно. Было ощущение, что они просто играют в «Царя горы», передавая попеременно друг другу преимущество. На большой гримпаузе взгляд Артёма растворился где-то в зале. Думать не хотелось, хотя экватор раундов они уже прошли. Отрыв в два балла — это не так уж и много, Томск может легко его отыграть. Нужно пытаться оторваться на их «коронке» — орущем Шевелеве и нелепых подарках.       — Не грузись, не смей, — Горох рядом хлопает Гауса по спине и тянется к бутылке с водой. — Иначе выпадешь из потока игры. Это импровизация, а не редакторская КВН.       — Нам нужно оторваться, — Артём сжимает-разжимает кулаки. — Два балла — это…       — Два балла, — философски перебивает его Горох. — Вы с Шевелевым два ебалдея. И слишком много любите думать.       Гаус не успевает открыть рот, как к нему подлетает гримерша с кисточками, воркующая параллельно с кем-то из закадра — точнее, она поддакивала, пока кто-то по рации срывался на бригаду световиков.       Шевелев стоял у края сцены, бледный и с бешеными глазами. У него вообще наблюдалось крайнее перевозбуждение, словно он до мотора успел выпить энергетик с водкой. Гаус, если быть честным, беспокоился.       В команде как-то негласно закрепилось, что они с Серёжей — дуэт гиперконтролирующих душнил. От последнего эпитета Артём ни в коем случае не отказывался, но королём тревоги всё-таки оставался Шевелев. Это он обожал поправлять всем вокруг завернувшиеся воротники, зачесывать выпавшие пряди и облизанным большим пальцем убирать грязь с лица собеседника (Заяц ему за это один раз чуть не надавал по лицу).       Но нельзя отрицать — на фоне излишне серьезного отношения ко всему вокруг они в какой-то степени сошлись. И как-то неосознанно всегда выбирали друг друга в напарники, засиживались в офисе допоздна, носили друг другу чай, когда сопливились.       Это сближение после формирования команды произошло как-то внезапно — может, этому помогла и неожиданная подработка в авторской группе, где они по иронии делили одну комнату (и кровать) на двоих.       Поэтому резко включившееся за Серёжу беспокойство было для Гауса естественным, как дыхание.       Шевелев из всей команды накручивать себя умел лучше всех. И что после первой игры, что сейчас дёргался по сцене и постоянно хватал кого-то из команды за руки. Чаще всего Артёма.       Они… Не говорили. Может, потому что не умели, или каких-то телепатических волн им было достаточно, чтобы понять — между их разумами связь происходит особенная. Редко когда встретишь человека, которого знаешь не так долго, но по ощущениям — всю сознательную жизнь. Гаус почти забыл, какой была его жизнь до встречи с Серёжей. В хорошем смысле. Потому что до импровизации, и до сумасшедшего Шевелева в частности, она мало имела смысла.       Снова был дан старт мотора. Шаст вышел на центр и зачитывал уже автоматически отскакивающую от зубов подводку.       — Лидирует у нас Минск, поэтому начнут именно они. Погнали! — Шаст нажимает на планшете кнопку гонга, и Гауса немного «заземляет», как любит говорить Горох. Они снова играют. И каждая новая секунда раунда имеет смысл, и каждую следующую секунду прошедшего времени хочется замедлить.       Но вскоре первичная эйфория спадает и он снова погружается в тревогу, отвечая на панчи Шевелева больше автоматически. Мысли улетают куда-то в четвертьфинал, где были «Тренды», были родители после мотора, где не было несколько суток сна. Артём заменил его на думскроллинг и пачку белого Винстона.       — Ты уже три года этим занимаешься, и ни одна девчонка на тебя не запала? — отец медленно помешивает кофе в стаканчике и смотрит на Гауса со странной эмоцией. Мама рядом цокает и стукает отца по плечу.       — Андрей, ну зачем ты!..       — Все в порядке, мам, — качает головой Артём.       Она прикусывает губу и опускает взгляд в обсидиановую гладь Москвы-реки. Тяжёлый вздох маленьким облачком быстро растворяется в небе.       — Но нам с отцом правда было бы интересно узнать… Об этом, — мама обнимает себя руками от волнения, и отец неловко приобнимает её тоже, пытаясь казаться причастным. — Ты себе никого не нашёл?       Артём даёт себе время подумать, наблюдая, как по реке дрейфуют утки. Что отвечать — не сильно понятно. «Я пытался флиртовать и ходить на свидания с девушками, но мне было так скучно, что в итоге я все сообщения от девушек, начинающиеся со слова «Привет», тут же стираю. А ещё я предпочитаю до полного закрытия офиса сидеть со своим Просто-Другом-И-Сокомандником, сочиняя очередную рекламу, и иногда от усталости класть ему как бы невзначай голову на плечо и чувствовать, как он замирает, а затем пальцами зарывается в мои волосы…»       Так, хватит. Это даже в его голове звучит жалко.       — Это… Сложно. Сложнее, чем я думал, — он оборачивается, и замечает в глазах мамы быстро промелькнувшее смятение. Словно она поняла больше, чем Артём ей сказал.       — Это нормально, — на тяжёлом выдохе говорит она, притягивая сына в объятия. — Это нормально. Всё хорошо.       Артём теряется и смотрит на такого же недоумевающего отца.       И зачем тогда вся эта маскировка?..       — …Я что, собрался куда-то воевать? Или собрался в баню подглядывать?       — Мне кажется, вы переоцениваете костюм хакки. Просто на рыбалку, — отвечает как-то невпопад, и попадает на отыгрыш истерики. Но отчего-то уморительные крики и отыгрыши Шевелева, которые ещё с первого сезона выделили их в этом раунде, ощущаются лично. Гаус понимает, но не понимает. Чувствует в Серёже только усталое смирение. Шевелев не марафонец и сдуваться мог быстро. Чем больше Артём думает, тем больше ощущает надрыв в некоторых преувеличено смешливых фразах. Это не окончательное затухание, но оно кажется близким.       Горох и Макс отлично сыпят шутками, реагируют, подрываются на нелепые отыгрыши («Дайте бит?» в сознании Артёма всё ещё свеж), но Гаус почему-то почти смолкает. Когда раунд заканчивается, он на негнущихся ногах подходит к их углу и пытается удержаться. Вроде как они ничего не сделали, но голова начинает чуть пульсировать от слишком яркого света и множества звуков. Снова гонг, снова «Зачем вы мне подарили…»       И Томск рвёт. Точнее, Гольц разматывает эту сцену так, что Минску остаётся только утереть слезы своей игрой. Зал хохочет, как ненормальный, жюри кукожатся от смеха, и Шаст мотается по барному стулу, как неваляшка. Сокомандники помогают обыгрывать карточки, а Женя выдаёт такие острые и неожиданные вещи, что Поз, готовый душнить и докапываться, сползает по стулу в беззвучном смехе.       Раунд заканчивается, и Гаус уже знает — они проиграли. Проиграли за пятнадцать минут до конца. Рэп-баттл, скорее всего, ничего не изменит — «Такие» разогнались достаточно, чтобы размазать старых чемпионов по этой маленькой сцене.       — …Началось шикарно. Я думал: «Ну всё, Минские так задрали планку, что… Упс!» Ничего подобного! Там… Тоже класс…       — …Четырнадцать… Двадцать два.       — …Это было непросто.       — …Вэу, двадцать два — четырнадцать, в пользу?..       — Томска.       Если бы Гаус смотрел это по телеку, он бы уже нашёл где-то под диванными подушками пульт и выключил.       Разрыв в шесть баллов — это не катастрофа. Только если вы не перед последним раундом, где вылет каждого из команды стоит драгоценного балла соперникам.       Макс помрачнел. У Загайского ярче всего из команды проявлялись даже подавленные эмоции, но в этот раз было особенно заметно, как он загнался. Логично, ведь у них увели почти единственное их преимущество в виде баллов.       — Ты задрал уже рукава дёргать, — бросает он Гаусу, и Артём опускает взгляд. — Всю игру то шнурок крутил, то рукава дёргал. У меня уже глаз сейчас ходуном заходит.       Артём задирает рукава. Ему кажется, что ткань толстовки царапает и давит на грудь, а руки неимоверно чешутся от любого прикосновения к этим злосчастным рукавам. В целом, чувствуется неудобство нахождения в своем собственном теле. Сердце чешется изнутри, желая вытечь изо рта наружу от бессмысленного волнения. Этот раунд не имеет значения. Им нужно просто не сильно ударить в грязь лицом.       Шевелев с деланой улыбкой перекатывался с пятки на носок, пока слушал подводку Шаста. Мелкая перепалка жюри с вынырнувшим из темноты зала Матвиенко немного отвлекла Гауса от загонов, но похоже, на его лице мысли отражались так же ярко, как и на Максовом, поэтому небольшой взгляд-втык он от Гороха получил.       — …Да, Сергей Матвиенко?       — Что-то ненужное! — эхом раздается громкий возглас из зала.       В голове Артёма мгновенно начинают роиться сотни вариантов соединения рифмованных слов, беспорядочно сталкивающие друг друга с его языка. Ещё в это же время нужно хотя бы пару раз прогнать эти слова осмысленными строчками, чтобы не запнуться. Даже в импровизации он пытается иметь хоть какой-то план.       Из-за плеча как-то неожиданно выныривает Серёжа и мягко улыбается. Гаус разрывается между тем, чтобы улыбнуться в ответ, ведь по-другому никак нельзя, это же Серёжа, и чтобы всечь ему хорошенько, потому что Что-Ты-Разулыбался-Здесь.       Побеждает среднеброшеное и чуть-чуть резкое «Ну я?» в ответ на немой вопрос Шевелева про порядок читки. Серёжа молча наклоняет голову, и Гаус принимает это за немое «Да».       Панчи летят от обеих команд быстро, без задержек дыхания даже, и жюри успевает только тыкать по кнопкам и следить за перебрасыванием шутливых оскорблений, как за теннисным мячом на корте.       — …Это финал, здесь не может быть никаких поблажек.       Женя вылетает, и дышать становится чуть легче. Где-то внутри селится искра надежды, что баллы ещё можно отыграть. Гаус слышит, словно глубоко под водой, звук поставленного дополнительного балла. Тема меняется, баттл продолжается.       Плечом к плечу с Серёжей Артёму почему-то даже придумывать рифмы становится легче, и мозг не бьётся в конвульсиях чтобы подбирать слова с подходящим окончанием. Артёму не хочется, чтобы Серёжа отходил хотя бы на чуть-чуть.       — Кадык!       — Это не орган.       — Кадык!       — Серёжа…       — У нас есть эксперт!       У Гауса почву выбивает из-под ног. Только не Шевелев. Нет-нет-нет. Иначе держать его на этой сцене будет некому.       Артём зачем-то размещает свой ментальный якорь именно в Серёже и впервые обращается к Богу, чтобы «Пшёл вон!» не прозвучало.       Похоже, что Бог есть Сергей Матвиенко, который доказывал своим же сокомандникам, что все, что находится под кожей, является внутренними органами. Он кричит «Было!», и у Гауса гора падает с плеч.       Серёжа с ним(и), ещё хотя бы на пару панчей. Неплохо для их утопающего положения.       Спасать положение выбежал Горох, а где-то на фоне замаячил Заяц и истошно поорал в камеру. Гаус выдыхает ещё сильнее…       И, похоже, зря. Он говорит про кровь, где-то задним числом понимая, что оступился. Причём очень глупо. Пытается оправдаться мысленно, что сердце гоняет кровь, что она движется по организму, но холодный рассудок понимает, что это конец.       И так же холодно Позов вспоминает про «кадык сомнительный», и про лопатки.       Слышать «Пшёл вон!» в свой адрес почти не больно. Артём молча отходит к их углу, но останавливается. Шевелев подбегает и даёт пять. Буря чувств внутри Гауса немного утихает.       Со стороны «скамейки запасных» всё выглядит совсем иначе. Броуновское движение частиц в виде его команды заставляло не отрывать от них взгляд. Шевелев один раз чуть не сорвался, но удержал рифму, и Артём даже вскочил на эту железную скобу от радости.       Где-то глубоко всё ещё есть надежда. Победа всё ещё ослепительно мелькает перед глазами.       Она исчезает, как только Максим на эмоциях срывается и бросает рифму про очко. Даже без учёта темы раунда.       Гаус даже начинает улыбаться. В голове пусто. Волнение, которое взвинчивалось в нём ещё с того странного диалога с Шевелевым за минуту до мотора, резко купировалось и ушло. Как будто терять и вправду стало нечего. За всю команду остались отдуваться только Шевелев и Горох. Не лучшее сочетание для финала сезона.       Игунменшев неудачно подставляется с Минском, и наконец раунд заканчивается. Гаус выходит из временного анабиоза и обнимает погрустневшего Гороха.       — Я мысленно пытался посчитать, чё по разбалловке, — тихо говорит он, опустив взгляд. — И как будто…       — Вместо того чтобы считать, лучше бы панчи сочинял, — неожиданно выпаливает Заяц. Гаус его осекает взглядом строгой училки, и Макс затыкается, виновато водя носком кроссовка по полу. Шевелев как-то отстранённо глядит в зал, переминаясь с ноги на ногу. Артём обнимает Гороха и Макса, больше рефлекторно, в поиске опоры. Сил реагировать на речь рефери и жюри нет, но Гаус, что поразительно, держит лицо до сих пор.       Он тащит себя через последний баттл, через лирические отступления Поза, тащит себя сейчас через объявление результата.       «Такие» побеждают с разрывом в девять баллов. Зал взрывается в криках и аплодисментах.       Гаус думает только о том, что это наконец-то закончилось. Ребята из других команд говорят что-то подбадривающее, Шаст вызывает их команду на сцену снова, но Артём чувствует в себе только пустоту. Даже слёзы не подкатывают. Обидно.       Всю дорогу до гримёрки команда молчит. Да и что говорить-то — нет смысла. Сейчас они все на эмоциях, и ничего адекватного выдавить не смогут.       Когда дверь закрывается, Заяц резко вскипает:       — Сука-сука-сука, ну почему!       — Почему что? — Горох опускает голову и взлохмачивает свою укладку. Гаус неосознанно тоже проводит рукой по волосам.       — Почему мы так глупо проиграли?       — Может, не нужно было бежать и кричать про томское очко? Из-за которого мы сами его лишились? — они давно не видели, чтобы Горох злился. Но для Макса ответная реакция была как глоток свежего воздуха.       — Я хотя бы держался на плаву, в отличие от этих тревожных фиф, — Заяц попытался втянуть в этот резко вспыхнувший конфликт оставшуюся половину команды.       — Так, давай без вот этой хуйни, — нахмурился Артём, наклонившись над рюкзаком и пытаясь параллельно с разговором распутать наушники. — И не будем искать самого виноватого.       — Конечно, ты же своего бойфренда всегда защищаешь! «Мы с Тамарой ходим парой»! Хотя очевидно, что вы оба сдулись.       Гаус замер рядом с рюкзаком, глазами сверля только что распутанные наушники. По ощущениям, вся гримёрка так же застыла в тревожном ожидании. Артём обернулся и увидел, что Заяц уже несколько тысяч раз пожалел, что сказал это. Горох круглыми глазами глядел то на испуганного Максима, то на вскипающего Гауса.       — Рот закрыл блять, — Артём агрессивно стягивает с гримстола телефон и бросает за спину: — Может, хоть так за умного сойдёшь.       Он ненавидел, когда Заяц поднимал тему взаимоотношений его и Шевелева. Гаус старается не замечать взглядов и своих, и Серёжиных, не слишком задумываться над касаниями и странными ночными разговорами. Иначе он сам себя сбросит в эту бесконечную яму самобичевания. Артём слишком слаб, чтобы думать о том, что он может… Нравиться. И ещё больше Артёма страшит идея любви. И тем более смешивать работу и какие-то неопознанные ощущения, заставляющие отбрасывать разум — единственного верного спутника жизни Гауса, он не собирался. Он, в конце концов, не дурак.       В коридоре павильона холодно и промозгло. В открытые настежь ворота задувал влажный ветер. Мелкие капли попадали на лицо, и Гаус устало прикрыл глаза, опускаясь на бетонные ступеньки. Сигареты он на эмоциях оставил в рюкзаке, поэтому будет просто слушать музыку, сидя на ледяном и грязном полу коридора, пока ему в лицо хлещет холодный осенний ветер.       Артём нажимает на кнопку разблокировки и видит, что там не его дефолтные обои, а фотки чёрной кошки. Чёрт, он ещё и чужой телефон взял. Класс. День складывался как нельзя лучше.       — Помешаю? — Серёжа над ним нависает как-то слишком резко, и Гаус чертыхается. Но в ответ только качает головой. Шевелев садится рядом, касаясь плечом.       — Я не понимаю, что с нами случилось, — Артём прерывает молчание, не отрывая взгляд от телефона, что он до сих пор держал в руках. — Почему мы… Сдулись.       — Не отошли от прошлой игры. Не поели каши с утра. Черная кошка дорогу перебежала. В конце концов, всё можно свалить на ретроградный Меркурий, — шутит Серёжа. Очень тускло шутит. Никакого искреннего интереса даже у него самого эта острота не вызывает.       Они снова молчат. Артём пытается подавить в себе это, но не может. Может, потому что всё-таки дурак, что хочет побеспокоиться. Поворачивается к Шевелеву, коленками случайно упирается ему в бедро, но Серёжа и вида не подаёт, что что-то не так.       — Ты выглядишь убитым, — Гаус смотрит, как неспешно, но заметно сползает с лица Серёжи его театральная «понимающая» улыбка.       — А я и есть…       Дальше они снова молчат. Где-то позади них, из открытой двери в павильон, громко падает что-то тяжёлое. За этим следует такой отборный мат, что Артём с Серёжей непроизвольно хихикают.       — Я так устал… — Шевелев глядит вдаль, за сетку рабицу и промышленные здания. Артём смотрит на него, на большие карие глаза, которые наполняются слезами. — Я очень устал. Я даже от мысли о том, чтобы сейчас тебе это сказать, устал сильнее, чем когда-либо.       — Значит, точно каши с утра не поел, — хмыкает Гаус, пытаясь Серёжу приободрить возвращённой остротой. Серёжа заторможенно улыбается, и по его щеке начинает течь слеза. Он промаргивается пару раз, неверяще смотрит на мокрый след на футболке, и его губы начинают подрагивать. — Сер…       Шевелев плачет тихо. Так обычно захлёбываются слезами в подушку дети, которые не хотят, чтобы родители обращали на них внимание лишний раз и не ругали за «очередную истерику». Артём теряется. У него не было ни братьев, ни сестёр. Он не знает, как утешать.       Но что-то изнутри подсказывает не бежать. Гаус садится на колени и притягивает Серёжу к себе за плечи. Шевелев носом утыкается ему куда-то в ворот толстовки. Слезы катятся по шее, затекая за воротник, и оставляют неприятный холод, когда дует ветер. Пальцы Шевелева рефлекторно сжимают кофту, отчего у Артёма в сердце раздаётся ноющая боль.       Серёжа впервые перед ним плачет. Да и в целом перед кем-то из команды. Артём, Горох и даже Заяц успели пару раз пустить слезу, на играх или просто в жизни. Но Шевелев строил из себя непробиваемого, словно мальчик со двора, не боявшийся «крапивки» — терпел, проглатывал боль, красовался перед остальными, а внутри всё взрывалось и горело.       Гаус гладит Шевелева по голове, пальцы запуская в чёрные мягкие волосы. Ему не было мерзко и противно от того, что Серёжа залил всю одежду слезами и соплями. Только иногда было щекотно от прерывистого горячего дыхания и колющей шею лёгкой щетины.       Спустя время Серёжа разжимает пальцы, чуть отстраняется от Артёма и прерывисто вздыхает.       — Прости-прости-прости…       — Не надо, — отсекает Гаус, вкладывая в дрожащие пальцы телефон. — Просто включи мне что-то из своего плейлиста. Это же твой телефон?       Шевелев отчего-то застывает, глядя на Артёма широкими испуганными глазами. Гаус хмыкает, протягивая Серёже наушник.       — Там Алиса на обоях. Я узнал.       Шевелев слабо стукает Гауса в плечо, бормоча что-то под нос. Артём смеётся звонко, словно до этого момента не было ни моторов, ни игр, ни проигрыша. Словно наслаждается моментом и наушником с музыкой, который предпочитает разделить с Серёжей в пыльном коридоре павильона, а не в гримёрке или даже в одиночку, по дороге пешком на съёмную квартиру, где его бы ждало глухое молчание и много часов сна.       Серёжа обнимает Артёма снова, пальцами на спине выводит круги. Гаус не сопротивляется, только подаётся ещё ближе, и иногда пытается промычать какие-то песни из плейлиста Серёжи. Шевелева это забавит.       Ноги сводит из-за холода и неудобной позы, но Артём не парится. Ему тепла достаточно от объятий с Серёжей. Его горячего дыхания хватит на них двоих. Он в это верит.       А ещё думает, где проходит грань между их дружбой и его страхом. Возможно, она замигала красным ещё где-то на моменте, когда Артём отстранился от объятий и посмотрел на Серёжу. В левом ухе заунывно завывал Сплин, а позади шумел дождь. Он прислонился лбом ко лбу Шевелева и попытался пропеть:       — Твои солёные слёзы, кислые мины, душные речи…       — Ты красиво поёшь, — горячий выдох опаляет губы Артёма, и его размазывает абсолютно. — Только сильно связки зажимаешь.       — Наверное, это ты у нас эксперт, — хихикает Артём и носом проводит по Серёжиной скуле. Сердце от этого учащает удары в несколько тысяч раз. Это что-то за гранью нормальной дружбы. Может, изначально никакой дружбой и не было. Особенно после того, как Серёжа кладёт ладонь ему на шею и сокращает даже минимальное расстояние между ними.       Дыхание смешивается, и у Артёма кружится голова от ощущения Серёжиных губ. Наушники выпадают из ушей, и теперь их окружает только шум дождя. Артём пытается растянуть эти жалкие секунды касаний, ухватить как можно больше чужого тепла. Он не верит в то, что происходит, до конца. Пальцами болезненно обхватывает чужое плечо, прикусывает чужую губу, прижимается до невозможности близко. Артём чувствует, как под кофту забираются чужие руки и пальцами проходятся по рёбрам. Они разрывают поцелуй только из-за того, чтобы отдышаться, прижимаются друг к другу лбами и загнанно ловят воздух ртом.       — Мы так простудимся, наверное, — Гаус цепляется за Серёжину футболку и утыкается куда-то в сгиб плеча.       — Поехали ко мне, — не задумываясь ни на секунду, выдает Шевелев. Гаус, не задумываясь, мычит что-то согласное. — У меня обогреватель и чай.       — Именно за чаем я и поеду, ага, — Артём хмыкает и целует Серёжу в щёку.

***

      Несколько часов спустя, в квартире Шевелева, за задернутыми шторами и под перьевым одеялом, Артём сопел на груди у Серёжи. На обогревателе висела мокрая одежда, а на кухне стояли две кружки, до краёв наполненные чёрным чаем.