Похороны

Только и остается себе из раза в раз повторять, что все нормально, все так и должно быть, пока на задворках сознания бушуют возгласы горожан: «Изыди, смердящий!», «Забери тебя черт, нечистый!», «Это все вы: ты и могильщик – все вы! Вы виноваты». Так красочно и ярко, что становится противно, по телу пробегают полчища мурашек, а загривок так и жжет, будто злым глазом кто следит. Всегда так. Сэм уже и не вспомнит, когда было по-другому: когда отношение местных было радушным, когда они не бросались камнями, когда не обзывали, не проклинали и не обходили стороной, заставляя детей держаться подальше; когда к нему относились, как к человеку. Прошло уже около двух или, может, трех лет с тех пор, как учитель Хвана, – парень ненавидел, как горожане зло называли его могильщиком, потому сам нарек его учителем, – пропал; пропал тот, кто дал парню кров, тепло, знания и даже фамилию – редкость для сословия. Хван остался совсем один; к такому невозможно привыкнуть, можно разве что притвориться, что это возможно. Но последний год сквозь все упреки и назидания со стороны односельчан Хван только и слышит этот противный внутренний голос: «Все нормально, все так и должно быть». Так он и живет; и это не закончится по воле невидимой длани – Сэм роет землю. Роет землю. Просто роет. Живет однообразно. Живет скучно; только и делает, что возится в грязи, вороша ложе под чьи-то могилы. Работа у него такая. Больше никто этим не промышляет. Но несмотря на это многие все равно боятся нести на кладбище трупы близких – нести ему. Вдруг он осквернит их память, поиздевается над останками в угоду своих экспериментов? Так трупы и гниют в отеческих домах, пока запах их разложения не начнет вытравливать живых на улицу: крыс, котов, собак и родственников. Дождь. Под звуки капель, разбивающихся о карниз, Сэм только и делает, что сквозь муть слюды в раме смотрит на дорогу у ворот кладбища: в ту ночь тоже лил дождь, в ночь, когда Хван спал. Теперь он редко спит по ночам: надеется, что сквозь такую же непроглядную тьму, пахнущую сыростью, его учитель вернется: так же тихо, как и когда-то ушел. Стук в дверь – надежда. Полая внутри: исполненная грезами и осознанными снами. Под скрип механизма на порог упал парень. Избитый, со множеством ран, из которых уже не шла кровь, – она попросту устала течь, – с одним единственным открытым глазом, пытавшимся сквозь пелену уследить за творящимся вокруг. Скрип кровати – Хван уложил незнакомца. Он обработал ему раны, – настолько, насколько смог, – и сел рядом, обняв колени: вид юноши заменил ему пейзаж за окном: он стал всматриваться в чужие фигуру и лицо, будто ждал чуда, будто пытался что-то разглядеть, но никак не мог зацепиться за то взглядом. ⎯ У тебя красивые глаза, – прозвучало, стоило о землю удариться последним дождевым каплям. – Красивые… похожие на пепел на земле – как дом. – Хван никак не отреагировал. – Почему ты меня спас? Тебе меня жаль? – последние слова, дробимые свинцовым дыханием, прозвучали очень по-злому, с явным упреком и скорее утвердительно, чем вопросительно. ⎯Если ты считаешь это спасением, то мне тебя действительно жаль, – небрежно бросил парень и с хрустом затекших конечностей поднялся со стула – он лег на кровать неподалеку, давно расправленную и, судя по всему, принадлежавшую ему самому. Ночь шелестела, иногда хлюпала и пахла мокрой землей. А утро было горьким. Для раненого, не для Сэма, – хотя, кто его знает. ⎯Если тебе есть что сказать – говори. ⎯Попался. Как ты узнал, что я не сплю? – разлепив один глаз, поинтересовался незнакомец, с увеселением и опаской глядя на чужую фигуру. ⎯Спящие так не реагируют; ты поморщился, будто я даю тебе яд. К тому же ты чуть не откусил мне палец. ⎯Вкус был незнакомым, – парень пожал плечами, явно подрасслабившись. – Да и кому бы понравилось копошение во рту. Что ты мне дал? ⎯Если ты не спал всю ночь – тебе же хуже: раны будут затягиваться медленнее и, если ты подцепишь что-нибудь, точно умрешь. ⎯Знаток, – подытожил для себя парень, распластанный на кровати, прикрыв глаза и скрестив руки за головой с характерным шипением от натяжения поврежденной кожи плеч и ребер. ⎯Я много видел таких. ⎯Каких? – заинтриговал парня Хван: он слегка наклонил голову в сторону собеседника, открывая обзор на оборванную мочку левого уха. ⎯Мертвых, – отрезал Сэм и, стряхнув влагу с рук, вышел из дома. Его мутные как стекло глаза оставили парня без единого слова на уме и с кричащей пустотой в желудке – ему стало как-то холодно, но на то он лишь хмыкнул себе под нос и повернулся набок, закрывшись одеялом по самый нос. И вновь тот сон. Сон, в котором парень улыбается, путешествует с напарниками, ставшими ему семьей, грабит тех, кого хочет, живет так, как хочет; сон, в котором его предает еще одна его семья, сон, в котором он вновь лишается всего, чем обладал. Вплоть до собственного достоинства. Хотя о каком достоинстве речь с таким-то стилем жизни… Дождь. Опять. За последнюю неделю далеко не первый и даже не десятый. Только не из капель воды, а из камней: звонкие приземления породы на деревянную гладь набухшей рамы разбудили парня и заставили его вскочить на ноги – привычка: будто ничего не изменилось, и вот он снова полусонный стоит на стреме, охраняя груз в караване, пока напарники спят. Опалив кончики пальцев о тлеющую неподалеку свечу, парень растер руками лицо, пытаясь проснуться. Он вышел из дома и больше ничего не успел сделать. Разве что вновь поразиться чужой грубости и бездействию в ответ. Ему открылся обзор на то, как дети бросают в его «спасителя» камни и, кажется, что-то ему кричат. А тот копает. Просто роет землю, да еще и с таким рвением, будто его всю жизнь терзала одна лишь навязчивая идея зарыться в землю и никогда больше не видеть белый свет. Под шквалом камней он роет очередную могилу: вокруг таких, свежих и пустых, было много. ⎯Нечистый, нечистый! Мама говорит, что ты проклят и проклинаешь – так сгинь же, – какой-то мальчик запустил породу размером с добротную буханку, настолько большую, какую только мог поднять, прямо Хвану в лоб, отчего у последнего наравне с испариной по виску покатилась кровь. Мальчик зло засмеялся, крикнув напоследок: «Исчезни также, как и могильщик», и увел свою шайку за ворота, в село – видимо, он был предводителем своры. От последней фразы Сэм заметно скривился и сжал край лопаты в руке. ⎯Тебе это нравится? – не найдясь, что сказать, задал своему «спасителю» вопрос парень. ⎯Нравится что? ⎯Быть избитым? ⎯Ты, я смотрю, это дело тоже жалуешь, – в этом замечании парня что-то так взбесило, что он покраснел и позеленел одновременно, собрав в своей физиономии почти всю доступную миру палитру. ⎯Ты меня с собой не ровняй, – получилось грубо и колко, но это лучше, чем когда что-то внутри щекочет кулаки и поливает маслом почти зажженную огнивом голову. ⎯Прости, – спустя минуту томного молчания, длившуюся, кажется, вечность, за которую Хван успел разглядеть собеседника, был умерен чужой пыл. – Не вижу смысла брыкаться: мне нечем отстаивать свою правоту. Я как-то пытался – сделал лишь хуже. ⎯Для кого эти могилы? – едва заметно Сэм замялся – вряд ли это осталось без внимания. ⎯Для тех, кто сражается на границе. ⎯Рядом война? – обреченно, но точно со знанием дела поинтересовался парень. ⎯Война везде и всегда, просто какая-то для глаза, какая-то – для духа. ⎯На границе, значит. Давно? ⎯Последние полгода. Все мужчины ушли, а некоторые жены пошли на фронт вслед за ними, оставив детей, но, думаю, и их тоже скоро заберут туда. ⎯Ты желаешь им зла? Понимаю, – с каким-то ехидным упоением выдохнул парень, – они, судя по всему, твои частые гости – я бы давно поставил их на место. ⎯Вовсе нет, – в тот момент шорох земли, подпрыгивающей на лопате, заполнил собой весь маленький мир вокруг, простиравшийся от сада за домом до конца кладбища – как странно, что могилы, одну свежее другой, Хван копал настолько близко к дому, что дорога к ним от порога занимала от силы минуту: лишний шаг, и можно было бы в них провалиться, случайно или нарочно. – Это их дело, мне нечем ответить. ⎯Странный ты. Как тебя зовут? ⎯Сэм. Хван, – парень произнес свою фамилию так, будто ему на язык поместили небольшой кусочек сахара: упоенно, точно долгожданная сладость заполонила разум, и печально, точно миг наслаждения и секунды не продлился, оставив после себя лишь разочарование и голую реальность. – Хван Сэм. ⎯У тебя есть фамилия? «Принцесса», да ты меня удивляешь – сарказм и неверие. Молчание с вечность, упитанную сырой землей. – Меня зовут Феликс, – безразлично бросил парень, возвращаясь в дом. ⎯Это ведь ненастоящее имя? – на это Ликс лишь помахал рукой. А Сэм продолжил копать. Просто копать. Теперь могил стало больше. Стало быть, скоро кого-то похоронят. Очередная ночь хлюпала. Только на этот раз еще и пахла серой. Феликс проснулся от стука в дверь и, обескураженный тем, что Сэм опять не спит, когда Феликс только глаза разлепил, подскочил открыть дверь – ему не хотелось опять слышать хруст поднимающегося с мебели тела, да и раны его почти зажили, а любопытство устилало картинками воображения: к Сэму приходили с намерением либо поиздеваться, либо похоронить, но ни в одном из случаев никто не проявлял учтивость и не удосуживался постучать в дверь. ⎯Спаси его, я знаю: ты можешь, – женщина, чье лицо размазали слезы, держала на руках тяжело дышащего ребенка, красного, как воспаленный шрам на левой руке Феликса. Сэм все же встал со своего пресловутого стула, подошел к ребенку, коснулся рукой его лба и отошел к шкафу в углу комнаты. ⎯Правая кровать. Не больше свечи, но вряд ли половина. Потом зайдешь за ним: сейчас ты все испортишь. Уложив сына на кровать, пару часов назад еще занятую Хваном, женщина, шмыгая носом, покинула дом, задержав взгляд на чаде из проема – было заметно, с какой скоростью глаза ее наполнялись влагой вновь и вновь, даже в едва освещенном пространстве. Сэм ничего не стал добавлять; Феликс затаился в углу, точно дикий зверек, оценивающий обстановку. А дальше только звон таза, шуршание одеяла, движение тела на бок-другой и гул тяжелого дыхания; шуршание кожи мочек, растираемых до огня сухими пальцами, плеск воды и противный звук рвоты – вонь желчи и какой-то слизи заполонила пространство настолько, что Феликсу пришлось оставить наблюдение и распахнуть дверь – ему противно: Хван даже не морщится; он наблюдает, а Хван давит ребенку на язык, поит водой и снова давит, пытаясь прочистить желудок. Феликс одновременно был заворожен и испытывал отвращение, восхищался и терялся в догадках. И так десять минут, двадцать, полчаса, час. Одна из свечей, зажженных к приходу внезапных гостей, истлела полностью. Но все вокруг одновременно точно тормозило и гналось за чем-то в бешенном темпе, скользило и стремилось карьером к чему-то неуловимому, даже бестелесному. Мать вернулась за ребенком. Она влетела в раскрытую дверь и мгновенно прильнула к кровати: мальчик лежал на ней, мирно посапывая. Он был липким от пота, но уже значительно живее на лицо: шрам Феликса теперь был в разы алее. И вновь лицо женщины исказили слезы. Слезы и улыбка. А губы заплясали в ритме фанатичного бормотания на латыни – они танцевали несколько минут, пока Сэм убирал беспорядок. ⎯Что это было? ⎯Приходят иногда. Отчаянные, почти мертвые. Таких мало, но они хотя бы решаются, а вот некоторые умирают или дают близкому умереть, считай убивают – таких стоит бояться. ⎯Убийц? – Сэм ничего не ответил. Феликс скалисто улыбнулся, а в голосе его затрещала насмешка. – Я, знаешь ли, тоже людей убивал. И воровал. Был один торгаш, которого я задушил собственными руками, – придвинувшись к Хвану ближе, Феликс с упоением и в красках начал рассказывать о своих «подвигах», – я давил ему на горло и чувствовал, как под моими пальцами что-то трескается, как под ними что-то перекатывается. А еще я как-то зарезал одного мужика на скотобойне: я раз пятнадцать проткнул его ножом и каждый раз чувствовал, как под тупым острием натягивается кожа и разрывается на оборки. – Феликс подошел к парню вплотную настолько, будто надеялся увидеть, как от страха у того затрясется кожа. – Знаешь, я ведь и тебя могу убить. Во сне. ⎯И что с того? – буднично поинтересовался Сэм в ответ на такую тираду – этим он вызвал неподдельный смех. ⎯Ты, что, святой? – вытирая слезы, спросил Феликс. ⎯Ты думаешь, они существуют? ⎯Ого, ну-ка, просвети меня! ⎯Истинно святых не было никогда и никогда не будет: много верующих видел, на похоронах, на навий день и в селе, да только одно знаю: нет в них ничего. И не будет никогда. До тех пор, пока не избавятся они от своих святынь. Но если такое произойдет, они перестанут быть людьми – это в разы хуже. ⎯Ты, стало быть, верующий, а, философ? ⎯Мне не во что верить, – Феликс на это лишь что-то промычал и оставил свои расспросы, ретировавшись куда-то за пределы кладбищенских ворот. Наступила очередная ночь. Снова дождь. Теперь они идут реже, но все так же заставляют Сэма занимать свой стул. Феликс как-то спросил о нем: его всегда интересовало, почему Хван всегда сидел именно на этом стуле и никогда не занимая другие, почему он так заботился о нем, всегда прибирал, точно одержимый чинил, стоило отколоться малейшей щепке, и никогда не позволял садиться на него никому более. Так он узнал об учителе. Тот нашел Хвана маленьким, брошенным родителями, не способными прокормить еще один рот – тогда тоже была война, и с каждой семьей по соседству жила нужда. Стул стал первым подарком Хвану и первой его собственностью: учитель сделал его сам, неуклюже, но от всего сердца. Он обучил парня всему, что знал о веществах и о травах в близрастущем лесу, о болезнях, чаще всего поражавших его дом и его родину, и о том, как их лечить; он обучил его тому, как стать человеком, как быть им и как им оставаться. Им хватало их маленького мира, обоим Хванам. Они любили гулять в лесу и собирать растения, поддерживали друг друга и старались всегда быть рядом: Сэм не отлипал от учителя, и только узнав, что тот могильщик, немедля взялся за лопату и стал помогать в ремесле. У Сэма всегда были волосы до плеч, и по вечерам учитель частенько любил их расчесывать, заговаривая что-то на своем родном языке, – Сэм так и не смог его выучить, кроме одного единственного слова, – пока тот сидел на стуле. На том самом пресловутом стуле. А потом учитель ушел – когда Сэм заговорил об этом, что-то промелькнуло в его пустых глазах, напоминавших пепелище, что-то, что появлялось только тогда, когда Сэм говорил о своем учителе или слышал, как о нем говорят другие. ⎯Как его звали, твоего учителя? – попытался разрядить обстановку Феликс. ⎯У него не было имени: все сторонились его, а если что нужно было, называли могильщиком. Мне это не нравилось, поэтому я стал звать его учителем. Знаешь, когда все вокруг звали друг друга по имени, мне было так обидно за учителя, что я решил придумать нам фамилию. Только нам, чтобы она стала нашим сокровищем, которому могли бы позавидовать. Я долго голову ломал, но доступные мне слова казались такими сухими и грубыми. И вот однажды, когда учитель вновь расчесывал мне волосы, – Сэм зачарованно уставился в одну точку и невесомо коснулся пучка волос на затылке, – он как обычно что-то бормотал на своем. Я оттуда выцепил слово – так я дал фамилию учителю, а он поделился ею со мной. Ею стало то самое слово, которое я только и смог выучить из чужого языка. ⎯Что оно значит? – отстраненно поинтересовался Феликс, прикусив нижнюю губу и чувствуя ком в горле – Сэм вдруг застыл и посмотрел на окно, ночь за которым все еще обнимала кладбище, – ночи теперь наступали все раньше и длились больше прежнего, – и, не найдясь, что сказать, уткнулся носом в колени. Он стал тускл и, кажется, начал сливаться с комнатой, серой и холодной, как делал обычно во время гляделок с мутной гладью окна, украшенной прозрачными каплями. Феликсу стало не по себе: ему казалось, что чем больше он смотрит на Хвана, тем прозрачнее тот делается – парень никак не хотел, чтобы Сэм растворился, чтобы он исчез. Он выбежал из дома, и от того, что за ним никто не погнался, что его никто не окликнул, что-то заскребло на душе. Он бежал: бежал сквозь траву и ветки с плохим обзором из-за капель дождя в глазах, – а, может, слез, – старался успокоить себя, пытался отвлечься, но вдруг понял, что за Сэма ему стало больно так сильно, что он зарычал, упав на траву – ноги почему-то обессилили. Он нашелся в лесу, том самом, куда учитель водил Сэма, – теперь его хотелось звать лишь по имени, – и кругом ему стали мерещиться образы. Различные, но сводящиеся лишь к одному. К одному. Феликс поднялся на ноги и рванул обратно к дому, но каково было его удивление, когда, переступив порог, он никого не нашел. Он рванул в село, куда все время сбегал днями, пока Сэм был занят, стал сновать между домами, выкрикивать имя, ставшее сладким на вкус, но – увы – ни к чему-то не привело – паника охватила Феликса настолько, что ему стало трудно дышать. Он вернулся на кладбище и стал огибать могилы, осматриваться со звериной прытью. И не зря: парень нашел Сэма в могиле. Тот лежал и смотрел в небо, в глазах его отражались капли, что с безудержной любовью творили глазницы, влажно поцелованные звездами. ⎯ Что ты делаешь? – Все еще встревоженно за легким облегчением спросил Ли. ⎯Знаешь, учитель как-то сказал мне, что у него есть дом, но нет родины. Я тогда подумал и понял: у меня есть родина, но нет дома – и, знаешь, стало так тоскливо. ⎯И что с того? – тревога стала возвращаться, набирая обороты. ⎯Почему ты остался? ⎯Что? ⎯Почему не ушел? Твои раны затянулись, ты практически здоров, так почему, почему ты не ушел? Ты волен делать все, что хочешь. ⎯Моя старая жизнь всегда будет преследовать меня: пока не отплачу, не уйду. ⎯Хорошо. Отплати мне: сделай одолжение. ⎯Какое? – скольжение слюны по горлу чуть не оглушило Ли, а биение его сердца способного было поднять спящего на другом конце мира. ⎯Закопай меня. С первыми лучами. Я больше не могу терпеть ночь. После этих слов что-то треснуло внутри Феликса, и он принял решение, решение, которое червем стало разъедать его всего – парень улегся в яму по соседству с могилой Сэма. Он больше не мог видеть его лица, но точно почувствовал, как у того вопросительно изогнулась бровь, практически сразу расслабившись после. ⎯Так и знал. ⎯Самый умный? – сквозь бессилие, сменившее бешеный ритм недавней пробежки, проблескивала злость – очень уж иногда бесила Феликса вот эта всеосведомленность Сэма. И все же злиться по-настоящему парень не мог. ⎯Ты ведь не просто так пришел сюда. ⎯Ты знаешь, что ты чертовски бесишь? ⎯На кладбище приходят прощаться: с другими или с самим собой, но последних чаще приводят, – звуки скрипящего от ветра карниза стали с любопытством заглядывать во все ямы, до которых только могли дотянуться. Исключением не стали и пристанища парней. Но ветер их не видел – они слишком слились с окружавшей их глиной и грязью, храня глубоко внутри единственное, что еще могло отличить их от мертвецов. – Ты ведь не просто так пришел ко мне. ⎯Заткнись – с шипением суетливо прорычал Феликс, будто пытался взвалить на плечи космос. ⎯Ты пришел прощаться, – парень уловимо сглотнул вязкую слюну, не сумев реанимировать ею изошедшие на лоскуты губы. ⎯Ты меня боишься? – усталость едва позволила парню ответить, продолжая мешать его с землей: ⎯С чего бы это? ⎯Ведь я убийца – ты говорил, их стоит бояться. ⎯Поэтому ты хочешь, чтобы убийцей стал я? Тогда меня было бы за что бояться и ненавидеть. Кусок ночи, проникающий в ямы, с каждой секундой убегал куда-то вдаль: Луна делалась все меньше и меньше, свет ее становился все тусклее и тусклее, небо чернело, сливаясь с краями могил. ⎯Скажи, ты этого хочешь? ⎯Хочу, – твердо ответил Феликс, сжавшись до состояния камня. ⎯Хорошо… – буднично ответил Сэм, стараясь подняться, но тут же испуганно и взбудораженно взвопил: – Что ты делаешь? – парень почувствовал, как его схватили за плечо и со всей имеющейся силой прижимали, не давая двинуться с места. – Отпусти меня! – с явным страхом в голосе, трясясь то ли от холода, то ли от раздражения начал брыкаться Хван. ⎯Убей его, черт возьми! – завопил Феликс, впиваясь грязными ногтями в чужое плечо – он так боялся не успеть дорыть маленький тоннель между собой и Хваном, что теперь попросту не мог заставить себя хоть на чуть-чуть ослабить хватку. – Убей и похорони его наконец! – Сэм перестал вырываться. – Знаешь, почему ты так отличаешься от остальных? Потому что ты единственный еще этого не сделал! – не стесняясь ночи, парень перешел на крик. – Ты должен был похоронить его уже тогда, когда возненавидел чертов дождь и чертову ночь! Не спорь, я знаю, ты их ненавидишь. Брось: это так очевидно, что аж тошнит! Ты должен был сделать это, но предпочел продолжать бездушно рыть землю и самого себя. Знаешь, в чем твоя проблема? – Феликс невольно начал всхлипывать. – В том, что ты убийца, который ни разу не убивал! – Его рука, удерживающая Хвана на месте, затряслась от напряжения, но после едва заметно ослабила хватку, начиная скользить по чужому плечу. – Я могу тебя научить! –Феликсперестал скрывать свои слезы, горячими реками покатившимися из его глаз прямо в холодную землю вместо затихшего дождя. – Я могу помочь его убить, – впечатавшись всем телом в стенку своей ямы, Феликс точно одержимый тянулся к лежавшему за ней телу. ⎯Ты же понимаешь, я не могу этого сделать, – тяжелую паузу надломила фраза, вымученно сказанная с улыбкой на губах. ⎯Почему? – Неугомонно завопил Феликс. Он шумно выдернул руку своего холодного капкана и с усилием начал выбираться из ямы, душившей его медленно, но верно. – Почему не можешь? – Феликс перекинул свое затекшее тело через перемычку между ямами и уставился Хвану прямо в душу. – Что тебе мешает? ⎯Ты же понимаешь… ⎯Не юли! – перебил парня Феликс. – Будь честен с самим собой хотя бы сейчас! ⎯Я не знаю! – Сэм заплакал, то ли от боли, то ли от земли, попавшей ему на глаза, когда Феликс потревожил края его ямы. Он закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от мира, а главное – от Ликса: ему казалось, что тот смотрит на него так же, как и учитель в день их первой встречи: как смотрят на голодное, израненное, полностью голое и едва живое подобие человека с режущей теплотой, липко пристающей к телу листвой в собственном непрозрачном и резко пахнущем горечью и свежестью соку. ⎯Знаешь, – тихо ответил Феликс. В нем поутих гнев, оставив после себя только что-то теплое и вязкое, ползущее по венам вместо привычного раздражения. ⎯Эта проклятая ночь! – Сэм убрал руки с лица, явив распахнутые, полные осознания краснющие глаза, вздернутые брови, теряющиеся на фоне отпечатков глины, и застывший в восторге рот, очертания которого, однако, мало напоминали улыбку, походя, скорее, на что-то звериное, хищное, но – самое главное! – живое. ⎯Давай ее похороним. ⎯Этот дождь! – С наросшим восторгом и ненавистью добавил Хван. ⎯И его давай похороним! – Феликс подхватил его волну. ⎯И этот чертов стул! – Словно ужаленный истиной парень вскочил, столкнувшись лбом с подбородком Феликса. А после засмеялся, сжав наполняющиеся слезами глаза – Феликс отзеркалил, потерявшись в чужих чертах. Его подбородок саднило, по ногам бегали мурашки, спина его была ощутимо холодной, но он смеялся так звонко, что заглушал все эти ощущения – Сэм был насквозь промерзшим, грязным, но так отчетливо представлявшим собой человека; он согревался от чужого взгляда, стреляющего из-под усыпанных мелкими каплями слез ресниц, от странного уху невообразимо устилающего все и вся вокруг смеха и от такой контрастно теплой руки, протянутой ему в помощь. Не без усилий, пыжась и краснея Феликс вытянул Хвана из ямы, переставшей быть тому могилой. Он поднял лежащую неподалеку лопату и уверенно всучил ее Сэму. Тот принял ее трясущимися руками, сжав рукоятку до побелевших костяшек. Он долго перебирался с ноги на ногу, пытался справиться с пульсацией в висках и кулаках. В какой-то момент он закричал, чуть не лишившись голоса, отбросил лопату и полетел в сторону дома, вынырнув из него, едва переступив порог, с занесенными за голову руками. Сэм чуть не налетел на Феликса, вовремя затормозив, и обрушил все скопившееся в нем за последние годы в землю, отправив туда свой несчастный стул. Забыв об инструменте, он начал зарывать яму руками так, точно бился в агонии. Он мельтешил, ранился о мелкую породу, перемешанную кое-где с глиной, и кричал так, словно изрыгал пламя. Когда силы покинули Сэма, Феликс неслышно приземлился рядом, поглаживая сжавшееся тело по спине. Он мурчал себе что-то под нос, свесив ноги в оставшийся промежуток между дном могилы и полотном земли, на котором восседал. Хван, отдышавшись, выпрямил спину и повернулся к чужому лицу – Феликс отзеркалил. Парни смотрели друг другу в глаза, улавливая каждое их движение, смотрели на изредка дергающиеся носы, выглядывающие из-за слоя размазанной по коже грязи, смотрели на щеки, светившиеся дорожками от слез, смотрели на дергающиеся уголки губ – они смотрели друг на друга и не видели больше ничего. ⎯Ты только не пугайся, – с полным знанием дела заверил Сэм. ⎯Что? – едва успев в полном недоумении произнести это, Феликс распрощался со спрятанным в сапоге кинжалом. У него внутри что-то замерло. Он дернулся, пытаясь поспеть за чужой рукой. Но едва не успел: ладонь парня окутал жгучий жар, и защекотало что-то похожее на скошенную траву. – Зачем? – теряясь в догадках и в полном удивлении прошептал Феликс. ⎯Спасибо, – с дребезжащей благодарностью в голосе прохрипел Сэм. Он отодвинул чужую руку и поднялся на ноги, возвышая себя над могилой напротив. Он сжимал кулак у носа Феликса с такой силой, будто пытался из угля в ладони получить алмаз. Он рябил всем своим телом, сжимая губы в тонкую нить, оторвав которую разлетелся бы на лоскуты. Сэм вынес руку из-за головы и развеял собственные волосы над землей местами легкими волосинками, местами – склеенными собственной и чужой кровью копнами. С отвиснувшей челюстью Феликс какое-то время еще пялился на Сэма. Он был поражен тому, сколько в нем оказалось силы, в нем, дрожащем, трясущемся, хриплоголосом и щуплом, слабом на вид и с костями и хрящами, трескающимися почти от каждого телодвижения; в нем, сжимавшем рукоять стащенного кинжала, с жатыми в полоску губами чуть ли не до крови, с сочащейся кровью раной на шее, случайно зацепленной во время полного жизни порыва, с яркими глазами, похожими на огонь. ⎯Пойдем, надо бы тебя подлатать, – сказал Хван, протягивая Феликсу рукоятью кинжал. ⎯И все то ты знаешь, – парень сдался и, мягко улыбнувшись, забрал свою собственность. – Это действительно бесит: ты как будто видишь меня насквозь. Поэтому ты разрешал мне лежать на кровати в обуви? ⎯Нет, мне просто было лень тебя раздевать. ⎯А тебе бы этого хотелось? Брось, философ, и тебе не чуждо людское. – С ухмылкой на лице спросил Феликс, но не успев насладиться ответной реакцией, заойкал от боли. – Ну, ты че творишь? – Сэм сжал его порезанную ладонь, пострадавшую во время альтруистичной попытки остановить Хвана от глупости, которая пугала Феликса больше всего на свете, и повел прочь от кладбища. ⎯Идем домой. – На этой фразе Феликс опешил. По спине его стало стучать едва проснувшееся солнце. ⎯Опять будешь запихивать в меня ту горькую бесовскую дрянь? Бе, – парень поморщился, предаваясь не самым приятным воспоминаниям. На это Сэм лишь рассмеялся. Но Феликс не мог на него злиться. Просто не мог. ⎯Скажи, – перевязывая Феликсу руку, зашелся Хван, – как тебя зовут? По-настоящему. – Обреченно, точно его поймали с поличным, Феликс вздохнул, сохраняя, тем не менее, на губах легкую кривизну усмешки. – Не вижу ничего смешного. Мне правда интересно. ⎯Правда? – почувствовав возможность разгуляться, Феликс стал дразниться. – Тогда угадай. ⎯Имя? Ты шутишь? ⎯О, нисколько, – не скрывая усмешки, произнес Феликс. – Ай-ай-ай, – в ответ Хван стянул повязку на чужой ладони. ⎯Скажи, – он пытался быть настолько серьезным, насколько позволял ему опыт. Предстояло ему, однако, еще многому научиться. ⎯О, ну, уж нет, – терпя боль, бормотал сквозь улыбку парень. – Это мой козырь. Знаешь, что он значит? ⎯И что же, – Сэм ослабил хватку, закончив возиться с марлей. ⎯Что ты не такой уж всезнайка. Аж на душе легче, черт возьми! ⎯А я никогда и не говорил, что все знаю – ты сам так решил. ⎯Да-да-да, – упиваясь своей победой, протараторил Феликс, заваливаясь на свою кровать. Сезон дождей закончился. Хотя, может и временно отступил: раньше небо столько не изнывало – загадывать было трудно. Феликс никогда в жизни столько не копался в земле, сколько успел за прошедшие дни. Чтобы парень не слонялся по селу, Сэм нашел ему дело: он отдал ему сад за домом, аккуратный, прибранный, наполовину зазелененный. Сначала парень пытался научиться отличать сорняки от трав Сэма, - много же раз ему досталось за убийство растительного детища последнего, - но, стоило ему немного освоиться, его работа приобрела более серьезный характер: он научился правильно сажать некоторые травы, правильно их поливать и несколько раз ему даже удалось что-то вырастить. ⎯Что это? – Спросил как-то вечером Феликс у Сэма, притащив из-под маленького навеса в саду звенящий узел. Хван, завидев добычу парня, побелел и ринулся тому навстречу. – Что-то ценное, ничего себе, – ловко лавируя, Феликс раз за разом уходил из-под чужих нападок. ⎯Отдай! – Сэм разразился не на шутку: он стал кричать так, что содрогались стены. Последний раз Феликс видел Хвана таким бессовестно живым, когда тот хоронил ночь с дождем – будто и не похоронил; будто все еще хоронит. Добившись своего, Сэм укрыл внушительный узел всем своим телом, прибившись к полу. Он дрожал так, будто Феликс хотел его обокрасть, будто тот хотел обобрать его до нитки, забрав в качестве трофея жизнь. Сердце колотилось так интенсивно, что жар окутал все тело парня, голова закружилась так сильно, будто его кто-то душил, глаза его вылезли из орбит насколько, будто они вот-вот выпадут и со слюдяным бренчанием укатятся куда-то под пол, а уши от нарастающего шума только и рады будут последовать за ними – лишь бы сбежать. Испугавшись такой реакции, Феликс нервно поморщился, но отпустил: «Сдалась мне твоя рухлядь», а после добавил, скрепя сердцем, будто изменял кем-то другим: «Я больше не ворую. Ты знаешь. Ты все знаешь» – на этой тревожной ноте парень вышел из дома к могилам. Нож покалывал ахилл, удерживая Феликса на земле. А земля промерзала. Рты селян обращались в дымоходы, уподабливая их драконам. С легким инеем на окнах в село возвращались пограничники. Или то, что от них осталось – работы у Сэма было не початый край. День ото дня беспризорников и призренных, радушно приходившись к Хвану в гости становилось все меньше: только от холода улиц и тепла приюта, то ли он ранений, наносимых Феликсом в ответ на каменные «гостинцы» – око за око, зуб за зуб; камень за камень. Феликс и так был объектом внимания сельчан, а на смену их настроений ему было все равно – парень и без того в своей жизни не был обделен порциями ненависти, сочившимися на него из-под чужих век и умов. ⎯Слышал, как тебя кличут? – Суетясь со ступкой в руках, спросил как-то Сэм. ⎯Не все ли равно? – Перебинтовывая очередную рану на ноге, спросил Феликс. ⎯Могильный зверь. Ну, или зверье могильщика – кому как больше нравится. – Феликс молча продолжил свое дело. Остановив приготовления, Сэм обернулся, вдумчиво вглядываясь в чужую фигуру – прямо как в первый день. – Разве не ты хотел, чтобы тебя боялись? ⎯Таки и ты не все знаешь… ⎯А знаешь, как еще тебя зовут? – Хенджин отошел от стола с каким-то едва зеленеющим свертком, приблизившись к чужой кровати. – Вор, – сказал, как отрезал, да с таким тоном, будто пуще двора хотел заморозить парня. Феликс затянул бинт с такой силой, будто хотел избавиться от ноги. ⎯Ты же знаешь, я больше не ворую. – В дверь постучали. ⎯Да, Феликс, – произнес парень, точно глотал лекарство, открывая дверь. – Я знаю. – Он передал сверток человеку у порога, скрывавшему лицо за одеждами. ⎯Что это? ⎯Лекарства, – спокойно произнес Сэм – Феликс чуял подвох. ⎯Опять не договариваешь. ⎯Я говорю правду. ⎯Лжец. ⎯Перестань. Если хочешь, на, попробуй. ⎯Опять твоя горькая гадость? – Ехидно поинтересовался парень, отпуская напряжение. ⎯Не хочешь лечиться – не болей, – с улыбкой сказал Хван, поровнявшись с собеседником на кровати, перебинтовывая его ногу так, чтобы в ступню поступала кровь. Новый день заставил Сэм выйти за пределы кладбища – что в нем было особенного, Феликс понял не сразу: кто-то заказал отпев. С уходом парня из дома тот заметно опустел и поблек. С уходом хозяина он будто не хотел никому больше отдавать тепло – точно не признавал Феликса и хранил секреты. Но Феликс был жаден: его научила жизнь, хочешь – берешь, и этот урок ему было как никогда трудно забыть, перечеркнуть, стереть из памяти, а руки чесались. Он давно вывернул дом наизнанку, за исключением угла под кроватью Сэма. Он оставил его напоследок: точно знал, что найдет там что-то, ведь под его кроватью под половицами лежали какие-то заготовки Хвана, отвары, требующие холода как никто другой и съестные запасы. Отодвинув чужую кровать от стены, Феликс неуверенно стал одну за другой поднимать доски – в его голове шумно отдавался голос, размазывая какое-то слово до неузнаваемости; Феликс вытащил узел – в голове зазвучал голос Сэма. Он развязал суму, аккуратно: ткань едва не развалилась от тревожащих ее покой сухих ладоней – по голове, животу и изнанкам коленей больно ударило слово природнившегося голоса: «Вор». Феликс стал похож на тяжелую тучу. Он не был уверен, сколько просидел у раскопок, но, видимо, достаточно, чтобы слово, сокрушающее его дух, вышло за пределы его головы: ⎯Вор. ⎯Лжец! – Сэм сжал дверную ручку с такой силой, что треском комнату окатил каждый суставчик его грубых пальцев. ⎯Я не врал. – Зло выплюнул Сэм, тяжело шагая к Феликсу. Феликс подскочил и со всей силы зарядил кулаком тому по челюсти – Сэм пошатнулся, едва устояв на ногах. ⎯Так ты не просто знахарь. Могильщик, – плюясь кислотой, парень обращался отнюдь не к жившему когда-то бок о бок с Хваном учителю. – Ты не просто философов, – он с силой толкнул Сэма в грудь, выкидывая его из дома. – Ты чертов алхимик! – И снова прицельный удар. Сэм сплюнул кровь, сочившуюся из прикушенной щеки. ⎯Я тебе не врал! – Смотря исподлобья, Сэм, с каждым мгновением все больше складывавшийся пополам, утирал рану. ⎯Не врал? А, ну, мне, может быть. Хотя, мне ли это говорить, – злость помешалась с виной, – с кем поведешься, да? – Припав к земле, Феликс стал разбинтовывать ногу. Отмотав приличный лоскут, он достал чью-то поблескивающую в лучах холодного солнца, все больше укрывающего пеленой, наградную медаль и прижал ее всей ладонью к чужой груди, чувствую кожей адский танец сердца. – Признаю, я как был вором, так им и остался, – щеки окропили тонкие соленые полосы, стирая слой сажи, намеренно маскирующей по-странному белесое лицо, – за все время здесь я украл дважды: свой нож, и это. Но я признаю это. А вот ты, – утерев свободной рукой исходящий на влагу нос, парень продолжил, – ты никогда ни был честен. С самим собой. – Отняв руку, Феликс зашагал прочь. Ветер сшиб Хвана с ног окончательно. Он смял землю под руками, мучаясь от желания сойти на дикий крик и мертвецкой молчаливости – думает, не имеет права, и усердно прессует землю кулаками. Скрежет стекла и металла нарушил тошнотворную тишь: поднял узел и вынес его из дома, бросив на землю так, что некоторые колбы разлетелись на куски. Парень поднял осколок красноватого оттенка, стал вглядываться в него, будто впервые в жизни смог увидеть в нем свое отражение, но распалившись ненавистью отшвырнул его и начал сыпать проклятьями. Он запустил руку в волосы, свисающие наспех укороченными лохмотьями, и точно завыл – алхимия должна была стать искусством жизни, но опять принесла лишь разрушение. Взяв со стола лучину, Сэм поджег разваленную на земле суму. Это было бесполезно: стекло было жаропрочным, но парень и не надеялся спалить свой яд. Ему было нужно это сделать; он хотел это сделать. Небольшой костер прожил бы недолго, но, проглотив закинутое в него полешко, резво заплясал, упиваясь прибавкой к жизни. Сэм сел у порога, припав к проему, обхватил руками колени, и стал вглядываться вдаль. Солнце скрылось полностью – на землю повалил первый снег. Пальцы рук и ног задубели, нос покраснел, веки потяжелели. Парень почти задремал, как вдруг в десятке шагов от него вырос Феликс. В тот момент он действительно напоминал зверя: сжатые кулаки натягивали кошу на побитых костяшках, местами на лице виднелись кровоподтеки, засечка украшала изгиб правой брови, от носа через губу до самого подбородка тянулся алый ручей; местами поношенная одежда была порвана, на ногах не хватала одного сапога. Может, Сэм знал и не все, но точно многое. Он знал, что Феликс вернется: парень не жаден, но жаждущь, он непременно когда-нибудь вернулся бы. ⎯Ты его создал? – С остатками уставшей ожесточенности спросил Феликс. Сэм отряхнул снег с головы, несколько мгновений поразминал пальцы, потер уши и начал прибирать осколки и почерневшие от сажи емкости обратно в худую ткань – Феликс выжидающе наблюдал. ⎯Иди за мной. – Сэм взял лопату и, волоча остатки сумы, побрел в глубь территории – Феликс последовал молча. Не роняя ни слова, парни шли несколько отметин свечи. За это время снег перестал, оголяя пестреющее зарево. Нервы обоих, подобные струнам, затрещали, стоило парням остановиться у самого края кладбища. Сэм бросил суму и лопату рядом с одной из могил, опустился на землю и наполовину утонул в ней, краснеющей рукой стряхивая с чего -то снег. Едва перебирая пальцами, он зацепился за край крышки и раскрыл простенький, не закопанный гроб. Пред миром предстало уже даже не гниющее тело – зловонный запах плоти больно ударил по носам. Поморьщившись, Сэм поравнялся с Феликсом. – Это он. Учитель. – Феликс округлил глаза и открыл рот, силясь что-то сказать, но этот его потуг тут же был пресечен: – Замолчи! – Сэм завопил с такой силой, что птицы, нежившиеся неподалеку, встрепенулись и в испуге ретировались. Парень шумно выдохнул, пуская струю пара и продолжил: – Я его ненавидел. Ненавидел и восхищался. Ненавидел и восхищался алхимией – он ей меня научил. Он был сумасшедшим: ненавидел людей и учил меня любить их. Я его любил. – Сэм обернулся к Феликсу лицом и окинул рукой открывавшийся простор захоронений. – Десятки людей. Или сотни. Он над всеми потрудился. Он по-настоящему был выжившим из ума! Он ненавидел людей и хотел вечно жить среди них. Он искал философский камень – делал его сначала из травы и сока, потом из земли и воды, а потом взялся за плоть и кровь. Когда я все понял стало поздно: он понял все раньше – начал брать кровь не мертвеца. Я так любил его и так сильно хотел убить… Но не успел: его добил один из его экспериментов. Я нашел его после, прямо здесь, такого тихого, будто спящего. Мне было так его жаль, и я так ненавидел себя за это, – приглушенно шмыгнув, Сэм отвернулся. – Он был чужеземцем, принес алхимию из родных краев. Все сначала радовались, после пошли слухи. А я им до последнего не верил… – Парень ногой пнул суму прямо в гроб, вновь потянулся к крышке и звучно ее захлопнул. Вновь поднялся, подхватил лопату и начал закапывать яму землей вперемешку со снегом. Закончив, он оперся на рукоять лопаты и прикрыл глаза. – Я ненавидел его, его алхимию, алхимию, которая украла у меня шанс прикончить его самостоятельно. Я пытался закончить философский камень, который он создавал, чтобы воскресить его и убить снова. Но я – не он. Вскоре я забросил это дело. Я каждую ночь ждал, когда он вернется. Сам, как сам и умер. Я пытаясь найти причину, только свою и для себя одного. – Сэм с еле-еле слышным кристальным хрустом раскрыл примерзшие друг к другу веки. – Но причины не было. Эта могила, – он сверлил полотно из грязи со льдом перед собой, – была первой, первой во всем кладбище, ее выкопал учитель. Моя могила должна была стать последней – как и он я выкопал для себя ее сам… Что алхимия забрала у тебя? – Феликс был полупрозрачен, чист как стекло. ⎯Дом. Алхимики убили и отняли все, что было. Нас осталось немного, и мы разбрелись кто куда. ⎯И куда забрел ты? ⎯В разбой. То тут, то там. Там приютили, обучили, предали, продали, и я сбежал – не интересно. – Сэм положил лопату, упал не снежное покрывало и вновь закрыл глаза, приклеив предплечье ко лбу. ⎯В тебе едва был дух. – Феликс присел рядом, закинув руку на возвышающееся колено. ⎯Наживы стало мало – кого как не чужого выбросить первым? Я всегда был чужим, для них для всех, – тоскливо выжал из себя парень. – Я чудна́я зверушка: меня напользуют, налюбуются – и нет во мне никакой ценности. ⎯Что значит «Хван»? – Феликс лег собеседнику на ноги, смотрясь в небо – оно стало совсем чистым. ⎯Лекарство. – Сэм приподнялся. Он зачерпнул немного снега и начал растирать им щеки и лоб лежавшего на его ногах, стирая остатки сажи – снег был теплее кожи обоих. ⎯Как тебя зовут? По-настоящему? ⎯Енбок. ⎯Красивое имя. Тебе подходит. Не потому что ты другой, не потому что приятный глазу – оно звучит как ты: звучит сильно, чисто, по-настоящему и правильно. – Сэм как завороженный смотрел на чужое лицо: оно сливалось со снегом и так сильно отличалось от его собственного. У Феликса были острый подбородок, аккуратный маленький нос, его лицо за многочисленными свежими ранами было усыпано кучей мелких шрамов. Сэм запрокинул голову, издав легкий кашель, разглядел маленькую, но такую яркую Луну и принял решение: алхимия отняла у него достаточно, чтобы наконец хоть что-то дать – так ведь работает равноценный обмен, да? ⎯Енбок, – парень с непривычки задержал дыхание: его слишком давно никто не звал этим именем, – Как будет «причина» на твоем языке? ⎯Ли. ⎯Ли Енбок, будешь ли ты моей причиной? Останешься ли ты со мной? ⎯Я вор, мне будет тяжело это перебороть. Из меня плохой землерой: я даже убил несколько твоих растений. Я убивал, я убивал не только растения. Ты все еще хочешь, чтобы такой, как я, был твоей причиной? ⎯Мне другая не нужна, – Сэм тепло улыбнулся. ⎯Хорошо, – Феликс поднялся, поравнявшись с собеседником. – Я буду твоей причиной, Хван Хенджин. ⎯Хенджин? ⎯«Хен» значит «Четверть Луны», «Джин» – «Копоть». В этом имени есть мы оба. ⎯Мне нравится, – Сэм встал на ноги – снег под тяжестью захрустел. – Идем. ⎯Куда? ⎯Домой, – как тогда, у пустых могил, в которых парни похоронили ночь и дождь, по спине Енбока вновь поползла заразительная щекотка. ⎯У меня нет родины, но есть дом… – со сладостью на губах произнес себе под нос парень. Следую за Хенджином, он в моменте затормозил, вытянул из единственного сапога нож, столько лет каторжно царапающий его ногу, и выбросил куда-то за спину. ⎯Думал, он был важен для тебя. ⎯Его когда-то мне дали те, кто меня продал. Мне он больше не нужен – у меня есть моя копоть и даже целая четверть Луны – да я богат! – Сэм захохотал. ⎯Кстати, все спросить хотел, что случилось с твоей обувью? ⎯Не поверишь, я… Ночь шелестела, мелодично пела и сияла. Теперь Хенджин не просто роет землю, у него есть Причина. Теперь Феликсу не нужна копоть на лице, чтобы скрываться, чтобы жить – он самый настоящий живет по-настоящему с ней, копотью, настоящей, живой. И целой четвертью Луны.