Русалка в аквариуме

Кашель, скрип связок и вымученный штробас; всплеск воды от погружения воду. Пузыри, хлюпанье и жадные вдохи. По-новой. Кашель, скрип связок и вымученный штробас — этой петле нет конца, а за, как кажется, часы страданий и мучений проходят лишь секунды. — Пожалуйста, — практически писком вновь умоляет Джисон, сдерживая крик ладонью. Глаза вновь на мокром месте. Посреди ночи он опять был разбужен чужим стремлением утопиться или показать миру свои внутренности. Жёлтая лампочка в ванной, окружённая молью, тускло освещала комнату. Влажный воздух был каким-то спертым, отдавал гнилью. И было тихо. До жути тихо. Лишь редкие капли стекали с прядей Минхо, ударяясь о холодный, залитый водой кафель, издавая острые звуки, раздражающие слух. — Хватит, — Джисон стек по стене, до покраснения тря щеки, теребя глаза. — Я хочу вернуться, — хриплым голосом ответил Минхо — что ж, последнее слово он произнес почти неделю назад, но даже тогда это была не самостоятельная речь, а зеркальное словам Джисона "хватит", так что это было уже чем-то новым. Несмотря на мокрую голову, мокрый ворот растянутой футболки и руки, по плечи вымоченные в смеси из воды и желчи, несмотря на слюни на подбородке и слезы на щеках, губы Минхо были до ужаса сухими — их украшали трещины, плачущие кровавым бисером. Таким же кровавым, какими были и глаза Минхо, раздраженные водой и грязными руками. — Куда, глупый, куда? — повторял себе под нос Джисон, заранее зная: ответ не последует. Он нежно окутал плечи Минхо, отринув брезгливость, — с родным человеком не бывает чужого, не бывает отвращающего, не бывает неправильного, — и, роняя слезы тому на плечи, вытащил из слива затычку, открыл кран и стал умывать лицо своему родному, с которым нет чужого, с которым нет неправильного; с которым в горе и в радости, в болезни и в здравии. Минхо такой почти месяц, и в этом виноват Джисон. Месяц назад парни решили разнообразить свои встречи и исследовать заброшенный пригород: в море неподалеку они видели романтику и хотели стать первооткрывателями загадочного берега, о котором все всё знали, но при этом никто никогда его не видел и никогда там не был. Берег, к удивлению парней, был очень рваным, обрывистым. Слишком обрывистым. И скользким. Джисон веселился, бесился — Минхо, как обычно, улыбался, глядя на своего парня, мягко щурил глаза и пытался угомонить свой бесноватый комок счастья; Джисон бегал, прыгал, провоцировал — Минхо старался совладать с беспокойством и периодически порывался подхватить или поймать Джисона; Джисон поскользнулся и начал падать с обломком своей опоры — куском скалы, но котором он, смеясь и роняя слезы радости, пытался танцевать — Минхо ринулся за ним, вытянув парня за руку на устойчивый участок обрыва, полетев навстречу бьющимся о скалу волнам вместо Джисона. Тот стал таким белым в тот момент, точно пена, разлетающаяся от воды где-то у подножия — туда Джисон и ринулся с одной единственной мыслью: "Минхо в порядке. Должен быть в порядке". А Минхо? Его выбили волны, — приземлился он, видимо, удачно, ничего не повредив, поставив себе, разве что, пару синяков, — и теперь он мирно сопел на песке и камушках, образующих небольшой островок, кусочек пляжа — низкий спуск в воду, вымощенный на вид кем-то намеренно. И больше Минхо не улыбался. Не улыбался так, как делал это обычно: мягко, с трепетом во взгляде и с воздушной заботой, похожей на сладкую вату, облака и пуховое одеяло. Он стал тих, перестал есть и говорить, стал холоден — стал подобен воде. И теперь только ее и пил. Теперь Минхо переехал к Джисону: так тому было удобнее заботиться о Ли. Раньше парни жили раздельно, у них была своя идея на этот счёт, своя философия: они не хотели растворяться друг в друге, — оба очень рисковали, — хотели на контрасте с одиночеством сделать свое время более ярким, более запоминающимся. И как можно более долгожданным, чтобы после встреч друг с другом разжигаться только больше, гореть как можно дольше. Но теперь все было по-другому. Все, кроме Джисона. Теперь по ночам Минхо просыпался, в бреду шел в ванну, наполнял ее и топил себя. А потом в каком-то предсмертном порыве пытался себя откачать, будто в нем все ещё что-то оживлённо билось за жизнь. Что-то под слоями пелены, застилавшей разум, мутнящей взгляд. Джисон обтер Минхо, уложил его в кровать, прибрался в ванной; вскипятил воду, отрыл детский плед и лег рядом с Хо — он был до ужаса холодным, леденящим взглядом смотрел в потолок, еле-еле дышал через рот, будто у него был заложен нос. Глаза всё ещё были красными, но теперь казались ещё и сухими. Такими же сухими, как и губы. Джисон попытался напоить Минхо горячей водой — тот начинал задыхаться, отвергая чужую помощь. Парень как-то попытался напоить его, используя свой рот и давление воздуха, но в тот момент из Минхо будто стала утекать жизнь. Так же быстро, как утекала вода. Больше Джисон так не рисковал. Он коалой обвил Минхо, пытаясь его отогреть, роняя горячие слезы тому на щеки — они мгновенно впитывались в пересушенную кожу, оставляя после себя еле заметные соленые разводы. Джисон никогда столько не плакал. Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, таким бессильным, таким уставшим. Минхо сильно потерял в весе. В мире живых его удерживала невиданная сила, странное стремление, из-за которого парень так отчаянно каждую ночь пытался себя утопить – «вернуться» куда-то. Джисон так и не понял куда. Днями Минхо спал. Не в силах больше терпеть и бояться, Джисон вызвал на дом врача – его лицо надо было видеть. Но Джисон не видел: перед ним всегда был только Ли, сколько он себя помнил. Все самые теплые, радостные и немного грустные, яркие, как искры из-под болгарки, и тихие, как легкий летний ветер, были связаны только с ним. Теперь и боль в памяти парня всецело была сопряжена только с Ли. Врач что-то усиленно пытался донести до Джисона, но после слов «еле живой» и «может умереть» парень перестал что-либо слышать. А может он просто не хотел его слушать. В его ушах поселился шум: статичный, похожий на звук телевизора, потерявшего сигнал, он перемешивался со звуками, как обычно можно услышать, прислонив к уху дар моря, выловленные и привезенный кем-нибудь в подарок. И все одно: Минхо топиться, Джисон давиться слезами. Настал день, когда Ли не смог поднять и руки – капельницы больше не давали никакого эффекта. Он дышал еле-еле, его веки, скрывавшие красноту и сухость глаз, представляли собой распухшие алеющие куски породы. Парень пытался что-то шипеть, но его звукоподражание едва было похоже на человеческую речь – Джисону и не нужно было разбирать, он давно выучил весь репертуар. Парень больше так не мог: не мог смотреть на самое дорогое в своей жизни, зная, что вот-вот его лишиться, не мог больше дышать сыростью и горечью, не мог выносить бури в собственной голове. Он взял Тигрицу, - так Минхо звал свой подержанный автомобиль, купленный с первыми же накоплениями, - и поехал к морю. Полчаса по пустым дорогам, и вот он вновь дышал морским воздухом. Ревевшее зарево куталось в сырой горизонт с дичайшим рвением – вечера стали до дрожи холодны. Парень спустился к водной глади, сел на извращенное подобие берега и зарыдал. Так горько, что захотелось блевать. Но Джисон больше не мог смотреть на рвоту: от ее вида мутило еще больше, хотелось кричать сильнее. Раздался всплеск. Он заставил парня вздрогнуть, перейти в воплях на шепот. И Джисон услышал его голос: своего самого родного, самого любимого. Не такой, каким он был последний месяц, а чистый, яркий, открытый, адресованный прямо парню, а не в пустоту. Хан вскочил, начал оглядываться, вертеть головой так и этак, даже подался к пенящейся соли перед собой, намочив ноги, но голос стих. Джисон отчаянно пытался вновь услышать взволновавший его голос, хотя уже и не был уверен, звучал ли он вообще. Сработал будильник – парень полетел к машине. Он миновал километры с такой скоростью, будто у него в багажнике был труп, а на хвост наступала полиция. Стянув кеды и промокшие насквозь носки, парень отбросил их куда-то в сторону и полетел к кровати Минхо. Он был таким тихим, что у Джисона все органы, все мысли и вся душа стремглав полетели куда-то под подпол. Он навис над телом перед собой, обвил мокрыми руками лицо Ли и прижался собственным лбом ко лбу парня: он был еще холоднее, чем раньше. Капля, поползшая с пальцев Хана по щеке Минхо, впиталась в чужую кожу с такой быстротой, что Джисон в испуге отринул. Минхо открыл глаза и с кровожадностью вцепился в чужие руки. — Ты был там, — Ли грубо хрипел, точно боролся за жизнь, точно лишь здесь и сейчас мог ее отвоевать. Его голос лишь издали напоминал его самого. — Ты был там! Верни, верни, верни! — Минхо, — мешая полудохлую радость с тревогой, Джисон широко раскрыл глаза. — Верни! Верни! Верни меня! Парень прожигал взглядом, силясь чуть ли не убить. Джисон вскочил, окутал тело Минхо во все одеяла и простыни под рукой и поднял его с такой легкостью, под тот ничего не весил – не так уж это было далеко от правды. Он посадил Ли на задние сидения и помчался туда, откуда недавно сбежал. Он не был уверен, поступает ли правильно, не сошел ли он с ума, но решительно гнал в сторону моря. Едва он заглушил мотор, послышались скрип открывшейся двери и глухой удар тела об землю: Минхо начал ползти к береговой линии. Джисон быстро нашелся, подхватил его и понес к воде. Ли опустил руку в морскую воду и на глазах она ожила: кажется, заросли все сухие трещинки, кожа посветлела, а подушечки пальцев стали походить на колеблющуюся водную гладь. Джисон смотрел на творящееся у него перед глазами с таким испугом и вожделением, будто ребенок на американские горки. Чем дальше Минхо заходил в воду, тем дальше отплывали от его тела ткани. На секунду его голова скрылась под соленой толщей, но тут же вынырнула, подняв яркие брызги, похожие на салют. Он снова был собой: чистый, теплый, притягательный, живее живых на вид. Море скрывало его тело от середины торса до самых пяток. С минуту парень смотрел на горизонт, растворенный в необъятном водоеме. Его мокрая кожа блестела, напоминая разбитое стекло. Минхо обернулся и протянул Джисону руку – отросшие ногти казались острыми на вид. Хан сорвался с места, стал раздвигать перед собой плотную водную преграду. Каждый новый шаг давался ему все труднее, но он не переставал идти, бесконечно повторяя себе под нос, точно сумасшедший, сладкое на вкус имя. Он сжал родную руку, протянутую специально для него, и, почувствовал тепло другого тела, радостно закричал, повиснув у Ли на шее. В своем порыве он не заметил, как с макушки до пят оказался под водой. Борясь с жжением от соленой воды, дразнившей сетчатку, парень посмотрел на умиротворенное лицо Минхо. Тот собственными руками прикрыл парню веки, – вокруг и без того уже было темно вырви глаз, – и нежно поцеловал в лоб. «Все будет хорошо, теперь мы всегда будем вместе», – было последним, что услышал Джисон – улыбка застыла на его лице. Море благодарно встретило рассвет. Тигрица больше не рычала, хоть мотор ее так никто и не загасил. Умиротворенную тишину нарушали редкие крики голодных птиц. Простыни и одеяла за ночь выбило на берег. Ткань градиентом переходило в воду через гущи соленой пены.