Беглец

Ангела Смерти достойны только души, достигшие высшего уровня святости — нефеш.

      В этом году первичный молодой снег улегся мертвецки бледными хлопьями пепла. Кольцами-цепями душит жар под венами, и захрустели равнодушно обледеневшие колосья. Обескровленным молчанием застывшей земли, что трескалась под сапогами. А они шли-шли... Не поднимая пыли.       И ничего нет внутри, как и в желудке у Смерти. Пришёл голодный октябрь.       — Состояние стабилизировалось, и, пусть и ранение серьезное, у Вас есть все шансы выйти отсюда через пару недель, — «меня спросят: неужто я ненавижу Бога? Я отвечу: не могу сказать точно, ибо я ненавижу по факту то, чего нет. Разве так можно?». Невообразимо лёгкие женские пальцы плетут свой бинт, старательно, как паучьи лапки. Его же пальцы — стертые в кровь и посыпанные графитом, который растерся пыльной мазней и крошками по бумаге, жгучие, почти сожженные и крепкие — застыли, и его поджарые крупные руки стали похожи на медный монолит. Молодое девичье дыхание совсем незаметно под траурной простыней, но он чует её дыхание.       Почти сразу вылетели назревшие слова из головы, и перепачканные графитом пальцы ведомо шевельнулись. Дальше?... «Но я ненавижу оправдания того, чего нету.»       Однако... Смерть все же существует. У неё холодные глаза цвета резака и руки мясника. Выйдя под началом Божьим, Она сбежала из Эдема по ещё тёплым следам изгнанников.       У милосердия кровь пахнет не так, как на войне. Нету паленой травы и сосущей слякоти, она не пахнет — или же, вернее, разит — мертвым мясом. Медицинский спирт съедает мозг до первых мигреней, его принуждают просыпаться и дышать-дышать-дышать — не надышится. Страшная вспышка разорвет землю на части, и повалятся тела, смешиваясь в один зловонный нектар настоящей зловонной крови, пота, грязи и страха, и лишь только потом разбавляют спиртом. Кровью и пóтом пахнет постель, но это другой запах, запах больничной койки и обмоченных одеял. Порох... Чудится свежий порох, и вены пульсируют на шее, жарит до щипания. И кровь, собственная живая кровь, гонит сердце в пятки. «Боже, Святая Дева... Избавь от мучений и подари вторую жизнь»...       Их жизни забирали, молодых и проворных, но его, куда более зрелого, лишь боком задела шальная пуля, коснулся нечаянно снаряд. Возможно, Смерти просто нравится собирать свежий урожай... Однако ему просто хотелось прихлопнуть нерасторопную мошкару. Ничто не отделимо от теплой взлохмоченной почвы, ведь почти всё на ней черно и посеяно жатвы, всё однородно... Кроме неё, что таяла в его руках, растекшись девственным алым вином, благородным, нетронутым скверными губами. Сокровенен и сочен плод, с которого льется клейкая яблочная патока, а он её слизывает, ощущая под разгоряченным языком крупную животную дрожь. Дергается, как мышка меж кошачьих лап, и первый нежный поцелуй обжигает целомудренно белую шею.       Он голоден. Слишком устал и ему нужна сладкая дрожь. И женские поцелуи, которые осыпятся на его ключицы и ниже по груди. Нет... Он сам. Он опробует её мягкую плоть. «Человек не животное... Но все мы животные, потому что живём потребностями. Религия — способ привнести в жизнь высокий смысл, однако смысл наш — выжить.» Жизнь остывала в его руках, когда ветер сжигал фитиль у свечи, и тело оставалось телом, куда зарылись плотоядные опарыши. Туманный рассвет, бордовые штаны. Больше двух слов теперь нельзя связать.       Ноябрь мерзлый и все еще впроголодь.       — «Спрячь всë в погреб, а лучше сожги. И хату брось. Тебя, набожную, новая власть сживëт со свету,» — он никогда не был сыном, благодарным матери за своë спасение души из голодного небытия, куда его свели вечные муки за вечные грехи. Его обратно туда вернëт гадкое и младенчески наивное неверие, но он сейчас платит тем же спасением, для него — физическим, для неë — духовным. Темный век для их поросли на чужом чернозëмье почти окончен, Смерть от Государевых рук толкнула их на кровь, красную, багровую, как заря над новой столицей победившей справедливости. Но его мать плачет — бумага в некоторых местах буграми неровная, с комьями, держишь это письмо в руках, как затасканный сопливый платок. Плачет от страшно жалкой судьбы, когда она осталась там, у темного, жемчужного в зените моря, осталась около молчаливого сгоревшего куста, оставленная единственным сыном, который сбежал и кинулся в грязные траншеи, где наиболее вдыхаем запах смерти, запах еë вони, по которому сходил с ума.       ... Ведь настоящей его кормилицей была даже не престарелая оробевшая мать, а только мученическая кровь, только Смерть его кормила, пока он целовал горячие следы. Скверна, что мухами облепляла мясо, имевшее человеческий облик, окружала и кружилась, застилала небо своей зернистой тьмой. Вся безобразность есть настоящая ода только одному Бессмертному, несокрушимому и даже не в белых одеждах.       «Я — Бог своей жизни, и если захочу, то и для других я стану Богом.»       Лети, сказочный белый мотылëк, да крылья береги. На улице изморозь, холод будет кусать тебя за очаровательные бледные пятки, которые ты оголила. Только золотое слово согревает твою молодую водянистую кровь, потому что дающее жизнь всегда отдаëтся мягким сердечным теплом. Сохрани свой греющий очаг, обними огонь его, когда подует ноябрьский ветер. Не дай Смерти обнять тебя. Мужским рукам обнять тебя.       Молись кротко... И твоя неминуемая смерть будет иметь смысл. Но ему не нужно еë вечное. Нужно лишь то тепло, которое так манит своим пряным ароматом средь гнилого мяса, подковывая голод в тяжелую, кроваво жестокую зиму, сбросившую с многоликого людского рода маски, пока стоявшая вонь съедает остатки сладострастия и священной мольбы.       Последние беспомощные слова уронили первые слезы, наполняясь животным страхом. Стало холодно, когда она пустила ветер в свою душу. Когда туда зашла Смерть.       Поймай наглеца. Догони беглеца.