реквием по Жанне д’Арк

Камуналка на Васильевском острове (18-линия). 12 сентября; 19:56. Виолетта сидела у окна, спиной опираясь о холодную деревянную раму. Окно было старое, когда-то белая краска облупилась, оставляя после себя шероховатые разводы на дереве. Щель в нижней части стекла заклеена пожелтевшей изолентой, но сквозняк всё равно пробирался внутрь — ледяной воздух будто нарочно просачивался через крошечные трещины, оставляя влажный налёт на подоконнике.   За окном раскинулся привычный вид: узкий двор-колодец, который даже днём был погружён в полумрак. Высокие, облупившиеся стены дома напротив были покрыты чёрными потёками от дождей, между этажами тянулись спутанные провода, а с балкона второго этажа кто-то спустил верёвку с прищепками, но забыл снять бельё — теперь оно висело мокрым тряпьём, бесформенным и серым, сливаясь с фоном.   Небо над двором затянуто низкими облаками, безликими и глухими, как будто город оказался заперт в стеклянном куполе, за которым нет ничего — ни солнца, ни звёзд. Только желтоватый свет фонарей, мерцающий в каплях дождя.   Где-то внизу, во дворе, хлопнула дверь, затем раздался резкий смех — пьяный, хриплый, будто вырванный из другой реальности. Кто-то прошаркал по лужам, и через секунду хлопнула другая дверь, ведущая в соседний подъезд. Всё стихло.   Вдалеке, за узкой прорезью между домами, едва различимо мелькали фары машин, проносящихся по главной улице. Они напоминали огоньки в сером потоке — движение, которому не суждено попасть в этот двор. Здесь всегда казалось, что время застряло, что жизнь за пределами этих стен идёт по-другому, а здесь лишь тусклый отголосок, тень от настоящего мира.   В комнате было не намного лучше. Сырой воздух, пропахший пылью и дешевым табаком, тяжелые тени от единственной лампочки, которая горела в коридоре. Стены с потемневшими обоями, на которых когда-то был узор — теперь он почти исчез, оставляя только неровные пятна.   Виолетта скользнула взглядом по столу. Набор привычных вещей: недопитая кружка растворимого кофе, коробок спичек, измятые сигареты, пара скомканных купюр. Она провела пальцами по подоконнику — тонкий слой пыли остался на коже.   Девушка смотрела на двор. В какой-то момент мысль проскользнула прежде, чем та смогла её подавить: а что, если выйти сейчас? Просто спуститься вниз, вдохнуть этот влажный, тяжёлый воздух, пройтись по тёмным улицам, смешаться с теми, кто привык не смотреть друг другу в глаза.   Но она осталась сидеть.   Как всегда. *** «Золотой треугольник» , 12 сентября; 17:03.   Даша провела тонкую кисточку по ресницам, плавным движением подчёркивая линию взгляда. В зеркале отражалась привычная картина: совершенные черты лица, аккуратно уложенные волосы, идеальный макияж, который создавал эффект естественной красоты. Ни одного лишнего мазка, ни одной ошибки.   Она отложила тушь, провела кончиками пальцев по скуле, проверяя текстуру кожи, и чуть отстранилась, разглядывая себя. Готово. Из-за приоткрытой двери доносились голоса — глухой бархатный тембр отца, лёгкая плавность матери, ровный, учтивый голос Юлия. Они обсуждали какие-то детали завтрашнего мероприятия, один из благотворительных вечеров, организуемых их кругом. Даша слышала отдельные слова, но смысл не улавливала — её мысли не касались разговора, как вода, стекающая по гладкому стеклу. В Питере сегодня особенно дождливо. Она медленно поднялась, поправила тонкий браслет на запястье и вышла в гостиную.   Комната утопала в мяглом тёплом свете. Люстра, хрустальные блики на тонком стекле бокалов, элегантные кресла с атласной обивкой, где сидели гости — всё напоминало картину из старых фильмов, где у каждого персонажа была своя роль, и никто не выходил за её рамки.   — Даша, дорогая, — мать посмотрела на неё с лёгкой улыбкой, как будто проверяя, всё ли на месте.   — Извините за ожидание, — её голос был ровным, идеально вежливым.   Девушка скользнула взглядом по сидящим за столом. Отец, неизменно спокойный, сдержанный, с лёгкой тенью снисходительного интереса в глазах. Мать, всегда безупречная, выверенная, с едва заметной ноткой контроля в каждом движении. Жених, сидящий напротив — светловолосый, в идеально сидящем костюме, с уверенной улыбкой человека, который знает, что его место в этом мире никогда не поколеблется.   Даша заняла своё место рядом с ним, ощутив, как его ладонь легко коснулась её руки.   — Мы как раз обсуждали завтрашний вечер, — пояснил он, слегка наклоняясь к ней. — Тебе уже передали программу?   — Да, — она кивнула. — Я её изучила. Всё… идеально организовано.   — Как и должно быть, — его улыбка была одобрительной, почти ласковой.   Разговор продолжился. Говорили о партнёрах по проекту, о новых меценатах, о необходимости правильно распределять фонды.   — Это прекрасная инициатива, — вставила мать, поднося бокал к губам. — Такие мероприятия напоминают нам, что наша роль не только в сохранении традиций, но и в том, чтобы вести за собой.   Даша едва заметно сжала пальцы на столешнице.   Вести за собой. Эта фраза звучала в её жизни так часто, что превратилась в что-то вроде мантры. Они — люди, которым позволено чувствовать. Они должны направлять, вдохновлять, нести красоту и гармонию.   Только почему её собственный мир казался ей таким безжизненным?   — Даша?   Она подняла глаза.   — Ты не ответила, — с лёгким интересом сказал Юлий. — Как ты думаешь, стоит ли ужесточить систему отбора на стажировку? Нам нужны только те, кто действительно способен работать на благо общества.   — Думаю… да, — она выпрямилась, на автомате подбирая слова. — Это важно. Важнее, чем когда-либо.   Его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного, но он ничего не сказал, просто кивнул.   Девушка взяла бокал и сделала маленький глоток, ощущая вкус дорогого вина — безупречный, но почему-то отстранённый, как всё в этом мире. Она улыбнулась, как и полагалось, но где-то внутри снова почувствовала знакомый холодок.   Как будто она играет чужую роль. 21:30. Когда последний гость покинул дом и дверь тихо закрылась, Даша осталась одна. В квартире, наполненной блеклым золотым светом, стояла тишина. Она могла слышать только тихий стук собственного сердца, как если бы с каждым ударом его пульса раздавались зловещие эхо в пустой комнате. Она стояла у дверного проема, смотря на всё это — на знакомый, безупречно отточенный мир. Гладкие линии мебели, продуманный порядок в каждой детали интерьера, этот привычный уют, который всегда казался ей не просто комфортом, а неким кодом, по которому живут все здесь. Всё на своем месте — в этой гостиной с высокими потолками, этими коврами, которые никто не трогает, и бесконечными картинами с идеальными сюжетами. Вроде бы ничего не изменилось. Но что-то щемило в груди. Тоска неясная, но реальная. Даша сделала шаг в коридор, где стены были покрыты дорогими обоями, идеально совпадающими по цвету с мраморными плитами на полу. Шагнула в привычную обстановку — мягкие кресла, изысканные стеклянные вазы, светлые зеркала в позолоченных рамах. Всё было идеально, не требовало ни малейшего изменения. Всё — как должно быть. Она прошла мимо комнаты, где до недавнего времени шумели голоса — ее родителей, знакомых, людей, которые её окружали, а теперь, оставшись в пустоте, ощущала, как все эти шаги, разговоры и взгляды становились приглушёнными, как размытые звуки в далеком прошлом. Как хорошо было бы снова раствориться в этом. Прожить эту жизнь без вопросов. Просто следовать, как всегда. Вот она, её роль. Девушка, выросшая в семье, в которую никто не осмелится войти без приглашения, девушка, в скором времени жена, будущая мать, идеальная хозяйка, — она зналa своё место. И она была хороша в этом. Но, незадолго до двадцатидвухлетия, появилось это чувство. Оно не отпускало.  Она прошла в свою спальню, снимая излишне лёгкое белоснежное платье, кладя его на кровать. Почему-то в этот момент ткань была тяжёлой, как нечто чуждое. Как нечто, что не должно быть с ней, даже если все вокруг говорили ей, что так должно быть. Зачем? Почему я так живу? Почему все здесь так живут? Вопрос возник неожиданно, как вспышка молнии в ясном небе. Он был настолько простым и лишённым смыслов, что вдруг стало страшно, что она задаёт его себе.  Посмотрела на своё отражение в большом зеркале, на котором едва заметно проявился тусклый отблеск её фигуры. Даша. Та самая, с чёткими чертами, с идеальными пропорциями, с большими светлыми глазами, полными уверенности. Она была частью всего этого — частью того мира, что был так тщательно выстроен для неё. И ей казалось, что не может быть другого пути. Это был её мир, в котором каждый шаг был заранее определён, каждая встреча имела смысл, каждая деталь была важна. Но теперь, стоя перед зеркалом, она не ощущала себя его частью. Её глаза, которые всегда смотрели с уверенностью, теперь искали ответ, которого не было в отражении. Девушка сжала пальцы на обрамлении зеркала, и его холод наполнил её руки. Она ощущала, как её тело стало чужим, как если бы каждый жест, каждое движение — это был ритуал, который нужно было выполнить, но в нем не было смысла. Зачем я должна быть такой? Почему я не могу быть другой? Вопрос не выходил из головы. В её жизни было столько идеалов — жизней успешных людей, её собственных матери, братьев, даже друзей. Их жизни казались идеальными и чистыми. Почему же она не могла чувствовать себя счастливой? Почему этот мир теперь её сковывал? Почему в нём не было места для её собственных эмоций, мыслей, желаний? Её мысли прыгали из одного состояния в другое. Даша боялась всего этого. Боялась, что с ней что-то не так, что она не справляется, что всё, чему ее учили, не работает. Она подошла к окну и посмотрела на город, окутанный туманом, как будто сама Петербургская ночь ощущала её состояние, её растерянность, её боль от того, что всё идет не по плану. Откуда-то издалека донёсся звук шагов — далёкий, глухой. Возможно, это был кто-то, кто тоже жил в её мире, но Даша ощущала отдалённость. Петербург, с его непоколебимой стойкостью, был чужим, отрешённым. Что если я изменюсь? Что если я начну думать по-другому? Снова вопрос, мучивший её вровень с другими, и она, ощущая себя как никогда маленькой и беззащитной, прошла в угол комнаты, закрыв лицо руками, как если бы пытаясь остановить мысли, которые крутятся, накатывают на неё. Но мысли продолжали обрушиваться, как бесконечный поток. И чем больше Даша пыталась их остановить, тем сильнее ощущала, что этот момент не прекратится. 23:35. Два часа. Прошло два часа, а Даша продолжала сидеть в тени своей спальни, ощущая на себе каждую секунду. Запутанные мысли всё время крутились в голове, создавая пыльный вихрь, который не давал ей покоя. Она не знала, что делать, но именно это ощущение задержало её. Тишина в квартире была не просто тишиной, она была вязкой, невыносимо плотной, как паутина, в которой она всё больше запутывалась. В какой-то момент её жизнь стала тем самым бесконечным зеркалом, отражающим её растерянность, а теперь и ужасающую потребность избавиться от этого напряжения. Минута..две…Острая боль в висках пульсировала с невыносимой мощностью. Три..пять..Пронзительный импульс вырвался наружу, и с этим порывом она не могла больше оставаться в этих стенах.  Её сердце билось как безумное. Девушка взглянула на своё отражение в зеркале и снова не узнала себя. Она больше не могла быть такой. Слишком долго ждала, чтобы вырваться. Это было не просто желание — это было настоящее чувство, полное страха, беспокойства и отчаяния, смешанных с каким-то неосознанным, необъяснимым порывом. Она не хотела оставаться здесь, в этом привычном, но чуждом доме, в этом мире, который теперь вызывал у неё только странные, неизведанные прежде, ощущения. Боль и отчуждённость.  Она не думала о последствиях. Это было не важно. Она встала, как если бы её ноги сами не слушались её. Подошла к шкафу, резко открыв его дверь, и взяла с полки одно из пальто, самое простое, самое незначительное. Она не чувствовала нужды в изысканном. Все, чего хотелось — просто выбежать. Даже если это было рискованно, даже если она могла оказаться в опасности. Даша схватила сумочку, просто чтобы что-то взять с собой, и поспешно направилась к двери. Ветер, который проникал в дом из-за слегка приоткрытого окна, казался ей чем-то живым, будто он уже чувствовал её порыв, готовый поддержать. Она быстрым шагом двинулась в сторону выхода.  Когда девушка открыла дверь и ступила в темный холл, в её грудной клетке, как если бы её сердце прокололи иглой, ощущение замкнутого пространства вернулось с новой силой. Мрак. Но теперь этот мрак казался другим, он был не столько страшным, сколько притягивающим. Всё вокруг замерло, в этой пугающей тишине был слышен только отскок ее каблуков при каждом резком шаге. Даша не знала, что именно она ищет, но это было как потребность в воздухе — потребность в свободе, пусть даже если на мгновение. Она прошла мимо охранников у входа в здание, их взгляды, прилипшие некогда к часам, не смогли не остановиться на её фигуре. Она ощущала их удивление, но не обратила внимания. Впрочем, противоречить ей ни у кого не хватило бы смелости. В её мире всегда было опасно покидать дом после одиннадцати, потому что для людей её Ницше это было не только странно, но и небезопасно. Ночной Петербург — это мир для людей, которые живут в тени, для людей, не имеющих в своих руках власть, но представляющих угрозу обществу. Их сознание лишены всякого рода чувств, что делало их неуправляемыми в своих решениях, в своих действиях. С самого детства, начиная с перых дней за партой, Дашу и других детей её возраста учили относиться к этому с предельной осторожностью. Мать и отец взяли на себя ответственность ввести её в курс дела незадолго раньше. Всю осознанную жизнь девушка питалась чувством страха. Но не сегодня. Не сейчас.  Она остановилась у парадного входа, чувствуя, как холодный ночной воздух ударил в лицо, и её лёгкие наполнились им с жадностью, как если бы она только сейчас начала дышать. Это было странное ощущение, почти болезненное — её тело, наконец, ощутило свободу, которую она так давно искала. Но было что-то ещё, чувство, что её действия противоречат всему, от чего её оберегали, всему, что её окружает. Мать была бы в, неприсущий её вечно сдержанной натуре, ярости. Даша усмехнулась, представляя как приторная, идеально отточенная с годами улыбка сползает с её лица.  На улице было темно, лишь кое-где яркие огни фонарей отражались в влажных лужах. Она затянула пальто крепче, пытаясь скрыться от холода и от тех взглядов, которые могла почувствовать за собой. В её ушах всё громче звучал её быстрый, сумбурный шаг. Она чувствовала, как её сердце бьётся не в ритм с этим местом. И теперь, шаг за шагом, она всё более отдалялась от того, что ей было привычно. Но этот шаг был необходим. Ничего не будет прежним. И этот порыв — это не просто бегство. Это был крик, который она не могла больше подавить. Её взгляд упал на знакомую улицу, которую она видела каждый день, но заходить на нее не решалась. Теперь, в этой туманной ночи, она казалась совершенно иной — чуждой, пугающей, как и сама Даша. За её плечами был весь её мир — мир, в котором она жила до этого момента. Но в этом мире больше не было места для неё самой. Её шаги становились всё быстрее, и с каждой секундой она ощущала, как все вокруг нее меняется, как её реальность размывается и превращается в нечто совершенно другое. Она не думала, куда идти, она не думала о последствиях. Все, что было важно сейчас — уйти, отклониться от привычной траектории.  *** Коммуналка на Васильевском острове (18-я линия). 13 сентября; 01:24. Туман был густым, липким, как несвежий воздух в подъезде. Он цеплялся за крыши, оседал на тёмных витринах и стекал по бледным стенам старых домов. Петербург ночью всегда выглядел иначе — как город без маски, без глянцевого фасада. Виолетта сидела на краю кровати,прокручивая между пальцами серебряную зажигалку, и смотрела перед собой. Не на что-то конкретное — просто в пустоту. Не было ни мыслей, ни чувств.   Она подняла руку, лениво разглядывая старый шрам на татуированном запястье. Не помнила откуда он. Не потому что забыла — просто это не имело значения.   Комната тонула в полутьме. Единственный источник света — уличный фонарь, который лениво пробивался сквозь мутное стекло окна. Луч ложился на пыльный стол, на груду разбросанных вещей, на старые ботинки, которые она давно собиралась выбросить, но так и не выбросила. Запах плесени и табака въелся в стены.   За стеной кто-то ругался, слышались глухие удары — то ли кулаком о стол, то ли бутылкой о пол. Дверь хлопнула, в коридоре раздался чей-то пьяный смех, потом звуки стихли.   Обычная ночь. Дверь распахнулась резко, как выстрел.   — Ты ещё жив, мёртвяк? Ввалился Руслан.  — Какого хуя тебе надо? — Виолетта даже не пошевелилась.  Высокий, коротко стриженный парень пнул дверной косяк, скинул на пол грязные кроссовки и уселся на стул, раскинув ноги. Он был таким же, как эти трущобы — вечно помятый, вечно замешанный в чём-то непонятном. Руслан мог за одну ночь достать всё, что угодно, из любого кармана — от денег до тяжелых наркотиков. Он знал, что где происходит, кто кому должен, кто на кого работает.   — Слушай, тут новости… Виолетта молчала.   Парень закатил глаза:   — Ты в курсе, что одну из выскочек недавно на Адмиралтейском поймали? Девушка посмотрела на него равнодушно.   — Какая разница? — Ну как какая? Эти твари не ходят по ночам. Твари. Так он их называл.   Бледные, безупречные, чистые, как фарфоровые статуэтки. Они жили в другом мире — в стерильных квартирах, с глянцевыми улыбками и искусственной уверенностью. Их лица были одинаковыми, их мысли — идентичными, их чувства — запрограммированными.   И ей было отвратительно даже думать о них.   — Что она забыла в нашем районе? — спросила лениво, не разделяя слишком раздутый энтузиазм парня.  Рус усмехнулся:   — Видимо, заблудилась. Или захотелось приключений. Хочешь глянуть? Виолетта зевнула.   — Я лучше подожду, пока её найдут и вернут в клетку. — А вот в этом ты не права. Руслан достал из кармана сигарету, прикурил, выпустил дым в потолок.   — Я тут случайно оказался рядом, когда началось шоу. Подъезжают их “люди” — Вышли в этих своих безупречных пальто, с лицами, будто у них в ушах дорогая вонь. Один — старик, вторая — баба с приклеенной улыбкой. Наверное, родители. Всё чинно, аккуратно. Как будто не дочь, а какую-то дорогую вещь забыли на улице. Он криво улыбнулся.  — А она стоит. Не двигается. Как будто не понимает, что происходит. Виолетта молчала.  — Потом они её забрали, запихнули в машину. Ни крика, ни слёз. Ни слова. Только эта её пустая рожа. И вот что я думаю… — Он подался вперёд, глядя на девушку с интересом. — Почему она не сопротивлялась? Виолетта пожала плечами.   — Им не положено сопротивляться. Руслан кивнул.   — Вот-вот. Девушка смотрела на дым, медленно растворяющийся в полумраке и заломила длинные татуированные пальцы.     Эта сцена не вызывала в ней ничего. Никакого интереса, никакого сочувствия.   Она встала и подошла к окну.   Ночь. Такая же, как вчера, как позавчера.   Рус хмыкнул, вытряхнул пепел на пол и лениво потянулся.   — Короче, есть один момент. Девушка не ответила, продолжая смотреть в окно. Тусклый свет фонаря уродливо освещал лужи, превращая их в ртутные пятна. Вдалеке слышались голоса — хриплые, усталые, привычные. Кто-то матерился, кто-то смеялся, кто-то затягивался сигаретой, как в последний раз.   Парень достал из кармана телефон, лениво пролистал экран, потом развернул его к ней.   — Знаешь, кто этим заинтересовался? Виолетта не обернулась.    — Букер. Теперь она повернула голову.   Букер.   Один из тех, кто заправлял этим кварталом в тени. Владел людьми так же легко, как чужими долгами, и не задавал лишних вопросов. Если он интересовался чем-то, значит, это не было случайностью. Руслан чуть наклонил телефон, чтобы свет от экрана упал на ее лицо. На экране висело новое сообщение:   > *Федя Букер*   > *Выясни, что это была за хуета. Заплачу хорошо.*   — И что он хочет? Рус улыбнулся, лениво листая сообщения.   — Хочет знать, почему. — Почему что? — Почему эта фарфоровая куколка вдруг решила прогуляться по нашим трущобам.  Виолетта снова отвернулась к окну.   — Это не наше дело. Парень усмехнулся.   — Теперь — наше. Он наклонился вперёд, перевернул телефон экраном вниз и негромко сказал:   — Ты же понимаешь, что это не просто так? Она ответила не сразу. — Мне всё равно.   — А вот Букеру — нет. За окном кто-то закричал, раздался звук разбитого стекла, затем ругань, смех. Город жил своей грязной, гнилой жизнью, и в этом была своя закономерность.   Руслан снова поднял телефон, мельком глянул на экран, убрал его в карман.   — Он заплатит столько, что тебе больше не придётся думать где взять гаш на выходных, ты, блять, себе куст купишь.  Виолетта достала из кармана черных потрепанных джинс смятую пачку винстона, достала оттуда последнюю сигарету и затянулась, выпустив дым в потолок.   — Я не занимаюсь таким дерьмом. Рус закатил глаза.   — Тогда сделаем так. — он снова сел на стул, закинув ногу на ногу. — Ты поможешь мне разобраться в этом дерьме, а я за это тебе должен.  Девушка усмехнулась  — И сколько стоит твой должок? — Достаточно, чтобы не скучать. Они молчали.   Руслан выжидающе смотрел на нее.   В комнате было тихо, если не считать приглушённого гула города за окном.   Виолетта медленно вздохнула, потушила практически дотлевшую сигарету о стену, выбросила окурок в жестяную банку, пылившуюся на тумбе.  Она ещё не знала, что согласится.   Но уже знала, что не откажется.