радость бескорыстна и говорлива

танос скучал. не столько потому, что ему совсем нечего было делать в этой своеобразной тюрьме на выбывание, сколько из-за тягучего, незнакомого одиночества, которое обволакивало и душило. раньше его подавляла всеобщая известность рэпера, флэшбеки с концертов и вопросы, сколько дней назад они прошли, но теперь, когда его фанаты за сотни километров, а ближайшие — в гробах с розовой ленточкой, оно возросло и облепило его, как мокрая одежда. людей вокруг всё так же было предостаточно, в свинке-копилке не было и половины от возможной суммы, но в общежитии было слишком тихо, слишком тухло, слишком пусто, просто слишком. хотелось, чтобы присутствие довольно конкретного человека разбавило серость и безмолвно, лишь взглядом, выпросило еще одну таблеточку из креста. су бон тешил себя надеждой, что если не сопротивляться желанию, то оно быстрей пройдёт. так сказать, попытаться проебать и не заметить. но, похоже, это не работало. когда это началось? когда он объебался и посмел потерять контроль? неужели когда попытки противостоять желанию были срезаны на корню, потому что «слишком много мороки»? неужто когда он понял, что ему тяжело сдержать нечто неизведанно-интересное? да ну, правда в этом просчет?  он не понимал, как надоедливый, быстро наскучивающий silly boy с гипертактильностью сделал так, что его стало невозможным игнорировать. танос не может унять свой пыл, когда дело касается наркотиков или нам гю, а конец его личности случается при их сложении. кажется, он физически ощущает, как вселенная отмирает и обновляется, подобно его клеткам мозга.  смотреть на нам гю было утешением, рождением заново, с ним всё становилось выносимо: одиночество ослабляло хватку на шее, игра переставала иметь вес, когда вот они — на приколе и под наркотой, из раза в раз рискующие, словно на их лбах не выведена кровью мишень, словно над их жизнями не висят солдаты с дробовиками.  но после трипа они молчат, видать, радость правда скупа и безмолвна.  ему нравилось. нравилось молчать, кидая украдкой изучающие взгляды, начиная с запястий, продолжая вполне конкретными отметинами на сгибе локтя, заканчивая скулами. с ним имелась та связь, коей не хватало: когда не нужно долго рассусоливать, не нужно многое объяснять, когда ты и без того догадываешься обо всех деталях, когда границы мира каждого выстроены без попыток рушить. этот ритуал молчания не хотелось прерывать, но как же заебало додумывать, фиксировать каждое движение, пытаясь получить конкретный сигнал. су бон понимал, что он поднимет белый флаг, если увидит зеленый свет. он принял влечение так же, как свою смертность на одре. вот бы его отнесли туда, где мечтать не положено. с каждым днём молчание между ними становится всё громче воплей выбывших.  с каждым днем всё больше хотелось выудить из его уст пару фраз, даже если это будет: «танос, ты чертова мразь». —возвращайся на землю, друг, — танос дернулся от резкого холода там, где обычно находились следы от пощечин милых девушек. —что-то случилось? или должно случиться? брови нахмурены, плечи напряжены, — констатировал факт нам гю, протягивая бутылку с водой. сам забыл, что отправил его за ужином.  голос нам гю сладкий, обеспокоенный, мурчащий, до дрожи обворожительный. он сам-то хоть понимает, какой объем мыслей таноса захватывает, стоит ему открыть рот?  —never mind, — по привычке отчеканивает танос, наблюдая, как брови собеседника нахмуриваются, а губы сжимаются. обоснованно захотелось ударить себя по лицу.  —как скажешь, — кидает бессмысленное и разочарованное нам гю, заправляет волосы за ухо, намереваясь подняться на свое спальное место. су бону остается только наблюдать.  «мудила», — судьбоносно промелькнет в головах обоих по отношению к одному крашенному.  время отбоя. все, включая мудил, ложатся спать. но танос отчего-то захлебывается в несказанных словах.  когда засыпаешь, тебе снится то, как ты падаешь, но, наверное, ощущать тряску посреди ночи — странно. ну и черт бы их всех побрал, танос отточил мастерство отрубаться вплоть до надоедливого будильника из колонок общежития.  —танос. тано-о-с, — нам гю, тряся друга за ворот, пытался добиться его пробуждения громким шепотом.  в общежитии, по ощущениям, тишина стоит настолько гробовая, что слышен каждый вздох и попытки разлепить глаза залитые то ли клеем, то ли слезами. повестка в ад отменяется, стоит ему увидеть будящего.  —су бон, мне нужны таблетки, — жалобно прохныкивает он прямо над ухом. —очень, — продолжает шепотом, крепче сжимая кофту в ладонях, продвигаясь ближе по ногам недавно спящего.  —повтори? — вместо привычного насмешливого и дурашливого говора, нам гю слышит гладкий, кроткий и лаконичный. он определенно заставляет затупить на пару мгновений и усомниться, ту ли толстовку ты безбожно сжимаешь.  —дай мне таблетку, — процедил он сквозь зубы. — возьми ответственность, черт возьми, между прочим, это твоя вина, — выдавливает на выдохе, умоляюще, почти слезно.  нам гю хотелось обвинить таноса, заставить его томиться в неведении, но никогда не дать ему ответов, потому что неважно, потому что бессмысленно, потому что его не услышат, даже если другой засунет в уши колонки. зато танос видит. видит сверкающие слезы в уголках глаз, поджатые свежо обкушенные губы, прерывисто поднимающуюся грудную клетку, беспорядочные импульсы и чужую злость, медленно закипающую. танос чувствует. чувствует давление чужого тела на собственное, дрожащие руки, сжатые в кулаки, напряженный взгляд и обрывистое дыхание. а ещё танос чувствует свою эрекцию. теперь в ад отправится он.  и всё из-за того, что танос слышит. а слышит он многое — трение тела о тело, всхлипы и сокрушенный голос, призванный сжалиться над несчастным наркошей, но, к сожалению, этого мало. и, к сожалению, это не то. слишком мало времени прошло между сном и бодрствованием, чтобы суметь контролировать всё, кроме низменных потребностей.  —oh really? i’m sorry boy, but i don’t understand what you’re talking about, — протягивает танос, приподнимаясь на кровати, забыв, что вообще-то он в загнанном положении. нам гю начинает ерзать, обмозговывая каждое английское слово. вспомнил. —блять, i mean, — он быстро просовывает руки под толстовку, нащупывает крестик и, стараясь отделаться побыстрее, случайно выуживает две таблетки, кладя другому в рот прямо с рук. —всё, — вскидывает руки, мол «доволен?». —теперь слезай.  сидящий на нем зачем-то поднимает руку и преподносит рукав ко рту, сжимает в кулак и начинает её снимать. что ж, легко указывать нам гю в ясном уме и совести, но это становится сложным, когда на систему вознаграждения мозга принудительно давят препараты в первые секунды после приема. знаем, плавали, видали. —су бон-хён, — протягивает нам гю, сладко и немного по-безумному улыбаясь. сегодня он как-то быстро. сука, что за чертов кот.  —блять, прекрати, просто слезь с меня, — су бон пытается отпихнуть его от себя, но его движения настолько неаккуратны и беспорядочны, что второй просто наваливается на него всем весом, низом живота ощущая вполне конкретную реакцию.  взглядом нам гю пытается поймать чужой, чтобы найти в нем безмолвное объяснение.  су бон всей душой надеется, что вся кровь сейчас находится снизу и ничего не заставит его щеки заалеть. су бон не учел тот факт, что расплывается не румянец, а он сам. как жаль, что он, как человек с запутанной совестью, никогда больше не сможет застать себя в таком красноречивом состоянии: толстовка, свисающая с одного плеча, наполовину расстегнута и потрепана, губы блестят от обильной слюны, волосы в соблазнительном беспорядке, а глаза полны недоумения и предвкушения.  танос почти скрещивает пальцы, лишь бы всё сложилось так, как он хочет, но он не особо понимает, чего конкретно он хочет — тотального дальнейшего игнорирования или, черным по белому, вербального объяснения.  впрочем, нам гю быстро находит ответ, вмещающий в себя больше слов, когда мозгу су бона удается различить лишь несильный удар головой о стену, короткий, но требовательный поцелуй и выжидающий взгляд, заставляющий чувствовать себя загнанным в угол.  на ультимативный взгляд парня напротив су бон отвечает лишь искренним недоумением.  —если ты ждешь от меня объяснений, то я вынужден тебя разочаровать, — хмыкает нам гю, —я, знаешь ли, удивлен не меньше тебя, — проговаривает он, демонстративно двигая рукой к паху. зеленый свет.  —fuck, I give up, — произносит бессмысленное на выдохе су бон, когда где-то в сознании поднимается белый флаг, запускает руку в волосы парня напротив и притягивает к себе для поцелуя, сразу углубляя его.  поцелуй был настойчив, упрямен и игрив, что полностью совпадало с личностью инициатора. нам гю, в попытках привыкнуть к процессу, выдохнул в поцелуй, ощущая руки, граничащие с грубостью, на своей шее. волосы нам гю лезут в лицо, что их приходится постоянно заправлять за уши, жар опаляет кожу, воздух вокруг становится все плотнее. его пальцы нащупывают бегунок толстовки и тянут его вниз, залезая ладошками под футболку, оглаживая торс. всё происходит крайне стремительно. су бону кажется, что он вот-вот потеряет либо самообладание, либо себя в этих нежных чувствах. каждое прикосновение он ощущал ожогом, каждый выдох в поцелуй своей личной смертью от внутреннего пожара, плавящим мозг и легкие, а чужую эрекцию возрождением. восприятие мира спешно сужается до двух факторов — нам гю и его стояк. хочется сойти с ума побыстрее, но изводить поцелуями чувственно, проникновенно. чтобы под кожу и на коже.  нам гю не знал, что выглядело более возбуждающим: то, каким дорвавшимся выглядел су бон; то, как он чередует нежность и грубость… или то, как он дышал в перерывах между поцелуями? в эти моменты он ловит губами короткие вздохи и оставляет мимолетные поцелуи, на которые второй охотно отвечает. они оба были так отчаянны, словно за пределами спального места всё обваливалось и рушилось, словно они могли избежать смерти, лишь безбожно залезая друг другу под одежду, царапая чужой торс, талию и бедра.  нам гю позволяет сжать себя в холодных руках и придвигается ближе, на нарастающее возбуждение, и специально прижимается крепче, вынуждая проскакивать искоркам перед глазами. они оба отчетливо понимают, к чему всё идёт.  —нам гю, my love, wait, — произносит, обхватывая чужие щеки ладонями, жмя на тормоза. —я бесконечно мечтаю продолжить всё то, чем мы заняты, но ты под наркотой.    брови собеседника вопросительно выгибаются.  —это проблема?  —yes, my dear, this is a big problem. —в таком случае, тебе станет легче, если я скажу, что выплюнул таблетки, — произнес нам гю, выворачивая рукава откинутой кофты, где правда красовались две таблетки. —в таком случае, мне станет легче от объяснения. right now, — серьезно и решительно произносит, но добавляет с улыбкой. —come to me, — выдыхает, оглаживавая щеки, укладывая парня рядом, так ещё и с такой щемящей нежностью смотрит, что это кажется интимнее всего предыдущего. никто ещё не привык к такому открытому влечению, к такой неприкрытой любви, потому смущение окатывает плотной волной.  —я рассчитывал, что произнесу под таблетками то, чего не сумел бы в трезвости, — начал он, прикусив губу, отводя стыдливый взгляд, — но твой стояк смог выразить это более… колоритно, — он многозначительно поднимает взгляд.  почему-то непристойности говорить проще, чем…  —я люблю тебя, су бон, — все внезапно встает на свои места. где-то в грудной клетке прямо сейчас происходит апокалипсис. и если бы этим апокалипсисом было землетрясение, то оно оценивалось бы на все тринадцать баллов. из двенадцати. он прижимает его к себе так крепко, будто это удержит их здесь, удержит его здесь, с су боном.  —черт, и почему все ощущается до безумия правильно…  —потому что радость не скупа и безмолвна, когда ее хочется разделить и преумножить.  —кажется, я придумал строчку, открывающую дверь в лиричный рэп.