Холод

город

живёт надеждой на мартовские +3,+5

знаешь, найти нелегко — но гораздо сложнее потом не терять

Весеннее солнце обманчиво – вроде и светит, и температура плюсовая, но холод — специальный, мартовский, липкий и мокрющий — залазит за воротник шерпы, и под джинсы, и везде. Кажется, под кожу проникает – и копошится там. В сто лет как промокших кроссовках хлюпает сырость, ногу как стая собак грызёт, и проще уже башку себе о какой-нибудь могильный камень разбить, чем всем этим заниматься. Дима ёжится. Дима понятия не имеет, зачем сюда пришёл. Терять студак и заниматься прочей на-первый-взгляд-бессмыслицей, которую он теперь знает наизусть, можно вообще где угодно, а он зачем-то тащится на кладбище. Тетрадка греется за пазухой маленькой злой зверушкой — как будто с ней что-то ещё сможет случиться. И без того латаной-леченой, чуть ли не изолентой замотанной. Весна должна, вообще-то, быть радостной. Должна пахнуть надеждой какой-то, а пахнет мокрым снегом, мокрым асфальтом, мокрым всем. Световой день прибавляет по чуть-чуть, как жадничает. От этого всего ещё больше тошнит и тянет. И без того каждое утро просыпаешься, как в склепе, и не дышишь почти до самого вечера — притворяешься, что тебе максимум дежурно хреново, а не до крови все внутри расцарапано. Тут хотя бы можно быть честным – нормальные люди на кладбища весёлыми не ходят. Можно прислониться к ограде и выдохнуть. Очень плохо делать вид, что это не ты разнылся, а так, туман оседает. Кон-ден-си-ру-ет-ся. Конопатый семнадцатилетний Олежа улыбается с креста так, будто слова «смерть» еще не существует в языке. Ресницы — девчачьи, иголками. На сером раскисшем льду желтеет мимоза – вырвиглазно, ядерно яркая, как полуфабрикатное солнце. Это вообще было глупо — притащить её на кладбище. Просто перед восьмым марта изо всех ларьков и метрошных переходов начинает сыпаться сплошная пушистая мимоза, и ещё немного тюльпаны. Дима и купил, сам не врубившись, как. А потом вспомнил жёлтый шарф — и потащился с букетом, как малолетка на свидание. И вот. Вообще-то, надо стиснуть зубы, собрать ебало и идти — делать. Непонятно, сколько у них него осталось времени — никто не сказал, не поставил рамок. А он стоит. Так опирается на ограду, будто тело иначе не удержится. Стыдливо не смотрит в весёлые портретовы глаза и откладывает, откладывает, откладывает момент, когда будет понятно — зря или нет. Получилось — или нет. Блестящая сигаретная пачка, вкрученная в тающий лёд чьим-то каблуком, обещает рак всего и безысходность сверху. Дима на это только невесело хмыкает. Да, соглашается мысленно, это вы здорово с безысходностью придумали. Это вы вообще охуенно придумали.

***

Дима высунулся в окно по пояс – только так камера более-менее фокусировалась на салютах. Потом маме отправит: смотри, мол, в Московии тоже новый год, у меня всё хорошо, сидим отмечаем. С кем там Дима сидит, если он один живёт, а все его друзья уехали к родным, останется тайной, конечно. Олежа стоял над душой так близко, что Диме казалось, что ещё немного – сможет почувствовать касание его могильно-холодной лапы. Будто уличного мороза ему не хватало – ветер дул в лицо, снег залетал в комнату, и Дима уже предвкушал, как до конца ночи будет торчать в этом холоде и сырости. — Ты давай аккуратнее – Олежа высунулся из-за спины. Через его полупрозрачное лицо можно было разглядеть всю улицу — Я тебя, если что вдруг, при всём желании не поймаю. Дима закатил глаза, но схватился за оконную раму крепче – на всякий случай. Пальцы начинали неметь, и, если честно, куда беспокойнее было за телефон – он, между прочим, денег стоит. — Ничего страшного, если не поймаешь. Я зачёты сдал, в рай возьмут – он глупо хихикнул и только задним числом подумал, что, наверное, шутка не очень. А ещё – что на видосе будет слышно. Мама не оценит. — Ты неправильно запомнил мем. Берут только с сессией. Мучайся дальше. Сзади Олежи расцвёл салют, и из-за жёлтых огоньков казалось, что Олежа искрится, как бенгальский огонь. Всполохи мелькали за его глазами, похожие на блики. — Небесная бюрократия, бессмысленная и беспощадная. Дима хмыкнул, остановил запись, наконец-то нормально встал на пол – и заметил, что Олежа облегчённо вздохнул. Дима всегда считал, если честно, что Олежа беспокоится делано, только из своей бесконечной, неисчерпаемой вредности – и эта дурацкая, маленькая деталь казалась настоящим открытием. Будто секрет разгадал – не услышал случайно, не был посвящён – сам догадался! Диме казалось иногда, что об Олеже он знал всё на свете – и одновременно ничего. Дима мог предугадать Олежину реакцию на каждое своё слово, но позови его к нему на похороны, ничего бы не смог рассказать. А что говорить? Был очень классным и очень душным. Был да сплыл. Олежа не особенно любил говорить о том, что у него было до смерти — Дима и не спрашивал, это было бы странно и вообще, но интересно же! Дима растянулся на подоконнике, сложив голову на руки – почти мелодраматично. Снег таял на волосах и коже, пролетал прямо через Олежу. Открывашки на ёлке задорно поблёскивали металлом.

кухня с прокуренным светом, и ты где-то там сидишь у стены

у нас на двоих пара грамм тишины

у нас на двоих пара грамм тишины…

— Ты с кем до этого отмечал? — Когда как. В детстве – всей семьёй, к нам ещё бабушки с дедушками приезжали, — Олежа отвернулся на улицу, будто ему было неловко, но не замолчал. — А как родители развелись, то я к сестре ездил, то она ко мне. Вот как — Олежа впервые отмечал новый год без родных, а родные — без него. Ну пиздец. Диме было проще — в позапрошлом году он тоже остался в Москве, но всё равно скучал — и сейчас ужасно сочувствовал. Аж внутри всё скрутилось. — А с друзьями, — Дима сдержал в себе так и лезущее «до этого», — Никогда не праздновал? — Один раз я у друга в Новый Год остался. Мне не понравилось — Олежа повернулся обратно — Диме показалось, что с намёком. — Ты про сейчас? — Олежа аж отшатнулся, и стало неловко. — Нет, — замотал головой так энергично, что, казалось, собирался свернуть шею — Вообще не жалуюсь. Я умер, а у меня ещё и Новый Год есть. И поговорить с кем есть. Я не настолько обнаглел, чтобы чего-то ещё хотеть. Прозвучало грустно — но Дима надеялся, что всё с ним правда не так уж и плохо. На секунду ему показалось, что с Олежиного языка это значило в том числе «я рад, что ты остался» — но так думать было бы чересчур смело. Дима признавался себе – если бы Олежи никакого не было, праздник стал бы совсем неописуемой хуйнёй – Дима бы просрал поезд, нигде бы не успел и куковал бы сейчас один. Даже не бухал бы — потому что деньги испарились от одного только запаха новогоднего сезона. Сидел бы со своей ёлкой, и смотрел, как в других окнах жизнерадостно мигают гирлянды. Типа, праздник который всегда с другим. А так – очень даже сносно. Почти хорошо. Мама с сёстрами сейчас, наверное, отдают друг другу подарки. Олежины, может быть, тоже. Дима героически напиратил дудс на ноутбук — а больше дарить ему было нечего. Олеже — тем более. Надо было что-то делать. Дима задумчиво глянул в окно – куча людей высыпали наружу, шли парами, тройками, компаниями с бенгальскими огнями и коробками салютов. Прикинул, как тупо он будет выглядеть один и с нихуём, но тут же забил. — Я всегда вылезал на улицу после курантов, — он придумал это только что, но ложь была во благо. — Ну, на площади, где ёлки стоят. Пошли, а? Нам идти минут пятнадцать, народ уже подразойдётся. Олежа с готовностью укутался в свой неосязаемый (когда-то Димин, между прочим!) жёлтый шарф, Дима влез в куртку, не застёгиваясь, не ища шапку. Проскочил мимо коменды. Он не чувствовал уличного холода – Дима горел, Дима цвёл, будто на улице не зима, а жаркий май. Ветер выл в голове – но не как на экзаменах, когда надо было из пустоты вытянуть что-то путное, а по-хорошему. Выйдя из общаги, Дима тут же поскользнулся на коварном подснежном льду, потому что говноправительству не хватило денег посыпать дорожки песком, чуть не упал лицом вниз, но чудом удержался. Обернулся, чтобы посмотреть на осуждающее Олежино лицо — Олежа мёртвой хваткой держал Диму за воротник. Наверное, по-настоящему это никак не помогло, но было забавно. — А говорил, не поймаешь, — Диме очень захотелось смеяться — он сам не мог сформулировать, отчего. А это он ещё трезвый. — Новогоднее чудо, — Олежа стушевался, отдёрнул руку, как будто обжёгся, и стало ещё смешнее — Смотри под ноги. Жёлтый шарф развевался на ветру почти как настоящий. И Олежа был почти как живой, синий не потому, что призрак, а как покрывшийся инеем, с налипшим на лицо снегом. И можно было представить, что он не просвечивает, это игра света такая. Главным, конечно, было не смотреть на отсутствующие ноги, но это было не сложно. Под ноги Дима тоже, конечно, не смотрел, и всё-таки навернулся. Больно не было, он даже не понял, чем ударился. Олежа укоризненно навис над ним, призрачный хвост ненароком мазанул по щеке – стало холодно, но только на секунду, не по-настоящему. — А я тебе что говорил, — Дима на эти слова только глаза закатил, потому что прав же, зараза. Олежа протянул руку, будто правда мог поднять Диму, и он почти поверил, почти схватился, но невовремя вспомнил, что его ладонь просто пройдёт насквозь. — Я тетрадку твою не придавил? — спросил Дима, вставая и отряхиваясь. Конспект уютно сидел под курткой, и, кажется, самого Диму тоже грел. — Нет. Но всё впереди, — фыркнул Олежа. Дима с готовностью наконец-то по-человечески застегнул шерпу, чтобы конспект случайно не выпал, не размяк, не замёрз — нет, не впереди, мол. Людей на площади было больше, чем хотелось бы — но в толпе Олежа невидимо отвоевал свой кусок пространства. Дима подумал, как тупо он, наверное выглядит со стороны — стоит и болтает с пустотой, белочка, не иначе (а он ещё трезвый!). Но потом заново заискрили феерверки, Олежа засветился от радости, и стало не до этой ерунды. Вблизи салюты были лучше – но Дима запоздало понял, что толком на них не смотрел. Гораздо интереснее было глазеть на то, как и без того почти сияющий Олежа превращался от них в искрящуюся призму. И видео маме Дима тоже никакое не скинул — забыл. А наутро, конечно, заболел. Олежа излил весь выделенный на год запас ворчания, а может, даже и перевыполнил план – но Дима отчего-то совсем не бесился, как это обычно бывало. Дима мёрз, огрызался, пытаясь доказать, что раздетыми по морозу бегают не только безответственные идиоты, и был до глупого счастлив. Ужасно счастлив, будто не разболелся, как лох, не было впереди экзаменов и вообще – это тоже праздник такой. И всегда будет праздник. Ведь только по большим праздникам можно поймать на себе столько чьего-то тёплого, благостного не-похуя. Подарок, не иначе — ничем не заслуженное новогоднее чудо. Потом Олежа наконец угомонился, свернулся клубком у себя на кровати. Зашуршал страницами книжки. И жизнь была совсем-совсем хорошая.

ты только запомни всё, глупая память

только не выпрыгни, глупое сердце

***

В светлых глазах нарисованного Олежи прячется совсем живое осуждение. Дима даже на него не смотрит, но этот взгляд все равно прожигает в нем дыру. Диме ужасно хочется перед ним оправдаться. Перед пустотой. Я, мол, всё время что-то из себя перед тобой строил (хотя ты и не вёлся совсем), но я, вообще-то, трус и лох подзаборный. Я, вообще-то, всего боюсь. Боюсь ходить на митинги, потому что поймают и числанут, боюсь выглядеть, как придурок, и спасать тебя тоже боюсь. И герой из меня — дерьмо распоследнее. Но я стараюсь. И всегда старался. И буду. Честно. Ну здорово. Ну пиздец. Он дорвался до Антонова уровня — правда вот, только уровня безумия. Дима привык говорить с мертвецом, это и не страшно было уже очень давно, и не странно. Но Олежа-то был не фарфоровой картинкой на могиле, а человеком. Поэтому Дима молчит. Зачем-то протягивает руку и трогает деревянный крест — мокрый от снега, шершавый. Холод вцепляется в пальцы — обычный холод, не потусторонние иголочки. Живой. Когда он идёт с кладбища, молодые ветки нещадно колотят его по голове, будто подзатыльники раздают. Дима взбивает костылём серебристую грязь на дороге. Костыль проскальзывает, и Дима пытается не думать, что сейчас он свалится – подведет больная нога. И он сам подведёт – не сейчас, но подведёт. Внутри тупо ноет на одной ноте желание вернуться и улечься в чью-нибудь могилу уже с концами. Вот просто чтобы всё. Чтобы наконец отъебалось это всё серое-пресерое, и грызущая пустота за плечом, и комната, похожая на пыльный гроб. Дима сердито втыкает костыль в землю и проволакивает себя ещё на шаг.

седая земля и лёд под ногами

мы замерзаем — нам бы согреться,

мы замерзаем — нам бы согреться,

мы замерзаем — нам бы…