Фото

— Ты с нами? – спросил Витя, догнав Пашу в коридоре института и хлопнув его по плечу. Это было после пятой пары, холодным январским вечером, Паша хотел только есть и спать и уж точно не собирался участвовать ни в каких "с нами", но из некоторых соображений, будучи авторитетом в компании и не желая показаться скучным душнилой, отрывающимся от коллектива, поинтересовался: — Куда? — Островского пиздить. Это было неожиданно. — За что? – растерянно спросил Паша. — Ой, да ладно, как будто тебе нужен повод, чтобы его отпиздить. Или ты ливаешь? Что-то ты в последнее время обмяк. — Ты меня не услышал? – твёрдым, низким и властным голосом почти рявкнул Паша. — Я спросил, за что вы собираетесь его пиздить, и ты мне ответишь, а иначе пиздить будем уже тебя. Витя от неожиданности аж подприсел. Он струсил, почувствовав на себе строгий, почти яростный взгляд, понимая, что если разозлить Пашу, то огребать придётся от всей компашки, поэтому сразу ответил: — За пидорство. Паша закатил глаза. — То есть ты мне хочешь сказать, что за все три года обучения мы мало пиздили его за пидорство? Может, уже придумаешь что-нибудь поинтереснее? Вот честно, у меня нет никакого желания переться по морозу за ним на остановку, не жрамши, не спамши, чтобы просто отпиздить. Почему именно сейчас? Нет, давайте без меня. Мне скучно, – Паша уже закинул на плечо пустой рюкзак и направился к лестнице. — Вот выкинет что-то поинтереснее — тогда зовите. — Так... – Витя боялся снова заговорить, видя раздражение Паши. — Так уже выкинул. — Что опять? – цокнул Паша, развернувшись к "приятелю". — Волосы снова перекрасил? Обстриги нахуй и всё. Я вам обязательно нужен? — Нет, Паш, он фотку выложил, где целуется с парнем. Всё внутри Паши замерло, сердце затихло, к ушам хлынула горячая кровь. Островский, его Островский и... с другим парнем? Пашу охватила ярость. Нет, не показушная, не для виду или поддержания авторитета в компании, а самая настоящая кипучая ярость. Витя понял, что заинтриговал Пашу, и улыбнулся: — Теперь уже интереснее стало? Пойдёшь? — Идём. Похуй, что он ещё в буфете. Будем ждать его там. Быстрым шагом, почти бегом, да так, что Витя еле успевал за длинноногим Пашей, они вышли на мороз. Там их уже ждали остальные. — А смотрите, кого я привёл! – напевал Витя, указывая на Пашу. Витя в компании был шестёркой, поэтому ему было просто необходимо получить одобрение от остальных, повышая тем самым свой ранг. Давненько Паша не участвовал в драках и издевательствах, но всегда, когда он был среди своих, эти бойни были особенно интересны только благодаря Паше. Обычно начинали Витя и Лёва, а Паша завершал процесс и делал это исключительно красиво и жестоко. Все просто наслаждались. Но уже почти месяц, с самого Нового года, Паша как-то сторонился своих ребят, избегал драк. Все связывали это с расставанием Паши с Лизой, но только Стас знал, что именно случилось в Новый год. Остановка была достаточно далеко от института, до неё пришлось идти не меньше десяти минут, и всё это время Паша молчал и думал, хрустя заледенелым снегом под подошвами. Сука, как это так? Чтобы Островский, верный и преданный, как пёс, целовался с другим? Пашу терзала боль вперемешку с гневом. Его чистая, но такая запретная любовь его мучила. Он не хотел бить Островского, Паше хотелось сесть перед ним и расплакаться, лёжа головой у него на коленях, но этого Паша сделать не мог. — Так, стоп, – внезапно остановился Паша. — Покажите мне эту фотку. В глубине души Паша надеялся, что пацаны перепутали, что на фото будет не Островский, но нет. Паша рассмотрел фотографию вдоль и поперёк, и это точно были довольный Островский и целующий его парень. Пускай Паша не состоял в отношениях с Островским, пускай они разговаривали в последний раз на Новый год, пускай Паша отрицал свою привязанность к Островскому, пускай не показывал её никому, а наоборот, излучал только отвращение и ненависть, но всё же... Как Острый мог так нагло предать Пашу? Но сейчас не время для сожалений. Вокруг пацаны, значит нужно выдавить из себя весь гнев и разукрасить Островского синяками и шрамами. Паша сжал в кармане нож. Они дошли до остановки. К моменту появления Островского в поле видимости, Паша уже весь трясся от злобы и горя. — Может, спрячемся? – предложил Витя. — А то он нас заметит и свалит. — Он не испугается, – твёрдо ответил Паша. Да, Паша знал Островского и его храбрость, граничащую с похуизмом. Но сейчас Паша всё бы отдал за то, чтобы Острый струсил и убежал, иначе придётся уродовать его на потеху компании. Было бы славно избить его тайком, наедине, отомстить ему за это фото страстно и даже нежно, а потом трахнуть и расцеловать, но такой шанс вряд ли представится. Островский добрался до остановки и вальяжно сел на лавку, нарочно не замечая остальных. Паша, как главарь, должен был заговорить первым: — Глаза разуй, уёбище. Здороваться не учили? — О, и вы здесь, – на удивление спокойно ответил Островский. — Ну привет, любимый, как дела? – с усмешкой. Как хорошо, что никто не понял. Пацаны обступили Островского кругом, Паша встал прямо перед ним и снова заговорил. — А ты теперь даже не стесняешься? — Чего? Маленький хер здесь только у тебя, ты и стесняйся, – Островский язвил, как обычно, и это радовало Пашу, ведь, значит, Острый не так уж и напуган. Лёня достал телефон из кармана и ткнул экраном Островскому в лицо: — Узнаёшь? — С каких пор ты интересуешься моими фото? Тебе скинуть хуй в личку или сам найдёшь? Все посмотрели на Пашу. Паша кивнул. Понеслась. За шкирку Островского скинули с лавки на мокрый снег. — Блять, ну новые джинсы! – только и успел сказать Островский перед тем, как получить по лицу ботинком. На него накинулись сразу трое, пока ещё двое ворошили его сумку, вытряхивая оттуда все конспекты и канцелярию. Витя со снега подобрал выпавший супер-клей и с намёком вручил его Володе — "заместителю" Паши. Володя понял и кивнул. Паша сразу осознал, что они что-то задумали, но не смог отвлечься и спросить, ведь внимательно следил, как бьют его Островского. Тем временем Островский уже лежал на сырой земле с разбитым носом и порванной курткой. Его пинали в грудь и по ногам, но он не вопил, а молча терпел и кашлял. Кто-то, — Островский уже не мог разобрать кто именно, — поднял его с земли и швырнул в и без того треснувшую стеклянную стенку остановки. Она окончательно разбилась и Островский пролетел насквозь и упал на снег и осколки по ту сторону. Он попытался встать, но за ним уже пришли. Лёня схватил Островского за ногу и поволок к проезжей части, а на снегу под мальчишкой оставался кровавый след: стало ясно, что стекло пропороло куртку и впилось в кожу спины. Глядя на это, Паша был напуган сильнее, чем сам Островский. Он трясся и уже давно забыл про свою злость и ревность, ему хотелось просто помочь своему бедному Островскому, но он не мог. Островского выкинули на проезжаю часть. Машин было не так много, так как трасса не особо популярная, но и совсем не мало, ведь был вечер, и все возвращались с работы. Водители стали сигналить, и Островский на избитых ногах пополз к тротуару, но там его встретили пацаны. Как только Островский встал, его снова вытолкнули на дорогу, и так продолжалось несколько раз, пока одна из машин не зацепила Островского зеркалом и не вывихнула ему кисть. Мальчишка взвыл, а пацаны испугались, что водитель может вызывать полицию, и, наконец, пустили Островского снова на тротуар. Паша уже был не в силах на всё это смотреть, но и уйти, оставив Островского на растерзание этим шакалам, с которыми Паша уже давно не хотел иметь дело, но оставался среди них главарём, чтобы самому не стать добычей, он не мог. Паша стоял и убеждал себя в том, что ситуация у него под контролем, хотя это было явно не так: у Островского сломан нос, вывихнута рука, распорота спина, и это точно не входило в Пашины планы. Но он просто стоял и смотрел. Слабак. Развалившись на снегу, Островский просто ждал последующих мучений. Тут в дело вмешался Володя с супер-клеем в руках: — Держите его все. И все послушались. Островского усадили на задницу, завели ему за спину руки, зафиксировали ноги и голову, поднятую вверх. Никто, кроме Володи и Вити, не знал, что именно сейчас будет, но все чувствовали надвигающийся тотальный пиздец, особенно остро это чувствовал сам Островский. Он не мог двигаться от слова совсем: его держали пятеро. Володя сел на колени прямо перед Островским и мило улыбнулся: — Готов? — А у меня есть выбор? Открутив крышку, Володя надломил кончик носика клея. Паша громко сглотнул. — Что ты будешь делать? – осторожно и напугано спросил Паша. — Ща увидишь. Теперь Володя придвинулся ещё ближе к лицу Островского и улыбнулся шире. Он поднял руку с клеем прямо над чужим избитым лицом и медлил, наблюдая за реакцией то Паши, то Островского. Носик клея был прямо над левым глазом Островского, но Володя всё томил. Он слегка нажал на тюбик, из него просочилась густая и вязкая на морозе капля. Островский не рыпался. Он громко дышал и просто ждал, понимая, что ничего не может сделать, но было видно, что ему страшно, очень страшно. Его и без того большие глаза были силой распахнуты чужими пальцами, но Островский и не пытался моргать. Володя чуть сильнее надавил на тюбик, капля стала больше. Из глаза Островского пролилась скупая слезинка. Он дёргано взглянул на Пашу, на свою последнюю надежду, и прошептал: — Паш... Пожалуйста... Этого было достаточно. До этого стоявший, как истукан, Паша резво дёрнулся по направлению к компании и рявкнул: — Хватит! Рука Володи дёрнулась и капля упала Островскому на щёку. — Да ладно тебе, Паш! Самое интересное началось! – стал отговариваться Володя. — Я сказал, хватит. На этом моменте многие осели и отпустили Островского, но не все. — А я не понял, ты чё, ливаешь? – тут Володя перешёл в наступление — Жалко стало упыря этого? Так мы и тебя разукрасим, хочешь? — Разошлись все! – осознав, что с Володей спорить бесполезно. И все действительно разошлись. Ощущая подступавший конфликт, Лёва и Сеня решили удалиться: — Так мы это... Пойдём, наверное... Всем было похуй. Эти двое просто ушли. Остальные встали неподалёку. Бедный Островский забился в угол остановки и стал ждать решения своей участи. Бежать он сейчас просто был не в силах. Володя был помельче Паши, но не менее решительный и жестокий, к тому же он давно метил на Пашино место. Володя надул грудь и встал вплотную к Паше. — Побазарить хочешь? Жалостливый сильно стал? – продолжил Володя. — Я-то побазарю, только ты после этого домой не вернёшься, – не менее твёрдо ответил Паша. — Ну, давай. Паша достал из кармана нож и подставил Володе к горлу. Тот сразу сдулся и осел, зная, как хорошо Паша обращается с острыми предметами. Володя прекрасно помнил, как истекали кровью два придурка, пытавшиеся ограбить Пашу с Володей, гулявших вдвоём после бара. Паша тогда был порядком пьян, но справился с ножом прекрасно. — Ладно, я понял, Паш, перегнул, извини. Но ты же не оставишь нас без парадного мародёрства? А? Как это всегда бывает? Мы начинаем, а ты вишенку на торт кладёшь. — Ладно, – Паша понял, что конфликт улажен и убрал нож в карман. — Иди сюда, – обратился он к Островскому. Тот не стал сопротивляться и даже еле заметно кивнул. Глаза его до сих пор были до ужаса напуганными, но теперь покорными. Островский вверил свою жизнь в руки Паши, и Паша это понимал. Он сел на землю рядом с жертвой, схватил его за ворот разорванной куртки и нагрёб в ладонь грязного и острого снега вперемешку с ледяной корочкой. Этот комок Паша впечатал Островскому в лицо и стал елозить и тереть с силой. Когда снег в ладони подтаял и стал мягче, Паша нагрёб нового и продолжил. Эта каша попадала Островскому в глаза, в рот и за шиворот, но он не сопротивлялся, просто кашлял и пытался выплёвывать. Один из этих плевков попал на куртку Паше. Не то что бы это его разозлило, но нужно было показать, что да, очень. — Гадёныш ссаный! Меня ещё замарай! А ну открывай рот, сука! Островский послушно открыл. Снова нагребя снега, но в этот раз больше грязи, Паша запихнул этот ком в рот Островскому. Рвотный позыв не заставили себя ждать, Островского чуть не стошнило. — Не смей, блять! Глотай, понял? Островский кивнул. Не с первого раза, но всё же успешно, он проглотил эту смесь. Щёки и лоб Островского уже горели и кровили, но Паша продолжил раздирать его лицо снегом, пока не услышал тихий всхлип. Паша понял, что Островский плачет и трясётся, и только тогда остановился. — Не особо жестоко, но, как всегда, изобретательно и красиво, – дал комментарий Володя, когда понял, что Паша закончил своё действо. Но Паша не слушал его. — Ты как? Сильно больно? Глаза целы? – обратился он к Островскому. — Нормально. Но очень обидно, знаешь ли, – Ответил Островский, утирая слёзы. — Если б твои шакалы... Но ты... Знаешь, просто очень обидно, после всего, что было... Тут Островский понял, что сболтнул лишнего, и заткнулся. — Не понял, – вмешался Володя. — С каких это пор мы у мяса самочувствием интересуемся? И что это за "было", о котором мы все не знаем? Может, ты его ещё и в больничку повезёшь? Ранки залижешь? — Завали ебало, Володь, а? Паша помог Островскому встать и полез в телефон вызывать ему такси. — А вот не завалю, Паш, хоть убей. Что происходит, объясни-ка нам всем, – не унимался Володя, чувствуя недомолвки. Островский с трудом встал с земли и, чтобы не упасть, схватился за локоть Паши. В ответ Паша его приобнял, придерживая. Володя замолк на минуту, сверля взглядом руку Паши на талии Островского. — Ни... Нихуя себе... Так вы, блять, поцелуйтесь ещё! Володя был в недоумении и в гневе, но не мог нормально функционировать, не до конца веря в происходящее. Выслушав и проанализировав все претензии Володи, Паша немного подумал и развернулся лицом к Островскому. Тот стушевался, ожидая, что его ждёт очередная порция издёвок. Это было логично, ведь после этих объятий Паше нужно как-то вернуть свой авторитет. Но Паша осторожно взял Островского за окровавленные щёки и притянул его лицо к своим губам, сначала поцеловав в лоб, потом в губы. Повисла гробовая тишина, и только тяжёлое дыхание Паши сотрясало воздух. Володя подавился и не знал, что делать. — Ты добился своего, Володь. Теперь ты — главный. Можете пиздить меня, только Острого оставьте в покое, – Паша вздохнул и погладил Островского по крашеной бледно-розовой макушке. Островский, к слову, тоже был в шоке. Володя просто не знал, что говорить и что делать, поэтому собрал манатки и пошёл прочь. Оставшиеся пацаны последовали его примеру. Скоро подъехало такси. Островский не знал, куда его везут, но был спокоен в тепле. Он был не против мягких касаний ладоней Паши на своём бедре. Подняться по лестнице Островскому помог Паша, он же помог ему раздеться до трусов и усадил его в кресло на кухне. — Прости, пожалуйста, за всё это, – виновато шептал Паша, накладывая на запястье Островского шину. — Ты из-за меня лишился авторитета. Это я должен извиняться, – в носу у Островского была вата, поэтому говорил он гундосо. — Ой, завали ебало, – Паша раскраснелся. — Развернись, я спину обработаю. Порезы на спине были не глубокими, но многочисленными. Пока Паша мазал их прополисом, Островский почти визжал, впиваясь ногтями в спинку кресла, и ватки из носа у него повылетали. Потом Паша налил Островскому банку воды с марганцовкой и приказал всё выпить и проблеваться, чтобы вымыть из желудка грязь. Заботливо и с удовольствием, он держал Островскому розовые патлы, вспоминая, как так же держал их на Новый год. Вместо порванных и грязных вещей Паша дал Островскому свою футболку и штаны, которые оказались ему слишком велики и висели, как тряпки на вешалке. — Сядь на кресло, – повелел Паша. Островский сел, и Паша нагнулся к нему, держа баночку в руке. — Это смазка? Ебать меня будешь? В рот? – затараторил Островский, и непонятно было, шутит он или правда так думает. — Ой, фу, какой же ты грязный! Через смущение, Паша открыл баночку и, взяв пальчиком крем, стал мазать Островскому расцарапанное и красное лицо. Крем щипал, но Островский зажмурился и терпел. Терпеть он хорошо умеет, это Паша уяснил за три года. — Извини ещё раз, пожалуйста, – тихо бубнил Паша. А Островский резко открыл глаза, помолчал с полминуты и абсолютно серьёзно ответил: — Извиняться нужно ниже, – и взглядом указал на ширинку своих широких штанин. — А ты хочешь? – откровенно спросил Паша. Островский посмеялся, приняв это за сарказм, но скоро понял, что Паша не шутит. — Ну ты же не педик. Сосут только педики, – продолжал издеваться Островский. — А ты не такой, ты самый натуральный натурал. Вот только ебёшься с парнями периодически, а в остальной мужик настоящий. Паша вздохнул и разогнулся, понимая, что его откровение не воспринимают всерьёз. — Паш, ну стой, стой, – окликнул его Островский, когда Паша уже собирался уходить из комнаты. — Я же шучу. — Ты не шутишь, а издеваешься над моими чувствами, – весьма обиженно произнёс Паша, не оборачиваясь. Какой же он нежный щенок, оказывается. А с виду не скажешь, но большой и крепкий Паша на деле намного мягче, чем щуплый и костлявый Островский. Человека сильнее Островского Паша в жизни не видел. — Ну нет, Паш. Я просто не хочу, чтобы ради извинения передо мной рушились твои понятия и убеждения, – продолжил Островский. — Сосать — это не по-мужски. Ты ведь так думаешь? — Все мои понятия и убеждения рухнули час назад на остановке. — Ну Паш... — М... – всё ещё не разворачиваясь. — Иди, я хоть обниму тебя. С облегчением вздохнув, Паша снова вернулся к креслу и укутался в нежные объятия Островского. Тот обнял его руками и ногами, греясь, ведь до сих под дрожал после улицы. — Андрюш... Можно сделать тебе минет? – пробурчал Паша Островскому в шею. Островский от неожиданности аж вздрогнул, оттолкнул Пашу и скривил непонятную рожицу. Глаза его были снова напуганы, а губы поджаты. — Как ты меня назвал? – почти плача, переспросил Островский. — Андрюша... С силой Островский схватил Пашу за шею и притянул к себе, стал целовать и гладить по голове. — Да за такие слова... За такое всё, что угодно, Паш! Я уж думал, никогда от тебя своего имени не услышу. Паша сел на колени перед Островским и растерялся. Он никогда прежде не сосал и понятия не имел, как это делается. Но Островский так нежно и заботливо гладил его по голове, что было почти не страшно начинать. Паша дрожащими руками расстегнул чужую ширинку и приспустил штаны. Перед ним, будто, лежало сокровище, и он всё никак не решался открыть шкатулку — спустить трусы. Носом он уткнулся Островскому между ног и просто заскулил: — Помоги. — Мне снять трусы? — Нет. Ты просто... Как-то... Что ли... Я не знаю. Я не боюсь, но... Я не умею. — Снимать трусы ты не умеешь? – хихикнул Островский. — Да блять, завали ебасос! Сейчас нагну тебя раком и выдеру до полусмерти!.. – рявкнул Паша, но тут же пожалел о проявленной ярости, заметив, что Островский напугался. — Проявлять нежность не умею, ясно? Я же не просто отсосать тебе хочу, я же ну как-то... Приятно хочу тебе сделать... А у тебя даже не стоит. Боишься меня? Островский нежно улыбнулся: — Не больше, чем обычно. Давай, помогу? — Угу. Тогда Островский взял Пашу за руку и положил его ладонь себе на трусы. — Погладь немного, пожалуйста. Паша кивнул и стал водить рукой по ткани, чуть надавливая, как умел. Островский смотрел ему прямо в глаза, и это очень смущало, поэтому Паша второй рукой взял его за ногу и принялся целовать бедро, пытаясь себя отвлечь. Бёдра у Островского мягкие, кожа тонкая, и Паша не удержался, чтобы не укусить. Странно, но Островскому понравилось, он сдавленно выдохнул, и под трусами начало твердеть. Целовать Островского было приятно, как в первый раз. Паша жадно хватал губами и зубами его бледное тело и всё настойчивее трогал его между ног. Вдруг Островский дёрнулся. — Больно? – встревожился Паша. Но в ответ Островский просто хлопал глазами. — Тебе было больно? Я слишком сильно надавил? Молчание. — Блять, Андрей! Ответь мне! Я впервые в сексе думаю о партнёре, а не о себе любимом. Дай мне обратную связь. Пообещай говорить со мной и быть честным. — Я... Я просто не хочу испортить тебе первый опыт минета. Делай, как посчитаешь нужным. — А я просто не хочу сделать тебе больно. Снова. Говори со мной. Ты ведь никогда не затыкаешься, так и сейчас не молчи. — Ладно, ладно. Было немного больно. Будь нежнее. Я чувствительный. — Хорошо, договорились, – Паша снова поцеловал Островскому бедро и стал деликатнее. Прошло минут десять, и Островский уже исходился, елозил на кресле, собирал пальцами ног ворс ковра и закатывал глаза, но Паша всё глотал слюну и не мог заставить себя приспустить резинку трусов, однако первое звучное простанывание Островского всё же заставило его это сделать. Он выдохнул, собрался с мыслями и залез пальцами под ткань. Член Островского уже сочился. Он и в правду чувствительный. Очередной раз сглотнув, Паша взглянул на возбуждённое достоинство Островского и скривил мордочку. Это не было отвращение, скорее испуг и полное непонимание, что делать, но действовать надо было. Заметив смешанные чувства Паши, Островский залепетал: — Тебе противно? Давай, не будем? — Заткнись. Я хочу тебя, я просто не знаю как. Просто открывать рот и..? — А, ну... Можешь попробовать сначала руками, потом языком. Если на вкус не будет мерзко... — Всё, понял, молчи. Точнее нет, не молчи. Мне нравятся твои стоны. Руками оказалось не так страшно, да и уже не впервые. Паша смачно облизнул ладонь и взялся за основание члена, стал медленно водить, стараясь не сжимать слишком сильно, помня о чувствительности Островского. У того затряслись ноги. Это не тот момент, когда можно позволить себе слабость. Только вперёд, ни шагу назад. Возбудить Островского до такой степени и всё бросить означало бы очередное предательство со стороны Паши, очередное насилие и издевательство. Кстати говоря, предательство... Нет, об этом потом. Паша окончательно стянул с Островского трусы, бросил их на пол, как бесполезную приблуду, и снова обратился к возлюбленному взглядом, ожидая получить поддержку, и Островский её дал: почувствовав на себе беспокойных взгляд, он открыл глаза, мягко улыбнулся и положил ладонь Паше на голову, стал перебирать пряди русых волос, успокаивая. Видя беспомощность и страх в чужих глазах, Островский хотел было заговорить, но Паша знал, что сейчас прозвучит что-то вроде: "Я тебя не заставляю, не хочешь — не надо", поэтому громко шикнул, приказывая заткнуться. Островский покорно замолчал. Снова обхватив чужой член руками, Паша облизнул по кругу губы, выдохнул и слегка высунул кончик языка. Лёгким движением он провёл языком от собственных рук до уздечки плоти, ощущая солоновато-кожный вкус и окончательное разрушение всех личных границ и устоев. Теперь бояться точно нечего, черта пересечена. Паша поцеловал головку, Островский в ответ дёрнулся всем телом, жалобно проскулил в нетерпении и чуть надавил Паше на затылок, умоляя наконец начать. — Понял-понял, всё, я готов, – прошептал Паша и взял в рот почти до основания. Головка упёрлась ему в гланды, и сработал рвотный рефлекс. Островский открыл глаза и обеспокоенно взглянул на Пашу. Тот обречённо зажмурился. — Паш... Не надо так глубоко, мы же не в порно. Паша ответил не сразу. Кажется, он плакал. — А, может, я хочу как в порно, – пробурчал Паша. — Я хочу, чтоб ты стонал и извивался, я хочу, чтоб тебе нравилось. Я хочу быть лучше этого твоего ёбыря с фотки. — А я хочу заткнуть, наконец, твой поганый рот своих хуем, – не выдержал и огрызнулся Островский. Паша ожидал чего-угодно, но точно не грубости в свою сторону в этот и без того тревожный момент. Но сейчас он вспомнил, каким грязным и холодным может быть Островский, и это его подстегнуло. — Понял, – послушался Паша и снова взял в рот, но не так отчаянно. Сначала он старался сосать осторожно, тщательно контролируя силу сжатия губ, но замечая, что Островский получает удовольствие, вошёл во вкус и немного расслабился, стал халтурить. — Паш, зубки... Цепляешь, больно... – сквозь стоны промурчал Островский. — Извини. Пришлось снова собраться и стараться лучше. Паша наращивал темп в соответствии с частотой стонов, и постепенно приучился брать глубже, заталкивая член прямо в горло. Островский дрожал всем телом и почти плакал, неосознанно драл Пашу за волосы и жмурился. К слову, у Паши тоже стоял колом, но отвлекаться на это не хотелось. Сейчас центр вселенной — Островский и его удовольствие. — Паша, Паша, Паша! Стой! Я сейчас кончу, хватит! – вдруг в голос завопил Островский. Паша испугался и отстранился. — Почему "хватит"? Тебе не нравится? — Я не хочу замарать тебя спермой. — Ой, не выдумывай! – на тот момент Паша уже окончательно решил попробовать сперму на вкус. Но, видя непокорность, Островский с силой пнул Пашу в плечо, чтобы тот прекратил. Ну что ж, драться так драться. Паша схватил Островского за ногу и стащил со стула, свалив на пол. Островский попытался встать, но Паша с силой придавил его грудь к полу. — Лежи! — Паш, нет! Островский снова предпринял усилие, чтобы подняться, но тут Паша вцепился в розовые патлы, запрокинул косматую голову, выхватил из кармана нож и приставил Островскому к горлу. — Лежи. Островский замолк, но его стояк не спал. Да, Паша знал, что Островский — любитель острых ощущений, и не боялся спугнуть. Снова прильнув губами к члену Островского, Паша сделал несколько движений и тёплая сперма залила ему рот. Островский закрыл руками губы, но это не помогло, и его звонкие стоны запестрели на фоне блёклых стен. Он съёжился на полу и попытался отдышаться, а Паша размазывал сперму по щекам и был полностью доволен. Спустя минуту Островский так и не встал с пола и лежал дрожа и тихо скуля. Это уже начинало напрягать Пашу. Он быстренько сбегал за пледом, накрыл Островского и лёг рядом. А тот всё молчал, не поднимая взгляд. Такой красивый и такой затравленный, Островский сейчас, наверное, думал, значит ли произошедшее хоть что-то или Паша его снова бросит. — Любишь меня? – внезапно спросил Паша. — А ты меня? – с горечью в голосе отвечал Островский. — А у вас... с тем парнем... было? — Хочешь знать, с кем мне больше понравилось? – с издёвкой, продолжая не смотреть в глаза. — Может, перестанешь отвечать вопросом на вопрос? – чересчур грубо огрызнулся Паша. — Нет, не было. У меня с ним ничего не было. — А ты его любишь? — Нет. — А зачем ты это сделал? Это фото? Этот поцелуй? Подразнить меня? — Ну ты же сам сказал, что глупо хранить тебе верность, если мы не встречаемся. — Да, глупо... Андрей... Я тебя люблю. Давай встречаться, а? Тут Островский снова вздрогнул и вылупился на Пашу, не веря в происходящее. — Снова издеваешься? – заикаясь. — Ты же меня бросишь после секса, как это всегда бывает? Ты же не серьёзно? Ты же врёшь, Паш... – а на глазах у него уже накатывались слёзы осознания. — Нет, Андрюша, я не вру. Я хочу быть с тобой. А ты? Встав с пола, Островский просто полез в объятия, рыдая и не ответив ничего, но всё и без слов было понятно. Конечно, он ответит "Да", но только когда успокоится и поверит.