солнце мира людей

Он – обязательная ступень на его пути к божественности. Одна из последних. Когда смотришь на цель, стоя на этой ступени, она уже совсем не кажется далёкой. Сделаешь ещё два шага – окажешься прямо около неё. Он – его персональное испытание на выдержку. Его одинокая обитель –пропускной пункт, преодолев который, он сможет никогда не вспоминать о прошлой жизни. Но в пропускном пункте пришлось задержаться. К этому следовало быть готовым. Ни один путь к великому не был коротким. Сказитель ждал четыре сотни лет. Любой другой срок теперь покажется малостью. Он проводил однообразные дни в душной лаборатории, лишённой даже шанса на проникновение внутрь солнечных лучей. Солнце в Снежной и без того светило редко. И казалось, будто Дотторе скрывается от него специально. Будто когда-то он успел пресытиться его светом и наполниться презрением к тому, что позволяет жизни существ Тейвата продолжаться. Но это было лишь ощущением. Истинных причин Сказитель никак не мог знать. За множество дней, что Сказитель провёл в лаборатории, любое помещение можно было изучить вдоль и поперёк. Запомнить расположение всех предметов, научиться ориентироваться вслепую. Но нет. Не эту лабораторию, совсем не похожую на простое рабочее место, куда хозяин является утром и которое оставляет вечером, сразу после окончания своего трудового дня и завершения всех обязанностей. В ней удивительным образом умещалась целая жизнь. Каждый день наполнявшаяся чем-то новым. Претерпевавшая изменения и обновления. Своего рода живое существо, естественным образом прогрессирующее. Сказитель провёл с ним так много времени, что стал иногда думать его словами. Дурная привычка, препятствующая его стремлению к совершенству. Неповадно божеству уподобляться своему инструменту. Тому, кому полагается лишь прислуживать божеству – не более. Именно так это воспринималось. Когда Дотторе дотошно осматривал его тело, разбирал, собирал заново, не допуская ни одной оплошности, это походило на странную форму поклонения. Наклоняет голову, чтобы внимательнее осмотреть мелкую деталь – кланяется. Кропотливо соединяет ткани, ставит всё на свои места – служит. Сказитель думал об этом слишком часто. Из раза в раз возвращался к этой мысли в своей голове, словно в сотый раз перебирал в руках чётки или гладил пальцами тончайший нежный шёлк. Дотторе мало говорил с ним. Чаще болтал сам с собой, приободрённо и увлечённо комментируя собственные действия. Бывало, он поднимался с места и расхаживал вдоль обшарпанных стен, напевая до отвращения бодрую мелодию, щёлкая длинными узловатыми пальцами ей в такт. Сказитель провожал его взглядом. Из стороны в сторону. Мимо доски, обклеенной листами с множеством неразборчивых записей, мимо небольшого столика, на котором возвышалась небольшая горка пустых тарелок и кружек, мимо небрежно, наспех застеленного пледом узкого дивана. Это место полностью заменяло ему дом. По правде говоря, Сказитель понятия не имел, есть ли у него другое место жительства. Он не удивился бы, узнав, что его нет. Никто не держал его насильно. Сказитель приходил сам. Вне зависимости от того, хотели ли его видеть. В прочем, Дотторе никогда не был против. Сказитель не проявлял заинтересованности в его деятельности, не издавал лишних звуков, не создавал помех. Парадоксально. Дотторе раздражал его не меньше прочих существ, населяющих Тейват. Сказитель не получал ни капли удовольствия от нахождения в его компании. Но чем больше времени он проводил рядом с ним, тем ближе ощущалась цель. И это ощущение напоминало эйфорию. Доводило до дрожи.   Сказитель болтает ногой, которую свесил с холодного железного операционного стола. Нагота его идеального белого тела ничем не прикрыта. Каждый человек воспринял бы это как призыв. Но Дотторе даже не смотрит в его сторону. Дотторе совершенно не такой, как другие люди. Сказитель даже не знает, можно ли назвать его человеком. Он… мало что знает о Дотторе. И, по правде говоря, совершенно не хочет это исправлять. Его устраивает то, что они не говорят. Он готов даже мириться с множеством странностей. С этими ужасными натянуто-жизнерадостными песенками, с тем, что каждый раз, когда он видит это помещение, в нём что-то меняется. Бросаясь в глаза и сбивая с толку. Топчась каблуками остроносых туфель по хрупким остаткам его понятия о вечности. Дотторе врывается в живую лабораторию, принося за собой ураган. Тонкие листки бумаги разлетаются в стороны, он недовольно фыркает. Он затягивает Сказителя в танец, кружит его, словно маленькую кукольную балерину, запертую в музыкальной шкатулке. Но он бросает это так же быстро, как и начал. Исследования, как всегда, оказываются интереснее. Тот, кто ведёт его к вечности – настоящее противоречие самому понятию о ней. Горько и иронично. Дотторе редко проявляет интерес к чему-то человеческому. Он принимает это как данность. Иногда пропускает приёмы пищи, часто сидит в лаборатории до последнего, пока мышцы не начнут слабеть от недосыпа. Только тогда он парой шагов перемещается из-за стола на диван и засыпает. А Сказитель не прекращает наблюдать. Он верит в подлинность его равнодушия. Когда Дотторе вытягивает из него крошечные детали вместе с никчёмными остатками души. Когда он касается его конечностей, сгибает и разгибает локти. Когда он шарится ладонью меж его ног, посадив Сказителя на твёрдую поверхность дивана. Сказитель щурится, когда в глаза попадает свет керосиновой лампы. Он никогда прежде не ощущал себя таким далёким от света настоящих солнечных лучей, озаряющих мир людей. Чуждый ему отныне и навсегда. В конце концов, из кабины управления Сёки но Ками он не будет видеть солнца. Необходимая жертва.