Мне кажется, я в беде

…но какие у неё глаза, какие глаза, когда она признаётся: не было в жизни моей большего страха, чем у стен Орлеана. Святейшему Кошону должно установить: глас ли Божий явился тебе, Жанна из Домреми? Ему должно признать: то был глас Дьявола. Но он видит глаза её — глаза испуганной девочки, — и слышит голос человека, не более и не менее. Он знает правду — без следствия, без пыток, без бесчисленных допросов. Он знает с тех пор, как увидел её под Орлеаном, увидел в её взгляде ужас и боль — и ощутил неостановимую волну, несущую вперёд. Волна эта смела его с ног, но никто не заметил. Господи, набатом звучит в его голове, за что Ты выбрал её, не меня? Я бы не убоялся ни смерти, ни крови, я бы не просил о милости, я бы взошёл на костёр без вздоха… Но в сердце моём лоза, сердце моё — тлеющие уголья боли. И кара моя в том, что я знаю, кого отправляю в огонь. В том, чтобы не усомниться. Твоя кара, Жанна из Домреми, знать: ты позволила себе сомнение — но я бы никогда, я бы знал, на что иду, я бы принял всё, что Ты дашь! — и оттого не заслужила смерти. Но отчего тогда, отчего же — почти нежен её взгляд, устремлённый к Небу?.. Святейший Кошон смотрит — не может не смотреть, — как разгорается костёр. Он думает: Господи, если бы Ты только позволил, я бы принял это, не сказав ни слова, если бы только голос Твой выбрал — меня. Он клянётся себе: не найдётся во мне жалости для неё. И он лжёт. И когда она кричит, когда боль становится нестерпимой — так быстро, так скоро, Господи, я бы вынес больше, Господи, только позволь мне вынести! — епископ Кошон видит, как солнечный луч касается её щеки, иссушая не успевшие вскипеть слёзы. Как спасает птицу высота, разверзшаяся под крыльями. Он вздрагивает. Боль — копейное остриё под рёбрами. Епископ Пьер Кошон отводит взгляд. Глаза застилает едкий дым. И некому утереть слёзы с его лица.