Оказалось лучше

Её зовут Мисти. Мисти, как у старушек или персонажей из фильмов Клинта Иствуда; это настолько нелепо, что он не может удержаться от смеха, когда она представляется ему. Она тоже смеётся, натянуто и слишком громко, что сразу выдает: юмор она не поняла и просто пытается угодить ему. Она — самая большая шутка во всей корпорации, и даже не осознает этого. Джон не может понять: дело в ее безграничной самоуверенности, или она действительно настолько глупа? Так или иначе, она здесь, в Башне, как кусок угля в шкатулке с драгоценностями, и изливает бесконечный поток бреда: о вакцинах, вызывающих аутизм, о химикатах в воде, которые делают людей гомосексуалами, и о тайной сети педофилов, которой управляет Старлайт. Хоумлендеру хочется застрелиться; он бы уже это сделал, когда краем уха услышал, как она рассказывает сенатору Кэлхуну о том, что крушение рейса 37 было подстроено Робертом Сингером и его шайкой либерастов. Она хоть слышит саму себя, задается он вопросом, или же просто несет чушь, зная, что ее прихвостни с энтузиазмом проглотят все это, потому что по какой-то невероятной причине на этой планете есть придурки, которые ее хотят? Хоумлендер был уже на грани того, чтобы вышвырнуть ее к чертовой матери, когда она вдруг пришла к нему с немного увеличенным сердцем и кое-чем действительно ценным, что могла ему предложить. Это было два дня назад. С тех пор они не покидали ее квартиру и заказывали еду, полагаясь на то, что Райан справится как-нибудь сам. Джон иногда отвлекается, пишет ему — просто чтобы проверить — но ему становится все труднее вспоминать, что у него вообще есть сын, не говоря уже о чем-то за пределами этого. — Погляди, какой ты у меня сладкий, мой хороший. Ну просто такой же сладкий, как медовый пряник, — мурлычет Мисти, и ее раздражающий, легкомысленный южный акцент начинает ему… нравиться? У нее едва ли есть две-три мозговые клетки, если судить по ее бредням о рептилоидах, но она странным образом притягательна. Он прикрывает глаза и медленно вздыхает. Его рот занят, а желудок протестует от переполнения, но ему этого мало. Ему нравятся ее пальцы в его волосах, ее рука, скользящая по его спине плавными дугами, медленные покачивания. Он хочет остаться здесь навсегда, с головой на сгибе ее локтя, со вкусом ее молока во рту, пока солнце не погаснет. Джону все равно, что он лежит на клетчатом диване, окруженный китчевыми техасскими безделушками, надписями в рамках типа «живи-смейся-люби», чучелами животных и бесконечными оленьими рогами повсюду. Он мимоходом спросил, сама ли она подстрелила кого-то из них, и она указала на чучело утки на тумбе под телевизором; остальное было подарками. Хотя все это кажется полной безвкусицей, ничто не может испортить ему этот момент. Он цепляется за ее рубашку, сминая ткань в кулаках. Они оба переоделись в обычную одежду: все ради удобства. Мисти — в спортивных штанах и расстегнутой фланелевой рубашке на голое тело. Обычно Джон не любит оставаться без плаща, но сейчас он слишком занят, чтобы обращать внимание на то, что он босиком, в трусах и одной из ее рубашек. Она слишком мала и украшена строгим лицом Дяди Сэма, но ему плевать. — Я так рада, что ты здесь, тыковка, — говорит она, отводя волосы с его лба и смотря на него так, будто он развесил звезды на небе и пришил их к флагу. — Надеюсь, ты знаешь, что я делаю это не для того, чтобы подлизаться к тебе или что-то в этом роде. Я правда люблю тебя. Боже, как же я тебя люблю. Влажное жжение подступает к его глазам, лихорадочный жар с покалыванием расползается по коже лица. Он верит ей, вот в чем дело. Она недостаточно умна, чтобы так искусно ему лгать — да и зачем ей? Конечно, она боготворит его; все ее сородичи так делают, считая его Вторым Пришествием, посланным спасти их от прогрессивных зол XXI века. Эти реднеки — его опора, и он ненавидит их так же сильно, как нуждается в них, ведь только они могут верить в него, одновременно веря в плоскую Землю. Джон задумывается: отвернулись бы они от него, если бы он сказал, что долетел до экзосферы и лично может подтвердить, что Земля круглая? Эта мысль в итоге настолько удручает его, что он начинает всхлипывать и быстро заходится в слезах. Судорожное рыдание вырывается из его горла, заставляя его свернуться и всем телом прижаться к ней. — Ох, дорогой! — она обнимает его, сочувственно вздыхая. — Пожалуйста, не плачь! Я что-то не так делаю? Мне так жаль. Я не хочу, чтобы ты грустил. Я просто хочу сделать тебя счастливым. Он не может произнести ни слова из-за того, как сильно его легкие сжимаются, и просто цепляется за нее, пока слезы не прекратятся. Успокоившись, Хоумлендер икает и держится за ее руку, чувствуя себя опустошенным, но в то же время очищенным. Она поддерживает его голову в сгибе своей шеи, нежно целуя в макушку. — Прости, — хрипит он, хотя ему кажется унизительным извиняться перед кем-то вроде нее. — Ой, тебе не нужно извиняться, — Мисти сжимает его ладонь, ласково поглаживая по спине. — Я просто думаю, что сделала что-то не так. Может, я поспешила, сказав «я люблю тебя»? Джон качает головой, уткнувшись носом в ее шею. Здесь тепло и пахнет корицей. — Мне грустно, потому что я сыт, — он лжет. — Ох, потому что ты хочешь продолжать? — она выглядит искренне расстроенной за него. — Бедный малыш, — нежно тянет она, и он вздрагивает, настолько ему приятно это слышать. — Знаешь, у меня кое-что есть для тебя, если хочешь попробовать. У меня есть много всего, вообще-то. — Что именно? — спрашивает он. К глазам снова подступают слезы, когда она аккуратно сдвигает его с колен и встает, но на этот раз ему удается сдержаться. — Я сейчас вернусь, — бормочет она, исчезая в спальне. — Тебе может не понравиться, но черт с ним. Я купила это, так что покажу. Хоумлендер садится, скрестив ноги, и ждет ее. В ее отсутствие на него с новой силой наваливается уродство окружающей обстановки, и он жалеет, что они не могут перебраться в его квартиру. Он задается вопросом, не будет ли Райан против ночевки у друзей, если у него вообще есть друзья. Джон мог бы найти ему друзей, если бы он согласился пожить с ними пару дней. — Ну вот! — Мисти возвращается, держа пластиковый пакет и выглядя слегка виноватой. Она садится на диван, и он тут же устраивается у нее на коленях, желая ее тепла. — В худшем случае ты просто посмеешься над этим, — говорит она, целуя его в висок. Она кладет пакет ему на колени и начинает копаться в нем, но Джон не смотрит — слишком занят, любуясь ее грудью, покрасневшей и слегка опухшей от его рта. Если ей было больно в последние два дня, она не жаловалась. — Смотри-ка, солнышко! Что думаешь? Хоумлендер поднимает глаза на то, что она держит в руке: это пластиковая соска, синяя с белыми звездами. Слишком… много, сразу думает он, приоткрыв рот; слишком странно. Мэделин никогда не заходила так далеко, просто называла его «малышом» и на этом останавливалась. В любом случае, она не верила в соски, даже для своего драгоценного Тедди. Мисти, видимо, принимает его удивление за интерес, потому что с дурацкой улыбкой вставляет соску ему в рот. Он инстинктивно начинает сосать, и его глаза немного косят от того, насколько ему это нравится. Это приятное ощущение, и сам факт наличия соски что-то меняет в нем, пробираясь внутрь и переступая через какую-то внутреннюю границу. — Тебе нравится! — её глаза сияют от восторга. Она берет его горящие щеки в ладони и осыпает его лицо поцелуями, а Джон просто смотрит на нее полуприкрытыми глазами, чувствуя себя меньше, чем когда-либо. — Тебе правда понравилось! Ох, как я рада! Смешок вырывается у него из горла. Он напрягается, слыша, как звучит его голос, но лицо Мисти просто светится. Она укладывает его обратно к себе на колени, и тревога Джона исчезает, растворяясь под ее обожающим взглядом. Она очень высокого мнения о нем, он это чувствует — даже сейчас, в женской рубашке и с соской во рту. — Посмотри, что у меня есть, — она машет ему плюшевым орлом, на котором маленькая майка с ее логотипом — скрещенные пистолет и петарда. Такие она продает за двадцать баксов на своих конвентах; Хоумлендер все равно берет его, с благодарностью прижимая к груди. — Тебе нравится, тыковка? А ещё у меня есть бутылочки, комбинезон и другие игрушки — хочешь увидеть? — Ухх… почему? — спрашивает он. Его голос едва слышен, заглушенный соской и тем, что он спрятал лицо у нее в груди. Она слышит его. — Ну, милый… я немного поразмышляла и подумала, если тебе нравится это, — она касается своей груди, а затем возвращает руку к его волосам, — то, может, тебе понравится и остальное. Мне казалось, ты ожидал, что у меня будет что-то еще… Но я вижу, для тебя это все в новинку, малыш? Это действительно ново, и он удивлен, почему так. Детские игры без секса тоже новы; раньше это всегда было либо прелюдией, либо способом насладиться послевкусием. Джон понимает, что совсем не скучает по части секса. Это… колоссальным образом превосходит секс, и Мисти, кажется, тоже это чувствует. Она утверждает, что снежный человек реален, а высадка на Луну — фейк, но при этом понимает его чувства лучше, чем кто-либо еще. Хоумлендер перестает пытаться ненавидеть ее и просто позволяет себе наслаждаться этим. Ну и что, если она глупа? Иногда ему нравится простота; он не всегда хочет, чтобы ему бросали вызов, подобно Сейдж. Он закрывает глаза, растворяясь в ней, пока засыпает, и чувствует себя в безопасности в ее объятиях. В безопасности, как будто ее маленький искрящийся щелчок может защитить его от чего угодно. Когда он открывает глаза, на него наброшено толстое одеяло; он стонет, чувствуя себя разбитым, и жалеет, что вздремнул, потому что после сна он всегда раздражителен. Мисти все еще укачивает его, и ее безмятежно-мягкая, лучезарная улыбка развеивает его недовольство, как ветер разгоняет листья. Хоумлендер на секунду теряется, двигая челюстью, пытаясь понять, что у него во рту, и краснеет, вспоминая соску. Пошевелив пальцами, он ощущает мягкий синтетический мех орла. — Ты просыпаешься, малыш? Клянусь, ты такой милый, когда спишь, — ласково говорит Мисти, слегка касаясь его носа. Он улыбается ей, бездумно посасывая соску. Ничто из этого не родилось из осознанности, и меньше всего - из нее. Желудок уже не так переполнен, и он как раз думает о том, чтобы сменить пластиковую соску на настоящую, когда вдруг с резким и раздражающим звуком звонит его телефон. Зажмурившись и зажав уши руками, Джон негромко хнычет, едва замечая, как Мисти выскальзывает из-под него, чтобы ответить. Он слышит, как она поднимает трубку с кресла, где он оставил ее рядом с костюмом, и обреченно ждет, когда она скажет Эшли, чей визгливый голос доносится до него даже оттуда, что он будет через минуту. — Он занят, — бросает она вместо этого, и в её протяжном голосе неожиданно звенит сталь, что заставляет его удивлённо вскинуть голову. — Нет, это ты меня послушай. Хоумлендер занят в данный момент, и будет занят, пока сам не решит иначе. Ты вообще кто такая, чтобы звонить и требовать от него что-то? Разберись сама. Может быть, он тебе уделит время, когда посчитает нужным — но не раньше, чем ты извинишься за то, что ведешь себя так, будто имеешь право отрывать его от дел. Всего доброго. Она возвращается к Хоумлендеру, улыбаясь, как будто ничего особенного не произошло, и он настолько шокирован, что соска выпадает у него изо рта, отскакивает от дивана и падает на пол. Мэдди никогда бы так не поступила – эта мысль не покидает его, повторяясь снова и снова. Она бы подняла его, одела и сразу отправила туда, куда велели боссы Vought, и он послушно пошел бы, стремясь ей угодить. — Ох, сладкий! — Мисти наклоняется, чтобы поднять соску. Она быстро кладет ее себе в рот, вероятно, чтобы убрать пыль, прежде чем предложить ему, и что-то в этом трогает его до слез, как будто она только что приняла пулю за него. — Вот, держи, малыш, — говорит она, аккуратно вставляя соску обратно в его расслабленный рот. — И не переживай насчёт этого чертового телефона. Я сказала этой ужасной женщине оставить тебя в покое и выключила его. Теперь, убедившись в ее невероятном совершенстве, Джон тянется к ней, и она подходит, садится и снова укладывает его на колени. Он выпускает из рук орла и крепко обнимает её, утыкаясь лицом ей в шею с тихим всхлипом. — Ох, ну ты только посмотри! Мамин маленький медвежонок-коала, — Мисти прижимает его к груди, покачивая из стороны в сторону, и в этот момент он окончательно сдается. Она может быть такой глупой, какой захочет, пока она здесь, с ним. Такой глупой, что будет любить его даже без его костюма. Такой глупой, что не допустит и мысли о том, чтобы предать его. Хоумлендер мечтал избавиться от нее с того дня, как она появилась, но теперь думает, что оставит ее навсегда. Он будет добр, даст ей нести любую чушь, какую она захочет, и запретит Сейдж насмехаться над ней. Ему все равно, как это будет выглядеть со стороны. Ему нужно только это. Только она. Он хочет этого больше, чем когда-либо хотел править миром. Он думает: «На этот раз все будет по-другому».