Один?

Олегу страшно. Такой неправильный, странный страх чувствовал в последний раз, когда был подростком. Он переживал, расстраивался и тревожился буквально из-за всего подряд: в автобусе ему могло стать плохо, и он думал о том, чтобы выйти из душного салона. А если на улице станет ещё хуже и он упадёт в обморок, заработает обморожение? Он мог поесть совсем недавно, а потом снова захотеть закинуть себе что-то в желудок. А вдруг это говорило о проблемах с организмом? Мог звонить незнакомый номер, и он просто не брал трубку. А потом думал: вдруг у его родных или близких что-то произошло, и кто-то хотел передать информацию об этом? Прошло много лет, и такая сильная тревожность вновь вернулась. Олег уже не подросток. Олегу двадцать шесть, и у психотерапевтов он не был ни разу. Избегал их, думая, что если расскажет о своей проблеме и получит решение и лечение, то автоматически признает себя не способным решать всё самому. Это вгоняло в ещё больший страх. Но Олегу кажется, что это нормально. Так бывает.

***

Олег заметил своё безразличие к музыке. Музыка всегда была его способом сбежать из разочаровывающей реальности: он слушал её, испытывая самые разные эмоции, чаще всего счастливые. И в самые разные моменты жизни она всегда его успокаивала, приносила яркие краски в жизнь. Но не сейчас. Радость Олег не ощущал давно. Он включил свой любимый трек, но насладиться им не смог. В голове было слишком много мыслей, которые не давали сосредоточиться на словах, а уши буквально не могли уловить инструментальное сопровождение. Он не чувствовал буквально ничего к любимым песням и исполнителям. Часами слушал саундтреки из фильмов и сериалов, пропитанные печалью. Олегу всё ещё кажется, что это нормально.

***

Следующим звоночком стал отказ от времяпровождения с друзьями и близкими. И ладно, если он отказывался от предложения Влада и Ильи сходить в какое-нибудь кафе, перекусить во время перерыва от съёмок в реванше. Для Олега стал открытием тот факт, что он пропустил день рождения мамы. Год выдался для семьи Шепсов сложным: сначала сомнение обычных людей в силах братьев и крики про шарлатанство вслед. Общество от них отвернулось. И оно же их мать оскорбляло, из-за чего и Саше, и Олегу пришлось уйти в тень, чтобы никого своей публичностью не провоцировать. А потом случилась смерть отца. Олег не плакал, стоя перед его крестом. Ему казалось, что всё это происходит не с ним. На день рождения матери он отправил открытку в ватсапе, и какой-то сервиз, случайно обнаруженый на вб, и не факт, что подходящий вкусу мамы. Олег пытался оправдать себя и не чувствовать вины. Саша написал ему и назвал кретином, думающим только о себе. Олег, перечитав сообщение по несколько раз, раскусил губы и щёки с внутренней стороны до крови. Палец застыл над контактом Саши. Звонить ему и слышать нравоучения было стыдно. Поддержку — которую вряд-ли получит после своего поступка — тем более.

***

Олег решает поддаться искушению, чтобы отвлечься. Сторонником секса на одну ночь он особо не был, однако всё происходящее натолкнуло на мысль — ему нужно отвлечься нетрадиционным для него способом. Ничего противоестественного: лишь один оргазм, который через несколько секунд становится тревожностью. Получать следующие оргазмы из-за этого было проблематично, в большинстве случаев — вообще нереально. Но Олег пытался наслаждаться поцелуями в шею, засосами и синяками на рёбрах, стонами своими и чужими. Запоминать имена партнёров. Правда пытался. Либидо упало до такого максимума, что даже наедине с собой он не мог удовлетвориться. Он оставил этот способ.

***

Встречи с фанатами проходили тяжко. Олег смотрит на толпу, приближающуюся к нему, и вдруг понимает, что вместо искренней улыбки он вздыхает. Вздыхает, представляя, как сильно устанет эмоционально и физически. Спустя примерно двадцать селфи мужчина получает в подарок самодельную открытку. Он держит её в чуть ли не подрагивающих руках и смотрит не позволительно долго, пока не вспоминает, что надо улыбнуться. Олег улыбается вынужденно. И после этой встречи не выходит из дома минимум неделю. Иногда видит публикации в сети, где Саша фотографируется с фанатами в мастерской. Видит его улыбку, видит улыбку поклонников. И в голове одна лишь мысль: «почему только у меня не получается быть счастливым?».

***

Олегу холодно. И это действительно странно. Осеннее пальто, погода на улице, площадка реванша, гиперстеническое телосложение, отопление в его квартире — всё было комфортной, тёплой температуры. Но он всё время замерзал. Илья, увидев, что Олег кутается в толстовку и куртку, как-то в шутку спросил, может, его ещё и ночью обнимать надо, чтобы согреть? А Олег думает, что, может, и надо. Но не признаётся. В тот вечер, оказавшись дома, он греет замёрзшие руки о кружку с горячим чаем, и укрывается двумя одеялами. Возможно, он просто приболел?

***

Целыми днями Олег спит. И поначалу не видит в этом странности — спать он любил всегда, с самого детства. Особенно днём. Но в один из дней он проспал четырнадцать часов, а после пробуждения всё также чувствовал себя уставшим. Он пробовал спать и семь часов, и восемь. И три, и десять. И всего лишь час. Но ни разу не почувствовал бодрости. Не помогал даже кофе. Олег пропускал сообщения в чатах, в своём канале не появлялся неделями, заставляя фанатов переживать. Пропускал звонки менеджеров, коллег по съемкам. Жизнь упускал. Умом он понимал, что надо занять себя чем-нибудь — спортом, прогулками, творчеством, обрядами, поездками. Но тело не слушалось абсолютно, позволяя лишь лежать и втыкать в телефон, и часами листать ленту тиктока. Олег начал признаваться самому себе, что что-то не так.

***

К моральным проблемам и душевным терзаниям внезапно добавились физические недуги — у Олега начало болеть сердце. Проблем с сердцем у него не было никогда, поэтому это заставило его насторожиться. Однажды оно болело настолько сильно, что Олег подумал, что умрёт от инфаркта в свои грёбанные двадцать шесть. К боли в сердце добавились ещё несколько: желудок, голова, ладонь. Олег нашёл в себе силы — вернее, то, что от них осталось — пройти полное обследование организма. Врачи так ничего и не обнаружили. Олег был полностью здоров. Но ни физическая, ни тем более моральная боль так и не пропадали. Подозрений становилось всё больше.

***

Олег похудел. Это заметили все его коллеги по съёмкам и просто знакомые. А ведь действительно — вглядевшись в зеркало, Олег заметил острые скулы, исчезновение мышц, запястья, которые можно было обхватить кольцом из большого и указательного пальцев, и впалый живот. Весы в тот день показали цифры меньше нормы, которая должна быть при его росте и возрасте. Впервые Олег не был рад похудению. Сначала аппетит стал намного меньше, а потом и вовсе пропал. В холодильнике не было даже любимого супа — не видел смысла готовить, ведь знал, что съест лишь одну порцию, а то и меньше. Остальным он покормит унитаз или раковину. Он действительно устал переживать.

***

Олег до последнего не хотел идти к психологу: да, он говорил это остальным, при любых психологических недугах советовал идти к специалисту, но сам своим советам, конечно же, не следовал. До мурашек ошарашило то, что Олег задумался о смерти. В один день засмотрелся в окно и подумал о том, что же будет, если прямо сейчас выпрыгнет из него. Он не видел смысла ни в чём, а значит, и в жизни. Но разве он имел на это право? Когда он успел стать настолько подавленным человеком? Когда он перестал общаться с остальными? Когда он перестал просто говорить? Когда он перестал жить? Психолог направил его к психотерапевту. А психотерапевт поставил диагноз, который Олег предполагал, но признаваться самому себе боялся. Ему казалось, что даже «у вас рак» звучит не так страшно. При раке он хотя бы мог знать, от чего именно он может умереть, и предположить, когда. Но с депрессией он сталкивался впервые. По крайней мере, официально. И он не знал, что ему делать дальше. Не знал, как дальше… нет, не жить. Существовать. В тот день даже похуистичный и не особо расположенный к общению Влад заметил, что на лице Олега танцевали тени, а уголки его губ неестественно опустились ещё ниже. — Ты в порядке? Олег задумался. «Скажи ему. Пожалуйста, хотя бы ему». — Да. Просто не выспался.

***

Олега трясёт во время съёмок первого готзала второй битвы сильнейших. Съёмки выпали на самый трудный период жизни, и он не радовался им совершенно, хотя искренне надеялся, что то, что раньше приносило больше всего удовольствия и придавало больше всего смысла, вдохнёт в его ослабевшее и уставшее от тоски тело новую жизнь. Но этого не произошло. Он оглядывал новых соперников и старых товарищей, и не понимал, почему все так… рады. Вне камер они все они общались между собой, знакомились, как коллеги, которым предстоит вместе работать. Даже если конкуренция ощущалась, плохого друг другу никто не желал. Впрочем, как и победы. Олег смотрит на Сашу — Сашу, с которым они и не общались больше с того момента, как Олег не приехал на день рождения матери. Саша ловит его взгляд, и они, должно быть, думают об одном и том же — они совершили ошибку. Только вот Олег думал, что её исправить нельзя. Саша, не говоря ни слова, пытался убедить, что можно. Если Саша и хотел что-то сказать, или подойти и, наконец, поговорить, он не смог — Олег покинул съёмочную площадку быстрее, чем Саша успел сделать шаг в его сторону. Олег знает, что до очередных съёмок он ни за что не выйдет из дома. Вновь будет заставлять себя встать с кровати и хотя бы зубы почистить.

***

Во время испытания Олег почувствовал, что ему тяжело дышать. Он ветром вылетел из дома, попросив остановить съёмки, а сам камнем приземлился на твёрдую землю. Его словно пнули несколько раз — чтобы жизнь слишком лёгкой не казалась. Она и не казалась такой никогда. Но и настолько тяжёлой — тоже. Он приземляется около сарая, назад чуть заваливается и почти падает, от чего паника усиливается. Благо, равновесие удержать успевает, чуть влево двигается, трясущейся рукой и прикрытыми глазами находит опору в виде стены кирпичного дома, из которого выбежал, и завалился на неё спиной. Дыхание ещё больше загналось. Он попытался привести себя в чувства, растерев лицо ладонями. Он не сразу заметил, что лицо стало мокрым от слёз. Олег сам был шокирован своей реакцией — а ведь всего лишь нужно было, чтобы один из наблюдателей рассказал о том, как потерял своего старшего брата. Олег потерял уже слишком много чего, и много кого. Друзей, не осведомлённых о его депрессии, хороших знакомых, которые звали в клуб по выходным, маму, которой он сам звонил очень редко, и… и Сашу. Сашу, брата, который всегда был его опорой и поддержкой. Олег так хотел вернуться назад. Так хотел извиниться перед ним за своё поведение, вцепиться в его плечи и кричать от собственного отчаяния, пока голос окончательно не сядет, а потом зарыдать беззвучно. Ему хотелось обнять его. Ему хотелось вернуть ту связь, которая у них была с рождения. Эдакая красная нить, связывающая их всю жизнь, и истончавшаяся из-за вынужденной закрытости младшего. Он сам посадил себя в клетку, сам лишил себя возможности быть понятым и прощённым. Быть любимым, быть тем, о ком позаботятся. — Олег? Он даже не поднял голову. Лишь глаза устремил вперёд, когда перед ним присели на корточки. Ему на несколько секунд показалось, что это Саша. Мозг, воспалённый и уставший, нарисовал ему не реальную картину происходящего, чтобы хоть немного отвлечься от ужасных, депрессивных мыслей. — Эй, узнаёшь меня? — чужой голос будто доносится из толщи воды, — Это я, Илья. Олег заставляет себя сфокусировать взгляд на фигуре напротив. Он действительно видит Илью. Мужчина открывает рот, желая сказать хоть что-то. Но не выходит ни звука. — Кивни, если узнаёшь. Олег кивает. Илья осматривает его чуть ли не со всех сторон, насколько это возможно, учитывая, как Олег прирос к земле на данный момент. Ему не нужно спрашивать, что случилось — он сам догадывался. История про старшего брата не могла пройти мимо Олега, особенно когда он со своим не общался больше трёх месяцев. И даже если Олег не говорил о том, что подвержен паническим атакам при сильных переживаниях, тревожности и эмоциях, Илья всё равно знал об этом — всё из-за Саши, который просил ведущего приглядывать за своим мелким балбесом на испытаниях. Илья и не отказывался, потому что прекрасно понимал друга. Саша рассказывал ему, что делать, если увидит, что у Олега паника. Потому сейчас Илья сидел и своей ладонью сжимал холодную трясущуюся ладонь Олега. Бессмысленно было говорить какие-то слова поддержки, потому что Олег попросту их не услышит. Легче было показать, что он не один, что хоть кто-то есть рядом. — Я звоню Саше, — говорит Илья, не разжимая свою ладонь, а второй доставая телефон из кармана. Ему показалось, что Олег вздрогнул, резко вдохнул и захрипел. Он надеялся, что только показалось. — Сейчас, сейчас… потерпи немного, ладно? — он говорил громко и медленно, так, чтобы до чужого мозга доходил весь смысл сказанного. И это казалось правильным. Долгие гудки превратились в взволнованное: — Илья? Что-то случилось? — Да, — коротко и без предисловий отвечает Илья. — У Олега паничка. Секунда. — Дай ему трубку. Две. Илья аккуратно вкладывает в ладонь Олега телефон. Убедившись, что он крепко держит, отпускает, и прислушивается к разговору братьев. — Да? — Олег? Олег снова вздрагивает. — Саш? Илья видит, как Олег становится менее бледным буквально на глазах. — Да, мелкий, это я, — облегчённо выдыхает Саша. В его голосе слышна слабая, понимающая всё улыбка. — Ты как, мелкий? Олега от этого прозвища током прошибает. Его на секунду возвращает в детство, а внезапные собственные слёзы — в жестокую реальность, в которой, казалось, нет места хорошему и тёплому. Ему было так стыдно. — Олег? — Плохо. Вот так просто. Без очередных утаиваний, без очередных попыток казаться супергероем, у которого слабостей и проблем нет. — Я знаю. — Знаешь? — Конечно. Олег вдруг смеётся. — Придурок. — Иди ты нахер, молоко на губах не обсохло так со мной разговаривать, — Саша не выдерживает и сам смеяться начинает так громко, что слышит даже Илья, который улыбается и сам. Слёзы всё ещё текли по лицу Олега, но теперь слёзы отчаяния перемешивались со слезами счастья. — Саш… Прости меня, Саш. — За «придурка»? Да ты когда подростком был, и то похлеще меня оскорблял, — всё также навеселе отвечает Саша. — Блять, с тобой можно хоть раз серьёзно поговорить? — Саша усмехнулся, когда услышал небольшую злость в словах Олега. — Ты же вечно свои тупые шутки шутишь! Саша снова смеётся. — Что смешного? — недоумённо и обескураженно спрашивает Олег. — Ничего. Просто подумал о том, что наконец-то вернулся старый-добрый Олежа. Мой вечно недовольный и ворчливый Олежа. Олег чувствует мурашки. — Ну ты и… — Придурок? — Ага. Илья сам тихо смеётся, когда слышит этот бессмысленный, полный братских перепалок диалог. — Олег, ты тоже прости меня. За то, что не звонил и не писал. Я виноват. Олег снова чувствует, как слёзы льются из глаз. Когда Саша обращается к нему официально, называет полным именем, а не прозвищами, это означает, что он серьёзен. Что он чувствует вину и хочет всё исправить. — Мы поговорим, когда я приеду, да? — голос младшего пропитан надеждой. Им обоим это нужно. — Обязательно, мелкий, — обнадёживает нежный голос Саши. — И будем много обниматься. — И будем много обниматься, — подтверждает Олег, улыбаясь. Он только сейчас заметил, что дрожь ушла, а дыхание пришло в норму. Он отдал телефон Илье, который всё это время слушал разговор братьев. — Илья, у них съёмки не закончены ещё? — Остался только консилиум, — ответил Илья, качая головой. Он прекрасно знал, что Саша надеялся на другой ответ. — Слушай, может, отмажешь мелкого? По нашей старой дружбе? — По такой же старой, как и ты? — усмехнулся Илья беззлобно. — Эй, зато я сердцем и душой всё ещё молод! — Не поспоришь. Ладно, я скажу, что Олегу плохо стало, и ему нужно домой. В конце концов, отчасти это правда. — Ты лучший, — улыбается Саша. — Тогда отмажь лучшего от третьего сезона реванша. — Будет сделано. Илья сбросил трубку, и посмотрел на Олега: тихого, уставшего и потрясённого, но с робкой полуулыбкой. — Пойдём, мелкий, у меня там термос с чаем и бутерброды, — заботливо произнёс Илья. — Ты замёрз наверняка. Потом в Москву обратно поедешь. — Не называй меня мелким, это сашина фишка, — немного ревниво возражает Олег и встаёт с земли, оттряхиваясь. — Ладно-ладно, не претендую.

***

У Олега руки холодеют и чуть дрожат, когда он стучится в дверь, которую давно не видел, но которая всё ещё так по-родному выглядит. Костяшки побаливают из-за слишком сильных стуков. Он не знает, почему так громко и сильно стучит. Не знает, зачем вообще стучит, когда у него есть ключ и брелок с какой-то синей детской машинкой. Время три часа ночи, и он подумывал над тем, чтобы бросить всю эту затею под названием «высказаться», и сбежать. Одна нога уже оказалась на ступеньке лестницы, ведущая к выходу из подъезда, когда дверь, всё же, открывается. Саша выглядел сонным. Олег уверен, что старший брат не спал и ждал его весь день и пол ночи, но сон, всё же, неумолимо заставил склонить голову к левой стене кухни. Они не знают, сколько времени прошло, прежде чем перестали друг на друга смотреть столь незнакомо. Олег сделал первый шаг, прикрыв глаза и опустив голову. За пару секунд до столкновения с теплом брата, тот раскрыл руки для объятий. Саша в излюбленном, особенном жесте спрятал лицо в чужом ослабевшем плече. Чувствовал ослабевшую, утомлённую одиночеством душу брата, и понимал… они, наконец, дома. Дом, который создали сами. Саша не задаёт вопросов, Олег ничего не говорит. Саша пропитывает своими слезами его толстовку, Олег знает, что его собственные слёзы на макушке брата оказываются. И им не неловко. Проходит по меньшей мере минут десять, прежде чем они отстраняются друг от друга, и проходят в квартиру Саши. Даже сейчас, находясь рядом с братом, он чувствовал, как до сих пор по нему скучает. Олег проходит в спальню и ложится на кровать, даже не раздеваясь. Сил хватило лишь на снятую толстовку, которую даже на стул в итоге не повесил, и оставленные у двери кроссовки. Чувство вины захлёстывает с головой. У него всё лицо в консилере, тоналке и других косметических средствах — ёбаные визажисты, чтоб их, — а чтобы всё это смыть, нужна даже не мицелярка, а масло гидрофильное. Вся подушка будет в гриме. Футболка и джинсы чистыми тоже явно не были, однако он лучше снимет их и очередной кучей кинет на стул вместо стирки. Олег понимает, что ему даже в душ сходить… нет, не лень. Тяжело. С кровати подняться и себя в порядок привести. Мужчина не сразу вспоминает, что находится он не у себя, и что явно не один. Срывается с места резко, и начинает извиняться по нескольку раз: — Блять. Прости. Прости, Саш. Я тебе всё постельное испачкаю… Я забыл, что я не дома. — В смысле не дома? — недоумённо спрашивает Саша. А ведь действительно. Разве старший брат не является домом? — Да… Я дома… Саша улыбается его противоречивым суждениям. Несколько минут назад они обнимались, осознав, что находятся дома, а сейчас Олег говорит, что не дома. Но Саша понимает, что он просто заебался. Настолько, что не всегда понимал, что говорит что-то противоречивое или бредовое. Он всё понимает. — Я сейчас чай тебе заварю и борщ разогрею. Олег улыбается искренне и безмолвно благодарит.

***

Они сидят на кухне при свете люстры, включённой наполовину. Батареи не очень-то и тёплые, а потому у Саши дома прохладно. Он заставляет Олега надеть толстовку обратно, чтобы согреться, и накидывает на его плечи плед для уюта и тепла. Душа и сердце Олега согреваются также, как и тело. Домашняя еда, приготовленная Сашей, невероятно вкусная, и Олег вдруг осознаёт, что это первый раз за несколько месяцев страдания депрессией, когда он нормально поел. Саша наблюдает за ним так, что Олег чувствует себя любимым амулетом. Или просто любимым? — Ну а теперь… Поговорим? Олег вздыхает глубоко и начинает. Он рассказывает Саше абсолютно всё, даже если ему непросто. Он разучился доверять кому бы-то ни было, забыл, какого это — высказываться и рассказывать о своих проблемах, о своём состоянии. Но с каждым словом, что слетало с его губ, он вспоминал, какого это. В глазах напротив Олег не видел ничего, кроме внимательности. Саша смотрел на него так, будто в его мире кроме Олега ничего важнее нет. Олег рассказывал всё без эмоций, разве что, маты не сдерживал. Он всё ещё не давал своей боли вырываться наружу так, как хотелось — а именно в виде криков и слёз. Когда Олег рассказал всё и замолчал, он пожалел, что вообще начал. — Хотя знаешь… забудь. Это не важно. — Когда ты успел стать таким? — внезапно спрашивает Саша. — Каким? — Недоверчивым. Подавленным. Думающим, что собственная боль касается только тебя самого, и что такое состояние не важно. «Потому что у меня нет никого, с кем я могу этим поделиться. Никого не волнуют мои проблемы, всем плевать на моё состояние, и никто не способен меня спасти, даже я сам, да я и не прошу. Я тону в этом состоянии и не всплываю на поверхность, я не посещаю психотерапевта и не пью антидепрессанты, потому что не вижу в этом смысла. Я потерял весь смысл. Я в этом дерьме целиком и полностью, и никогда из него не выберусь». Мысли беспорядочно бегают по мозгу и то обгоняют друг друга, то отстают, то сменяются лихорадочно. Всё, что Олег может, это дрожащим голосом сказать: — Я не знаю. И это было правдой. Саша вновь обнимает его, прежде чем первая слеза падает на пол. Олег прячет лицо в ладонях и громко всхлипывает. От крика его удерживает лишь плотно сжатая челюсть. Ему больно. Больно морально, и эта боль становится физической. Его сбивает с ног этой болью, она забирает все силы, она заставляет ненавидеть себя и считать слабым. Она стала с ним единым целым, и казалось, что никогда не отсоединится. Саша держал его крепко. Его объятья всегда были… такими. Крепкими, защищающими, заботливыми, любимыми. Не дающими отчаянию сквозь них пробиться. Его руки всегда были мягкими. Сейчас их мягкость забрало время, вынуждающее стать шершавыми и покрытыми признаками старости. Но они всё ещё были тёплыми и оберегающими. Вырисовывали узоры в кудрявых волосах. Его искренность всегда была красивой. Надежда — чудесной. Вера — прекрасной. Саша был олицетворением счастья, Олегом потерянным. Саша говорит ему что-то успокаивающее, обнимать продолжает, как в детстве. А Олег понимает, что из-за прогрессирующей депрессии он практически ничего не чувствует. Ни прежней любви к старшему брату, ни желания с ним нормально поговорить, ни попытки позаботиться. Ни грусти, ни радости. Абсолютное ничего. Только стыд, и только вину. Он плохой брат. Но, несмотря на это всё, он тихо зовёт: — Саш? Саша, кажется, отзывается быстрее, чем Олег успевает об этом подумать: — Да? Олег съёживается, как от холода. — Не бросай меня. У Саши мурашки бегут, не останавливаясь. — Что ты такое говоришь? Как ты мог подумать об этом? — удивлённо спрашивает он. — Как я могу тебя бросить? — Одна из причин, почему я никому не говорил о своём состоянии — это страх, что сначала меня поддержат, а потом им надоест моя подавленность, и они… — в горле появился ком, — бросят меня. Саша почему-то уверен, что причина не столько в состоянии Олега, сколько в его новом окружении. — Олеж… — вздохнул Саша, чувствуя, как тяжело говорить, и как, наверняка, тяжело слышать это младшему брату. — Я с тобой с самого твоего рождения. Хотя чего уж там, даже до него я уже знал, как тебя назовут, как ты будешь выглядеть. Как будешь конфеты из моей комнаты тырить, и делать вид, что не при делах, — позволил себе шутку глупую. — Я был с тобой во всех твоих периодах жизни. И в счастливых, и не очень. Я принимал и принимаю тебя таким, какой ты есть, потому что ты мой родной человек. Человек, которого я очень уважаю и очень люблю, и хочу, чтобы он не закрывался от меня, — Саша дыхание переводит. Так откровенничать было нелегко даже для него. — Ты действительно думал, что я брошу тебя из-за твоей депрессии? Да мы её на раз-два сделаем. А твоих недалёких друзей и знакомых, которые готовы при малейших твоих трудностях тебя бросить, нахуй пошлём. Олег приподнимает уголки губ. Но всё равно из-за своих мыслей не верит практически ни одному слову Саши. — Я не брошу тебя. Не оставлю никогда, даже если сам об этом попросишь. Ты справишься, слышишь? — чтобы банальную поддержку услышать, Олегу приходится всё своё рассеянное внимание сфокусировать. — Ты не умер, не умираешь и не умрёшь. А значит, всё можно исправить. Олег ни за что не признается, что о смерти он думал бесчисленное количество раз. — Я не позволю тебе думать о смерти, понял меня? Не позволю. Младший уловил дрожь в чужом голосе. Лица не видел, но от чего-то был уверен, что и в глазах появился хрусталь. Он вновь вину чувствует, которой, кажется, конца края не видать. Олег не заметил, как вздрогнул. Кажется, его мысли научились читать. Он не плачет и не кричит, даже если и хочется. Просто утыкается в чужую грудь, хмуря лицо, будто от боли. Вздыхает тяжело. Дышать было тяжело. Но он продолжал. Толком не зная, зачем. Продолжал дышать под контролем брата, под его голос, уютным шёпотом в израненную душу проникающий. И кроме отчаяния Олег, наконец, что-то почувствовал. Желание в этом тепле оставаться.

***

Постепенно всё начало налаживаться. Олегу совершенно не хотелось возвращаться в свою холодную, маленькую, полную тоски квартиру. Саша предложил переехать к нему, и оставаться столько, сколько нужно. В квартиру Олега они поехали вдвоём, чтобы забрать его антидепрессанты, рецепт на них и другие нужные, любимые им вещи. Он продолжил ходить к психотерапевту. Теперь после каждого сеанса его ждал Саша в коридоре и в знак поддержки сжимал его плечо. Ничего не говорил, потому что знал, что мыслям Олега надо улечься после сеанса. Ждал, когда Олег сам захочет поговорить об этом. Саша составил расписание дня для Олега — не забитое и не продуктивное, а такое, чтобы ему не было трудно. Мягко подталкивал зубы чистить, ходить в душ, питаться хотя бы два раза в день. На улицу выходить и гулять. Заниматься своими интересами и хобби, делать изредка посты в свой канал. И обязательно пить антидепрессанты. А если младший брат того не хотел, Саша не заставлял, лишь снова объяснял важность всего этого. Саша иногда отвозил его в лес, чтобы Олег выпускал свои эмоции, которые никто не увидит и не услышит, кроме старшего брата. Олег кричал, разрывая глотку, и давал себе плакать, смеяться в приступе истерики. После эмоционального всплеска он засыпал на пассажирском сидении, и Саша кидал на него нежный взгляд, когда им приходилось останавливаться на красном свете светофора. Саша заботится о нём и любит так, как может только он. И Олег чувствует это. Чувствует себя любимым. И чувствует, как ему правда становится легче. Чувствует, что и он сам снова учиться любить. Когда настали съёмки готзала, Олег практически не волновался. Он знал, что куда важнее для него его же состояние. Олега не беспокоили низкие оценки наблюдателей, и уж тем более соперников. Он, возможно, потерял авторитет и уважение в их глазах. Но он вновь обрёл куда большее, куда более нужное и ценное — доверие и любовь к брату, который стоял совсем рядом, и одним лишь своим присутствием вселял уверенность в завтрашнем дне. И веру в то, что всё, в конце концов, будет хорошо.