под звон бокалов.

Вспышки камер с массивными объективами, звон бокалов с игристым, забившие зал под завязку плотным звуковым комком перешептывания. Шумно. В кармане лежат беспроводные наушники, они совсем маленькие, незаметные «капли», которые легко скрыть за волосами, но рука к ним не тянется. Хотя, конечно, очень хочется перекрыть гомон присутствующих успокаивающей тишиной или ровным голосом диктора, начитывающим что-то ненавязчивое вроде исследования прагматической вариативности концептуальной метафоры на примерах разных языков. Аль-Хайтам дежурно качает головой и недовольно дергает уголком губ, когда к нему в очередной раз подходит официант с подносом закусок. Тот с постной миной лавирует дальше между гостей, а его место занимает неизвестная женщина, решившая завести светский разговор о стиле выставляемых картин. Ее ничуть не смущает абсолютная незаинтересованность, она продолжает тараторить, словно шпарит по заученном тексту, смысл которого, на самом деле, даже не понимает. Утомительно. Поскорее бы все закончилось, чтобы можно было поехать домой и вернуться в привычную беззвучную рутину, разбавляемую лишь редкими стуками чашек о стол, скрипом половиц под тяжестью шагов и приглушенными чертыханиями из отведенной под мастерскую комнаты. Аль-Хайтам поднимает запястье и одергивает рукав пиджака — стрелки часов прохлаждаются на одном месте вот уже целую вечность. С начала мероприятия прошло около получаса, а впереди еще афтер-пати, которая затянется непонятно на сколько. Тяжко. — Не скучаешь? Кавех подкрадывается незаметно, буквально материализуется из воздуха и обдает ухо слегка хмельным, разгоряченным дыханием. От него пышет искренним восторгом, из-за чего собственное недовольство притупляется — его почти погребает под безудержным эмоциональным фонтаном. — Не особо, — коротко отвечает Аль-Хайтам, разжимая челюсти. Для Кавеха выставка — полноценная, а не в дружественной микро-галерее на чердаке — мечта, во имя которой он работал едва ли не всю жизнь. Весомый повод для того, чтобы компромиссно придержать язык при себе и не досаждать не ведущими ни к чему хорошему откровениями о дискомфорте. — Нари написал, что они с Сайно застряли в пробке, но скоро будут. Надеюсь, в их компании ты приободришься, — говорит Кавех. Подушечки его указательных пальцев ложатся на уголки рта Аль-Хайтама и тянут их в разные стороны и чуть вверх. — Будем считать, что эта улыбка — поздравление в честь открытия. Попробуй сохранить ее дольше секунды. И обещаю, что не отойду от тебя ни на шаг после завершения официальной части. Ну, разве что мне нужно будет зачитать благодарственную речь. Вряд ли ты составишь компанию на сцене. Хотя хотелось бы. — Ты и без меня справишься, — еле шевеля губами, чтобы исполнить пожелание Кавеха, произносит Аль-Хайтам. — А подержать за руку, чтобы я не волновался? — заискивающе спрашивает Кавех. — Для этого, — Аль-Хайтам щелкает его по носу, — есть алкоголь. И он уже в тебе в достаточном количестве. — Отвратительно, — притворно поникает Кавех. — Я встречаюсь с самым отвратительным человеком на земле. — Всегда говорил, что у тебя так себе вкус, — говорит Аль-Хайтам, за что получает по плечу. Удар хилый, ни капли не болезненный, как в детских потасовках. Скорее, чтобы переключиться и совладать с подступающим смехом, а не причинить вред и показать реальную обиду. Аль-Хайтам собирает веселье с его губ быстрым поцелуем. Вокруг слишком много людей, лишнее внимание ни к чему. Хотя всем вдруг как будто плевать — ни один взгляд не задерживается на них, словно они безликая массовка. Не могла же природа очиститься настолько, что люди заимели чувство такта и не хотят нарушать момент? Бред, конечно. Просто реальный мир так устроен: существуют программные события. Куда ходят лишь для того, чтобы поддерживать имидж. Произносят отрепетированные речи, распыляются в фальшивых восторгах и восхищении, набирают социально-одобряемый вес. На деле единицы присутствующих здесь пришли ради чего-то большего — искусства и самого Кавеха. Но ему об этом знать, разумеется, не стоит — идиллическая картина мира и без того шатается слишком часто. Да и наверняка у него бы нашлись десятки тысяч контраргументов, которые он, бурно жестикулируя, выложил бы как на духу. И мнения своего не поменял бы, упершись лбом до последнего. — Столько лет вместе, а до сих пор не научился делать это правильно, — закатывает глаза Кавех. Он пользуется уединенностью момента на свой лад. Подступает впритык, кладет руки себе на обнаженную вырезом спину, обхватывает ладонями щеки и целует глубоко, до удивленных мурашек и затаившегося дыхания. Не то чтобы публика не знала об отношениях Кавеха, но такая демонстративность сомнительна — Аль-Хайтам видел несколько знакомых в зале. Их взгляды ощущается дискомфортнее внимания неизвестных, с которыми встречаешься первый и последний раз. — Уже лучше, — довольно улыбается Кавех, чуть подгибая колени и повисая на его плечах. Очаровательная привычка, не имеющая ничего общего с опьянением. Кавех знает, что так он, влюбленно смотрящий снизу вверх из-под пушистых светлых ресниц, настолько обворожителен, что ему можно простить все. Даже нескончаемую вереницу серийных убийц с наижесточайшим модусом операнди — а это в разы безобиднее публичного поцелуя. — Заставляешь других ждать, — Аль-Хайтам напоминает о том, где они находятся, и легонько подталкивает Кавеха в грудь. Для убедительность кивает ему за спину: — Мужчина на три часа. В сером костюме с синим галстуком. В руках пустой бокал игристого. Кавех небрежно отбрасывает челку и будто случайно оборачивается, проверяя наводку. — О, это действительно важно! — Потенциальный заказчик? — Нет. Потом объясню, — обещает Кавех. Он на прощание одергивает лацканы пиджака и похлопывает Аль-Хайтама по плечам, как бы закрепляя последующий наказ: — Не скучай. И помни об улыбке. Хотя бы в те моменты, когда я на тебя смотрю. — Ладно, — мирно соглашается Аль-Хайтам. И абсолютно бесполезно — Кавех широким шагом, от которого, как белыми крыльями, развеваются полы его мудреной одежды, уже устремляется к мужчине. И снова все внимание — каким бы оно ни было, искренним или поддельным — приковано к нему. Его облепляют со всех сторон, будто мухи слетелись на кубик сахара. Крепко сжимают его ладонь, потрясывая ею в воздухе. Деликатно касаются локтя, отвлекая от беседы и затягивая в новую. Поправляют декоративно украшающую вырез и перекрутившуюся золотую цепочку, невзначай притрагиваясь к не скрытой тканью коже. Чрезмерная тактильность, и Кавех ее не отвергает. Аль-Хайтам кривится — не от ревности, а от фантомных ощущений чужих рук на своем теле, которые дублируют прикосновения к Кавеху. Не понятно, как он это выносит. Достаточно представить обращенные к нему множественные интенции завязать диалог, и Аль-Хайтама уже сотрясает отвращение от посягательства на личное пространство. А здесь все приправлено еще и физическим контактом — множитель сенсорной перегрузки переваливает за сотню. Благо, в действительности ему никогда не грозит оказаться в такой ситуации.

***

— Ну и ну! — присвистывает Сайно. — Нам, кажется, наконец посчастливилось увидеть главный экспонат. Кавех ребячливо помахивает ладонью, а вторую прижимает ко рту — проявление нервной, неложной скромности. Аль-Хайтам приобнимает его за талию и коротко чмокает во взмокший висок, походя кончиком носа заправляя непослушную прядь за ухо. В банкетном зале галереи прохладнее, чем в основном, но кожа так быстро не остывает. У самого загривок горит, хоть сейчас подогревай на нем холодные закуски, чтобы они стали теплыми. И воротник рубашки можно выжимать — хватит не на пару капель, а на целый стакан. — Выглядишь потрясающе, — подхватывает Тигнари. — Впрочем, как и всегда. Ты, — он стреляет взглядом в Аль-Хайтама, — тоже неплохо. Сразу видно, кто приложил руку. Смотритесь… вместе. Аль-Хайтам хмыкает. Лучшего описания и не придумать. В мелких деталях — золотой вышивке на темной ткани, рубиновом галстуке, броши с цепочкой на воротнике — угадываются отсылки на образ Кавеха. Даже самый невнимательный человек в два счета поймет, кто чья пара. — Прости, что не успели на основную часть. Какой-то имбецил устроил аварию на шесть машин. Пострадавших нет, но, сами знаете, дорожно-страховые разборки та еще муть. Открыта была только одна полоса, и все тащились со скоростью улитки, — виновато объясняется Сайно. — Мы бы пересели на подземку, но не бросишь же машину посреди дороги. Да и возвращаться домой на такси так себе, — немного развивает покаянную речь Тигнари. — Меня дико укачивает, когда езжу на чужих машинах и за рулем не Сайно. — Ничего страшного, — отмахивается Кавех и теснее прижимается к Аль-Хайтаму, укладываясь щекой на плечо. — Пока все собираются для самого главного, можете побродить по главному залу с картинами. Думаю, полчаса в запасе у вас есть. Зал и правда наполняется нехотя, гостей меньше, чем персонала, готовящего помещение к продолжению вечера. Кто-то вышел на перекур, кто-то дождался своей очереди и без толкучки осматривал выставку, кто-то отлучился в уборную. А кто-то и вовсе уехал — на афтер-пати составлялись отдельные списки. И, судя по всему, они сильно отличаются от основных. Постепенно вокруг появляется больше знакомых лиц. Аль-Хайтам примечает у стола с закусками пару коллег из Академии, на стульях вдоль стены — часть труппы местного театра, на вечеринки которой они с Кавехом исправно заявлялись каждый месяц. Вроде бы все логично — неофициальная часть более личная, собрание близкого круга. Но внутри колышется предчувствие подвоха. Оно дает о себе знать не впервые за день. Сначала — утром, когда Кавех, обсуждая по телефону организаторские вопросы, стремглав вылетел из кухни и закрылся в мастерской. Потом — днем, когда он же, помогая застегнуть только подаренные запонки в манжетах, многозначительно спросил: «Сегодня ведь важный день, верно?» Еще раз — вечером, когда они приехали на площадку за несколько часов до начала, чтобы проверить, все ли готово, и Аль-Хайтам заметил, что фуршетное меню составляли фактически по его предпочтениям. Всему можно было найти логичное оправдание. Утром — Кавех не хотел досаждать громкой руганью на подрядчиков. Днем — он подчеркивал важность выставки для него и потребность в том, чтобы все было идеально до последней детали (до стиля запонок его спутника). Вечером — Кавех ведь заботливый до чертиков, наверняка оставил организаторам пожелания по меню, чтобы скрасить ему, Аль-Хайтаму, унылое времяпрепровождение хотя бы едой. Да, все логично. Ключевое «но» — это оправдания. Есть что-то, что осознанная часть разума упускает, а неосознанная — давно вычислила и мягко намекает. — Да, мы, пожалуй, пройдемся, — кивает Тигнари и подхватывает Сайно под руку. — Скоро вернемся! — бросает тот через плечо, беспрепятственно позволяя уволочь себя в нужном направлении. Кавех поднимает голову и открывает рот, но не успевает ничего сказать. — Удивительно, что ты не отчитал их за опоздание. Немного… — Аль-Хайтам заминается, подбирая правильное слово. — Обидно? Или грустно? Что лучшие друзья пропустили торжественную часть. Обычно в тебе просыпается исключительное красноречие, если они хоть на пять минут позже приезжают на обычную встречу. А тут — ничего. Еще одна странность. Кавех жеманно корчится, изображая непонятную эмоцию. Он делает так, когда что-то недоговаривает — по разным причинам, нередко из благих намерений. Как в случае с новой вазой на подоконнике в спальне, которая была куплена без его ведома — не сказал, что не нравится, но и без того понятно было, что абстрактное «сойдет» лишь полуправда. Такое выражение, как тогда и сейчас, Аль-Хайтам называет лицо с субтитрами. Иностранными — с минимальными знаниями языка улавливаешь общий смысл, но детали по-прежнему не ясны. — Не так уж и часто я ворчу, — отбрехивается Кавех. Он резко спохватывается и копошится в потайном кармане воздушных брюк. Воровато оглядывается, прежде чем достать несколько веточек цветов — точно таких же, как в декоре помещения. Аль-Хайтам смотрит на вазу на одном из столов. Кавех, заметив это, прикладывает указательный палец ко рту и негромко шипит: — Тш, никто не должен узнать, откуда я их достал. Лучше встань ровно. Кавех аккуратно устраивает веточку в нагрудном кармане пиджака и расправляет белые пумпончики цветов. Они похожи на небольшие жемчужины, только не блестят в свете вращающихся под потолком стробоскопов. — Помоги мне тоже, — Кавех вручает оставшуюся веточку и поворачивает спиной, указывая на пересечение плетеных кос на затылке. — Вставь вот сюда и поглубже, чтобы не выпало при ходьбе. Почти парные бутоньерки — как на выпускном и свадьбах. Ни того, ни другого у них не было — первого уже и не будет. По глупости они упустили возможность, даже два раза — и наверстать уже не получится. Всевозможные ученые степени получены, выпускной — теперь только у потенциальных детей, которых в планах не существует. Словно прочтя его мысли, Кавех лукаво улыбается: — Знаешь, что значат гипсофилы? — Чистоту и нежность? Аль-Хайтам лишь предполагает — флористическая семантика предсказуема — и попадает в точку. — Ага, — подтверждает Кавех, ощупывая цветы в прическе. — Именно поэтому их сейчас часто используют в свадебных композициях. В основном белые, но иногда подкрашивают в другие цвета. Розовый, голубой, сиреневый — в пастельные оттенки. Симпатично, но как-то неестественно. Белые ведь лучше, скажи? — Не видел, но да, пожалуй, ты прав. Аль-Хайтам озадаченно пожевывает нижнюю губу. Не тонкий ли это намек на «самое главное», упомянутое ранее? Атмосфера идеальная — по меркам Кавеха, — но не сделает же он сегодня предложение. Или все-таки… Нет-нет, такие сумасбродства — удел Кавеха из прошлого, того пылкого романтика, что описывают в книгах. Который преодолеет тысячи километров на коне по непересеченной местности, заболтает сторожащего замок дракона и достанет звезду с неба. Который еще не провел несколько лет в отношениях и не сонастроился с чужой неприязнью к сюрпризам с размахом, фейерверками и всеобщими аплодисментами. Который не стал адептом тихой любви, скрытой в подтексте. Хотя в последнем Аль-Хайтам лукавит. Кавех всегда был таким — осторожничал, заботился издалека, скрывал привязанность в незначительном. Тушил себя до тех пора, пока ему не давали проявиться в полную силу. Помпезные проявления чувств проявлялись за этой чертой. Или только Аль-Хайтам так считал, потому что иного не видел. Захоти — не смог бы: Кавех, распылявшийся на всех — тогда и сейчас, — кажется, никогда ни с кем больше не сближался так сильно. Если влюбленности были, они меркли неразделенностью — никакого развития. Аль-Хайтаму это, в общем-то, льстит. Исключительно его — от и до, от знакомства до нынешних дней. Горящий ради и благодаря. Недоступный для кого-либо, даже тех, кто прикасается и просит внимания. Его — без остатка. — Когда глубоко задумываешься, вот здесь, — Кавех гладит Аль-Хайтама между бровей, — появляются смешные складочки, которые образуют три вертикальные линии. Посередине — длинная, а по бокам — короткие. Напоминает маску злодея. Что-то в духе назгулов из «Властелина колец». И губы ты поджимаешь и слегка выпячиваешь. — Прости, — ляпает невпопад Аль-Хайтам, не понимая, к чему это все. — Извиняться будешь позже перед своим морщинистым отражением в зеркале, — посмеивается Кавех. — Те, кто много думают, быстрее состариваются. Я, конечно, буду любить тебя любым, но хотелось бы подольше любоваться этим прекрасным, свежим и постным личиком. — Скажи это себе, когда в следующий раз будешь бодрствовать трое суток, придумывая, как разместить вентиляцию в новом проекте, — возвращает безобидную шпильку Аль-Хайтам. — Это другое! — вздорно вздергивает нос Кавех, прикрыв глаза. Святая оскорбленность — картина, которую Аль-Хайтам представил бы на выставке, будь он художником. Слишком часто видел и мог изобразить по памяти, если бы, разумеется, умел рисовать. Натянутую линию поджатых губ, опустившийся кончик носа, выступающие яблочки щек, дрожащие ресницы и гладкий лоб. И обязательно существовало бы второе изображение, образовывая диптих. Более спокойное, мягкое, теплое. Тоже знакомое слишком хорошо в реальной жизни. Кавех расслабляется, трогательно прикусывает улыбку на губах, склоняет голову набок и смотрит куда-то в сторону. Произносит, не открывая рта: «Люблю тебя, дурака». — К скольким планируется закончить вечер? — переводит тему Аль-Хайтам. — Площадка забронирована до одиннадцати, но, наверное, не буду держать всех до упора. Произнесу речь, все выпьют, а там как пойдет, — пожимает плечами Кавех. — Неудачный день для долгой вечеринки. — Меня, кстати, удивило, почему для открытия выбрали четверг, а не, например, пятницу. — Были причины.

***

Аль-Хайтам кисло улыбается, когда со сцены звучит разъяснение всех его подозрений. Он кисло улыбается — гримаса великого одолжения и подавленной злости — и поднимает вверх бокал с шипучим лимонадом вместо игристого (ему еще садиться за руль). Направленные на него взгляды сопровождаются гулкими аплодисментами, застревающими в барабанных перепонках. Пазл складывается слишком поздно — Кавех постарался на славу, смешал детали из разных, но во многом похожих наборов, а некоторые и вовсе выкинул. Сделать предложение в кругу всех знакомых? А может, лучше устроить огромную вечеринку в честь дня рождения, который был несколько дней назад? — Не ожидал, да? — раздается сбоку ехидство Тигнари. — Он готовился месяц, чтобы организовать это все. Развернул настоящую секретную спецоперацию под кодовым названием «Насилие над человеком, который ненавидит праздновать дни рождения». Название, естественно, неофициальное и моего авторства. Кстати, поздравляю еще раз. Подарок на столе в углу зала. Аль-Хайтам оборачивается в нужном направлении. Ха, он-то думал, для чего здесь пустующий стол — не для грязной посуды, а для подарков.Очередной домысел, основанный на подмененном понимании происходящего. Аль-Хайтам опрокидывает в себя содержимое бокала залпом — опьянение не наступит, но это единственный способ иллюзорно, жалкой попыткой обмануть восприятие, подготовиться к столкновению с последствиями кавеховской авантюры. Они уже надвигаются, как мощной приливной волной — неумолимой и неотвратимой. Люди стекаются к нему со всего зала, собираясь обрушить гектолитры водянистых поздравлений. И все — под виновато-счастливым одобрением Кавеха. Аль-Хайтам посылает ему убийственный взгляд, не обещающий ничего хорошего по завершении этого сомнительного мероприятия. До тех пор он будет паинькой, примет лавину бессмысленного внимания и бровью не поведет. В конце концов, сегодня все еще важный для Кавеха день, омрачать его — кощунство. У Аль-Хайтам достаточный запас терпимости, чтобы сдержаться и пройти уготованный ему путь до конца. Выяснение отношений подождет в безлюдной квартире — после молчаливой поездки до дома. Ругань за рулем повышает риск повторить чужую судьбу и устроить аварию на дороге. Несмотря на закипающее в крови раздражение, Аль-Хайтам не собирается убивать Кавеха. А вот себя — очень даже хочется, примерно на пятом человеке в очереди на поздравления и Сайно, мельтешащем под боком. — Все-таки к тридцати годам ты научился смирению, — подзуживает он. — Кавех провел титаническую работу по воспитанию. В другое время ты бы придумал дурацкую причину и слинял бы в закат, а сейчас вот, послушно стоишь, не сыплешь токсичными комментариями и даже пытаешься выглядеть дружелюбнее обычного. Получается не то чтобы хорошо, но неплохо. На твердую троечку. — Уж кто бы говорил о воспитании, — понизив голос и наклонившись к Сайно, замечает Аль-Хайтам. — Если кое-кто крикнет «к ноге», ты побежишь исполнять команду. — Не вижу в этом ничего плохого, — хмыкает Сайно. — И ты не отвлекайся, иначе мы застрянем здесь до самого утра. Аль-Хайтам уныло оценивает обстановку — людей собралось едва ли не больше, чем на выставке, которая вроде как была гвоздем программы. С появлением Кавеха его окружение незаметно расширилось до катастрофических масштабов. Среди гостей затесались даже Кандакия и Дэхья — владелицы бара на соседней от их дома улице, куда они ходили по пятницам заливать усталость, накопившуюся за рабочую неделю. Рукопожатия и неловкие объятия, поздравления с примесью уместных и неуместных наставлений, отголоски программной праздничной фальши. Вселенная подтвердит — Аль-Хайтам старался: слушал вполуха, кивал впопад, держал язык за зубами. Но всякому терпению приходит конец. Голоса зудят мигренью в висках, челюсти ноют от плотного давления друг на друга, мышцы лица одеревенели и зафиксировали натужную улыбку. Усталость берет свое — сила воли иссякает и не удерживает на месте. — Прошу прощения, — преувеличенно вежливо произносит Аль-Хайтам. — Мне нужно ненадолго отойти. Сайно ошибся. Сегодня — то самое «обычно», заканчивающееся побегом в зону комфорта. Без разгневанных криков «С меня хватит», топанья ногами и хлопанья дверями — уход по-английски, не привлекающий внимания и не вызывающий подозрений. Кавех не будет в восторге, впрочем, его проблемы — знал, на что шел. И, в общем-то, получил больше, чем мог — Аль-Хайтам обеспечил ему час «настоящего праздника» и залп восторгов о том, какой же он потрясающий и романтичный, раз организовал такой вечер, пренебрегая собственным торжеством. В автомобиле царит убаюкивающая тишина, лишь кожа водительского сиденья поскрипывает под бедрами и спиной — тоже успокаивающе. Шум в голове постепенно сходит на нет, растворяется в блекнущих со скоростью света воспоминаниях. Кавех отлично придумал — выбрав будний вечер в середине недели, обезопасил себя, ведь знал, к чему все придет, и создал буферную зону. Завтра они разбредутся по работам, побудут в отдалении друг от друга, и конфликт разрешится сам собой. Пассажирская дверца распахивается, и в салон, путаясь в длинных полах рубашки, вваливается Кавех. Молчит, сложив руки на коленях и уставившись в лобовое стекло — за ним ничего интересного, прием абстрагирования и вместе с тем адаптации к обстановке. — Злишься, — не вопрос, а констатация ошибочных выводов. — Нет, — прикрыв ладонью глаза, произносит Аль-Хайтам. — Очевидно же, — настаивает на своем Кавех, комкая пальцами складки брюк. — Так всегда. На словах — полное безразличие, а внутри — радиоактивный пепел после ядерного взрыва. — Раз настолько хорошо меня знаешь, — каждое слово неприкрытый сарказм, — зачем это все? Давай только без отговорок, что хотел порадовать или сделать приятное. День рождения — лишь один из трехсот шестидесяти пяти или шести дней в году. Ничего примечательного и особенного. — С тобой не согласится большая часть человечества. — Дело не в человечестве. Скорее, ты не хочешь соглашаться. — Пусть так. Что плохого в том, чтобы собраться и отпраздновать гребаный день рождения? Для меня ты постоянно устраиваешь вечеринки. Почему я не могу сделать для тебя то же самое? Хотя бы раз в десять лет? — Потому что, — терпеливо, по сотому, если не тысячному кругу разъясняет Аль-Хайтам, — тебе это нравится, а мне нет. — Совсем-совсем? Вот нисколечки не приятно, когда все — для тебя? — напирает Кавех, разворачиваясь в полоборота и опираясь ладонями на панель между сидений. — Приятно, — соглашается Аль-Хайтам, чем вызывает торжествующую улыбку. Она исчезает, стоит ему продолжить: — Но не когда вместе со «всем» бонусом идет утомляющая толпа народа, с которой я предпочел бы не иметь ничего общего. Достаточно одного тебя. Кавех распахивает рот в идеально округлое «о» и медленно обводит взглядом темный салон. Единственный источник тусклого света — лобовое стекло, пропускающее желтизну фонарей и неон вывесок нескольких заведений. Этого хватает, чтобы различать очертания внутри машины — как находясь в ней, так и рядом. Аль-Хайтам за разговор пересекался с пристальным взглядом прохожего, направленным на Кавеха. Забавно, что даже так — неясным силуэтом — он притягивает всеобщее внимание. — А мы можем заехать в переулок за галереей? — спрашивает Кавех. Глаза, обращенные к Аль-Хайтаму, загадочно поблескивают рубиновым цветом, как камни в запонках. Притягательно и самую каплю пугающе — новые подозрения щекочут подкорку, но заключенный в них подвох не раздражающий. Адреналиново-распаляющий. Машина плавно заводится, увозя их в темный проем между зданий. Парковка здесь запрещена, но сейчас никто не будет пользоваться черным входом — доставки приходят в первой половине дня, а мусор вывозят после закрытия галереи. Обосноваться тут ненадолго — идеальное преступление, без вреда кому-либо и каких-либо карательных мер. — А теперь, — говорит Кавех, когда глохнет мотор, — признай, что ты разозлился. — Зачем? — недоумевающе косится Аль-Хайтам. — Так надо, — легкомысленно откликается Кавех и шлепает по руке, понукая отпустить руль и откинуться в кресле. — Зачем? — повторяет Аль-Хайтам, нехотя поддаваясь и частично делая, что велят. Облокачивается на дверцу и с интересом наблюдает за развитием событий, мысленно перебирая варианты исхода. Кавех тяжко вздыхает и растирает лицо ладонями. Даже в темноте заметно, как под глазами увеличиваются пятна смазанной туши и гелевой подводки. Обратно — туда, в кишащий брошенными гостями банкетный зал — уже никто явно не собирается возвращаться. — Если ты злишься, то мне стоит достойно извиниться, — выпаливает он спустя безмолвные минуты стенаний. — Это эвфемизм примирительно секса? — вскидывает бровь Аль-Хайтам. — Да! Господи, да, именно это я и имел в виду, — отчаянно кается Кавех, потрясая руками в воздухе. — В машине будет неудобно, — ровным тоном замечает Аль-Хайтам, хотя еле сдерживает улыбку. Боже, он встречается с самым дурным человеком на планете. — На колени, может, я и не смогу забраться, зато смогу сделать кое-что другое, — бравирует Кавех и перегибается через панель, удерживая свой вес на одной руке, а второй теребя язычок молнии на чужих брюках. Он повторяет ранее озвученное более нахально: — Все для тебя. Аль-Хайтам приподнимает бедра в немом приглашении — давай, снимай, раз решился. Машина стоит носом к тупику, а боковые окна затонированы. Даже если в переулок завернет случайный прохожий или сотрудник галереи выйдет на перекур, правонарушение в салоне останется незамеченным. — Признаю, что злюсь, только в одном случае, — ставит условие Аль-Хайтам. — Каком? — заинтересованно вскидывается Кавех. Их лица на одном уровне, Аль-Хайтам чувствует заполошное, разгоряченное дыхание на губах и улавливает сладковато-аптечные ноты чужого парфюма. Если провести пальцами по шее, с нажимом обвести кадык, подушечки запахнут так же — бинтами из только вскрытой упаковки, йодом и сахаром. И на вкус будут такими же. Но облизывать собственные пальцы неинтересно — Аль-Хайтам придерживает Кавеха за щеку и ведет языком вдоль агонически бьющейся линии пульса. Терпко и сладко, с едва ощутимой горчинкой спирта в составе. — Признай, что ты просто искал повод мне отсосать, — шепчет Аль-Хайтам, аккуратно покусывая мочку, чтобы не задеть серьгу зубами. — Ха. — Кавех поводит головой в игривом притворстве, ему приятно до судорожных вздохов, но отстаивание чести важнее удовольствия. — Ты же сказал, что меня одного тебе достаточно. Захотелось исправить впечатление от вечера, подарив себя напоследок. Разве что-то плохое? — Раньше не нужны были поводы, чтобы сделать это. Но ладно, так и быть — подыграю, исполнив роль разозленного и немного обиженного. — Сразу бы так, — мурлычет Кавех, слепо находя чужие губы и втягивая нижнюю в рот. Ладонь на выпростанном из брюк и нижнего белья члене — влажная от испарины. Она идеально скользит вверх-вниз — медленно, с оттяжкой. Кавех четко выверяет экспозицию их маленького шоу, неторопливо, но методично заканчивает первый акт подготовки. Брать вялый член в рот — не в его вкусах. Ему нравится сразу ощущать тяжесть на языке, поддразнивать кончиком, то теребя уздечку, то обводя по кругу щелку уретры, обсасывать головку, плотно сомкнув губы под ней, на самом чувствительном месте. Растягивать процесс в долгие часы истомленности от не находящего выход возбуждения. Аль-Хайтам шумно тянет носом воздух и крепко жмурится. Черноту под стиснутыми веками прорезает всполохами белесых молний, когда Кавех использует один из своих приемов и мокро обтирается губами обо всю длину члена, размазывая по нему избыток слюны. Приятно до поджавшихся на ногах пальцах, но недостаточно. Сейчас можно не играть по чужим правилам. Извинения ведь принимаются только на своих условиях. Аль-Хайтам путается в расхлябанных косах, пальцы щекочут бусины гипсофил. — Возьми глубже. — Вошел во вкус? — оторвавшись от члена и озорно сверкнув глазами, ухмыляется Кавех. — Просто ты недостаточно хорошо извиняешься, — парирует Аль-Хайтам, придерживаясь не написанного заранее сценария и надавливая ладонью на светлый затылок. У Кавеха наверняка болит все, что можно. Низ живота от впивающегося в него низкого бортика сиденья. Грудь, на которой отпечатывается рельеф консольной панели между кресел. Изогнутые в неестественном положении руки. Напряженная шея и распахнутая до предела челюсть. И все равно он истово следует указаниям, насаживается резче и до упора — головка члена упирается в стенку горла ритмичными толчками. Слюны так много, что она, холодя, стекает по мошонке — после салону точно потребуется небольшая чистка. Давно пора, в общем-то, наконец повернулся достойный повод. Аль-Хайтам смотрит вниз, туда, откуда раздаются влажные причмокивания и редкие покашливания — если Кавех берется за что-то основательно, то идет до конца и не щадит себя. Завтра будет отказываться от поцелуев из-за натертых губ и нёба. — Я почти, — предупреждает Аль-Хайтам. Обхватывает член у основания и слегка сжимает, загоняя глубже, чтобы ни единой капли мимо. Кавех послушно все принимает, сглатывая, и, сорванно дыша, валится щекой на бедро. Аль-Хайтам поглаживает большим пальцем его нижнюю губу, растирая полупрозрачные остатки. Кавех прихватывает зубами подушечку и сыто лыбится. — Извинения приняты? — Узнаешь дома, — уклончиво отвечает Аль-Хайтам.