Трое и кот

— Ты только не говори сразу нет… — Гоголь, нет! — раздражённо цедит Фёдор, поднимая взгляд от очередной коробки, которую Коля Гоголь явно нашёл на ближайшей помойке, откопав средь снегов и вьюг и притащив в дом, который одновременно служил их скромной организации и офисом. — Ну Федя! — парень с обидой поджимает губы, опуская коробку на пол его кабинета и доставая из неё чёрное облезлое нечто. — Ну он же уже здесь, и я его уже принёс! Что плохого в том, чтобы у нас был… — Никаких животных в организации, — Достоевский сжимает пальцами переносицу. — Где ты… Чёрт, Гоголь, будет у него лишай — тебе придётся отстричь твою косу. — Но я его уже полюбил! — Так разлюби, — без особых эмоций отрезает Фёдор, возвращаясь к своим документам, старательным образом игнорируя возмущённые возражения своего дорогого друга. Чёрт, и вот это его работа… Впрочем, этот вторник мало чем отличался от других — Гоголь порой выкидывал что-то подобное, притаскивая то котят, то щенков… Кульминацией его идей Фёдор по праву считал принесённую из ближайшего продуктового рыбину. Карася или карпа — Достоевский не особо разбирался, о котором Гоголь, не меняя своего искреннего выражения, заявил, что рыба смотрела на него грустными глазами и явно всё понимала. После карася Фёдор перестал удивляться. Трёхногая собака? Птица, явно здоровая, но охуевшая от того, что Коля Гоголь поднял её и притащил в офис? Полуголая крыса, которую Коленка поймал у метро, и которая, по его заверениям, выглядела совсем несчастной? Достоевский переставал считать — просто раз за разом выпроваживал и Гоголя, и ту тварь, что он притаскивал за собой, и его вечного сообщника в сфере нарушения офисных правил. Кстати о нём… — Мы помыли его и свозили к ветеринару… — заявил Сигма днём позже, входя в его кабинет первым, неся на руках маленький пушистый комок. — И никакого лишая у него нет! — вклинился из-за плеча своего защитника Коля, — Даже блох уже нет, мы всё вывели. — Теперь, возможно, они есть у вас, — заметил Фёдор, поднимая на вошедших усталый взгляд поверх сцепленных пальцев. Что ж, Сигма всегда принимал сторону своего… Хм. Дорогого друга? Подельника? Парня?.. Достоевский уже давно перестал задаваться вопросами, кем эти двое друг другу приходились. — Давай мы оставим его! — Гоголь смотрит на него своими невозможными зелёными глазищами. — На этот раз всё будет не как с Васей… — Вася это рыба или Голубь? — устало уточняет Фёдор. — Это наш щеночек! — возмущённо отзывается Коля. Фёдор лишь морщится. О, щенка он помнил. Маленькое убожество разгромило его офис, погрызло лампу, сожрало ценные бумаги и было забрано Сигмой для дальнейшего пристройства. — Мы знаем, что собак ты не любишь, а крысы живут мало… — о, Фёдор знал, что крысы жили мало. Чумная крыса, которую Коля изловил явно после того, как её потравили дезинсекторы, не прожила и суток, став причиной глубочайшего траура. — Но кошки — другое дело! Так что мы решили, что тебе нужно познакомиться с ним поближе. Может, если вы проведёте время вместе, ты его погладишь или даже дашь ему имя… — А ну стоять… — открывает рот Фёдор, комично задыхаясь от возмущения, пока двое провокаторов спешно покидают его кабинет, оставив на полу маленькое полосатое нечто. — Я его выброшу!.. Поздно. Гоголь плотно прикрывает за собой дверь, и Фёдор мрачно щурится, уставившись на крошечный, замерший посреди пространства комочек. Вот же блять. Достоевский мотает головой, возвращается к своей работе. Пф. Вот ещё — не будет он следить за ним, не его это дело. Гоголь вернётся и заберёт животное, ему не придётся разбираться с этом, если он сделает вид, что ничего не происходит. Так что Фёдор возвращается к заполнению отчётности, легко, как и всегда, изолируется из внешнего пространства, действительно забывает обо всём ненужном, и снова нет ничего — только он, его работа, и камин, потрескивающий в комнате в попытке обогреть старый дом во время зимы. Рабочий день идёт своим чередом, пока… Фёдор вздрагивает, растерянно опускает глаза на собственные колени. Два огромных янтарных глаза смотрят на него снизу вверх с неподдельным интересом, пока крошечные мягкие лапки топчутся по старому пледу, которым Фёдор неизменно укрывался зимой во время работы. — Уходи, — сообщает он, глядя в янтарные глаза. — Я не люблю животных. Кот молчит, даже ухом не ведёт, а мягкие лапки продолжают мерный топот ещё какое-то время — пока котёнок не отворачивается, складываясь в крошечный клубок на его коленях. Достоевский сжимает челюсти — боже, да за что?.. Поднимает взгляд на дверь, словно в любой момент из неё мог выпрыгнуть Гоголь с разудалым «ага! попался!»… Гоголь выпрыгивает, и Фёдор медленно выдыхает, откладывая ручку. Медленно протягивает к нему вечно холодные пальцы, осторожно касаясь действительно мягкой пушистой шёрстки и получая в ответ удивительно приятное кошачье вибрато. Чёрт. И как теперь ему вставать?.. — Что ж, Осаму…