Доверие в мурчании котов

В жизни Дазая Осаму было много странных вещей, которые он предпочёл бы избегать. Например подъёмы по будильнику, когда в редкие моменты ему удавалось относительно нормально поспать. Или систематические приёмы пищи, ведь зачем есть, если всё равно пережёванное уже через полчаса окажется мерзкой рвотной жижей в унитазе. Или коммуникация с нерадивыми подчинёнными, до которых порой слишком туго доходит та информация, что в его голове обрабатывается за считанные секунды. Или выходы из дома без надобности. Дазай предпочёл бы никуда не выходить вне работы, (на работу вообще-то тоже), и так и делал ровно до тех пор, пока в его жизни не появился глупый напарник, и всё не пошло наперекосяк. А с момента, как Мори поселил их вместе, всё и вовсе вверх дном перевернулось. У Накахары были абсолютно иные привычки и абсолютно иные вещи, которые он считал странными. И, в девяноста девяти процентах случаев, его мировоззрение было полностью противоположным мировоззрению Дазая. В первые дни вместе им жить было особенно тяжело. Придирчивый Чуя, у которого все вещи имели своё место, и Осаму, у которого вещей было — кот наплакал, но имеющиеся валялись где не попадя. Чуя, который планировал адекватно отоспаться после миссии, и Дазай, который шарахался в эти моменты по всему дому. Сон у Чуи был ужасно чутким, всё же годы жизни в трущобах дали о себе знать, а время, проведённое в мафии только усилило и без того острые рефлексы. Дазай, который ненавидел делать что-то для дома и выходить из него, и Чуя, который заставлял его то протереть что-то, то сходить в ближайший комбини, то вынести мусор под предлогом «хоть мозги свои проветришь, заплесневеют совсем, а мафии потом стратега нового искать». Выносить мусор было нелюбимым занятием Осаму, но почему-то каждый раз он почти послушно выходил относить пакеты к контейнерам. Так, в один день выйдя после тысячи пинков под зад от напарника, Дазай познакомился с уличным котом, живущим неподалёку от их дома. Кот часто ютился около их подъезда, тёрся о ноги и приветливо махал хвостом. Дазай по началу думал, что он чей-то, но время шло, а его хозяин так ни разу и не появился с ним рядом. Серая шерсть грязнилась и топорщилась, в сильные ливни кот сидел под карнизом или в кустах. Дазай подкармливал его и часто просто сидел рядом, поглаживая или разговаривая о чём-то — кот был прекрасным слушателем, молчаливым и совершенно понимающим. Кошек Дазай любил. Они не были шумными и чересчур активными как собаки. Они не лаяли, если кто-то просто проходил мимо, не вызывали напряжения и настороженности. Чистоплотные и грациозные, они всегда смотрели на него умным взглядом, будто понимали куда больше, чем он сам и вообще все люди в мире. Они приносили с собой спокойствие, умиротворение и уют, тихонько мурлыкая или просто сидя рядом. Поэтому спустя некоторое время их уютных посиделок Дазай принёс кота домой. Чуя на их общий приход отреагировал коротко и ясно: — Нет. Часом позже, когда Дазай демонстративно обижался и обходил напарника стороной, Чуя пытался донести до него то, что ему самому казалось очевидным: — Во-первых у нас опасная работа. Тебе хочется, чтобы он привязался к нам, а в один момент снова остался сам по себе? Во-вторых, Дазай, ты за собой-то убрать нормально не можешь! Тебе так сильно хочется, чтобы везде валялась шерсть, а в ботинках воняло ссаниной? — Объём шерсти можно уменьшить вычёсыванием, а к туалету кошки приучаются довольно легко, — в противовес кинул Осаму. — Я всё сказал. Ты Акутагаву нормально обучить не можешь, хочешь издеваться ещё и над бедным животным? — Акутагаву не надо приучать к туалету, там иная ситуация. — Акутагава человек, до него должно доходить ещё легче и быстрее, а ты его только пиздишь, стреляешь и читаешь сомнительные речи. — Сравнил обучение подростка жизни в мафии и приучение кота к туалету... — Угомонись. После того, как Дазай привёл ещё несколько неоспоримых, как ему казалось аргументов, которыми всё равно не смог убедить напарника в своей правоте, он просто ушёл на улицу ночевать рядом с котом. — Тебя не любят, — тихо бормотал он, поглаживая серый пушистый комок, устроившийся на его коленях. Кот только мурчал, довольно прикрыв глаза и подставляясь под ласку, — не хотят принимать, потому что приносишь неудобства. Мы похожи. Дазаю редко бывает обидно, редко бывает грустно. Но именно в этот момент что-то едва ощутимо кольнуло в груди от собственных слов. «Не хотят принимать, потому что приносишь неудобства». Потому что неправильный. Раздражающий. Странный. Не то чтобы Дазаю было не плевать. Ну или было плевать до того момента, он особо не понял. Он привык, никогда не переживая о том, что его сторонятся или боятся, что у него нет друзей, или кто там должен быть у нормальных подростков, что ему банально не с кем поговорить. Или было не с кем поговорить. Теперь у него вообще-то вроде бы есть Чуя, который иногда бывает дружелюбным, не кусается и не лает в ответ на каждое слово, но даже в таком настроении Дазай умудряется вывести его из себя. С Чуей ужасно сложно. Сложно до хруста переносицы и костяшек пальцев, до разбитой губы, до синяков на коже и ноющих рёбер. С ним сложно до хрипоты от долгих криков, до звона в ушах, до летящих вещей и закрывающих уши людей мафии, проходящих мимо во время их разгорячённых споров. С Чуей невозможно говорить, но вовсе не потому, что сам Чуя не может. Он вполне хорошо ладит с людьми, довольно легко находит со всеми общий язык. Его любят Элис и Кью, с которыми он иногда разделяет их детские забавы. К нему благосклонен Мори. В нём души не чает Коё, под видом строгой наставницы маскируя практически сестринские чувства. Его уважает Акутагава — не так, как Дазая, не вздрагивая лишний раз от его голоса и не жаждя признания, а обыкновенно, как человека старшего по званию. Как того, с кем приятно бывает обменяться парой слов во время обеденного перерыва на кофе. Неплохо с ним ладит и Гин. Его любят старушки на улице, которым он порой помогает донести сумки. Его любят бродячие собаки и коты. Дазая же любит один единственный кот, а спокойно разговаривать Чуя просто не может конкретно с Осаму. На самом деле они и не пытаются. Для них это что-то вроде выхода из зоны комфорта. Довольно сложно. И совершенно не в их духе — они слишком прочно закрепили репутацию вечно ссорящихся напарников, доверяющих друг-другу жизни на поле боя и вечно грызущихся между собой за его пределами. О спокойных разговорах здесь не идёт и речи. Именно поэтому в ту ночь Дазай так и не приходит ночевать в их общую квартиру, укрываясь вместе с котом под каким-то карнизом от моросящего дождя.

***

В мире Дазая многое было странным. Он привык к тому, что люди говорящие о том, что нужно следовать своим мечтам и целям несмотря ни на что, раз за разом вытаскивают его из петли, прячут лезвия и удерживают от прыжка из окна. Он привык к тому, что люди вокруг совсем не думают о своей безопасности, раскидываясь эмоциями и чувствами так, словно это в порядке вещей — открыто показывать то, что чувствуешь на самом деле, а не старательно прятать это под сотнями различных прочных масок. Привык к тому, что Мори, научивший его быть холодным и безразличным раз за разом навязчиво пихает ему в напарники шумное рыжее недоразумение, чьё имя можно было бы использовать в качестве синонима к словам «жизнь» и «энергия». Привык, что это самое рыжее недоразумение вечно путается рядом, кроет его всеми существующими матами, но почему-то продолжает на постоянной основе вытягивать его из очередной реки, давать подзатыльники за идиотские по его мнению шутки и пытаться предать его существованию каких-то красок. Он смог привыкнуть даже к тому, что это маленькое несносное существо теперь разделяет с ним одну жилплощадь, нервирует своими привычками и раздражается от привычек самого Дазая. Однако к тому, что Чуя пытается сделать сейчас привыкнуть трудно. Хотя он часто вламывается к нему подобным образом. — Дазай, открой дверь. Дазай молчит, рассматривая лезвие в своих руках. Проводит кончиком пальца и заносит над непокрытым бинтами участком руки. — Дазай, мать твою! Острый край лезвия практически касается голой кожи, когда ужасно громкий голос неприятно бьёт по ушам. Осаму кривится и переводит взгляд на дверь, на которую приходится пара ударов. — Я сейчас выломаю эту ёбаную дверь, если ты не откроешь её. Чужие крики слишком сильно режут слуховые рецепторы, и их хочется поскорее заглушить. Дазай выдыхает, и уже куда более решительно заносит остриё над своей рукой, почти касается кожи, однако в этот раз удар кулака по ту сторону оказывается настолько сильным, что на полке с мыломойкой пошатнулась пара баночек. Значит, уже использует способность. Бесится. Дазай криво ухмыляется сам себе, однако вместе с этой ухмылкой на губах почему-то оседает небольшая горечь. Больше он не медлит. Проводит наконец лезвием по коже и снова улыбается, на этот раз с наслаждением, чувствуя, как ткани расходятся и выступает кровь. Её не особо хорошо видно — заботливый напарник выключил свет, надеясь, что хотя бы это возможно заставит Дазая выйти — но от проблесков света из-за двери алая жидкость всё же мельком показывается, и Осаму убеждается наверняка, коснувшись тёплого на своей руке подушечкой пальца. Режет во второй раз. В третий. Четвёртый. Пятый. Он сбивается. — Дазай, ёбаная ты срань! Осаму поднимает затуманенный взгляд на напарника и чувствует подкатившую к горлу тошноту. Ужасно кружится голова и бегает неприятный холодок под рубашкой, которая вообще-то является рабочей одеждой, но Дазай категорически отказывался надевать что-либо домашнее просто из-за своих дурацких, по словам Накахары, принципов. Можно подумать, что если он наденет рядом с напарником что-то помимо своего неизменного костюма тройки, то станет слишком уязвимым. Хотя на самом деле Чуя его даже бинты никогда не просил снять. Накахара стоит напротив и взирает на него каким-то нечитаемым взглядом. Возможно потому, что сам Дазай сейчас не особо соображает, а возможно Чуя слишком долго находился с ним рядом и перенял манеру непонятного выражения лица. Осаму вдруг подмечает, что весьма неприятно не понимать чужие эмоции, особенно, когда человек, чьи чувства ты пытаешься распознать — твой легко читаемый подобно открытой книге напарник. Он хмурится от раздражения и шипящей боли в свежих ранах. — Чего ты от меня хочешь? — сипит он. — Идиота кусок, — Чуя прикрывает глаза и выдыхает, видимо, стараясь успокоиться, — вставай давай. Дазай переводит взгляд за его спину, и подмечает, что дверь Чуя всё-таки выбил. Зная Накахару, он потом полдня будет психовать ещё и из-за неё и того, что Осаму тупой идиот, хотя тот давно понял, что помимо очевидных причин Чуя злится ещё и на собственную импульсивность. — Зачем? — так же хрипло спрашивает он, безразличным взглядом сверля выломанную дверь позади напарника. — Действительно, — парирует Накахара, и окончательно растеряв терпение, хватает Дазая за руку. Это оказывается фатальной ошибкой. Чуя понимает это, когда Дазай болезненно и громко шипит, и такая реакция, будучи первым ярким проявлением хоть каких-то ощущений за всё время, что Накахара присутствует в ванной, слегка отрезвляет его и успокаивает слишком разбушевавшуюся внутри злость. Он почти было извиняется и пытается начать действовать снова, уже более осторожно, вот только Дазай наконец вдруг встаёт, слишком резко для того, кто на протяжении пяти минут сидел на полу подобно статуе. — Отвали, — уже куда громче и эмоциональнее выплёвывает он, легко и быстро проскальзывая мимо не успевшего среагировать Чуи. — Дазай, сука, — не затихшая толком за это короткое мгновение злость внутри снова взрывается фейерверком. Накахара идёт за ним громкими и твёрдыми шагами. Осаму ускоряется, пытаясь избавиться от надоедливого спутника и просто исчезнуть где-нибудь в небольшом помещении, окончательно утонув в своих мыслях. Спутник же приближать его к этой цели не собирается. Дазай негромко рычит и резко разворачивается, когда его вновь хватают за руку, хотя уже аккуратнее, чем в первый раз. В потемневшей радужке кипит раздражение, но Чуя не обращает на это никакого внимания. — Я отвалю, когда ты перестанешь вести себя как мудак. — Моё поведение тебя не касается. — Это, блять, наша общая квартира, и мне не нравится, когда ёбаный суицидальный утырок подскакивает посреди ночи, чтобы пойти и вскрыться в ванной. — Мы разделили территорию. И тебе должно быть плевать. — Это мешает. — Чем? Ты говорил, что не против, если я сдохну, но зачем-то каждый раз пытаешься вытащить меня с того света. — Я не хочу оправдываться перед боссом за твой труп. И убирать его тоже не хочу. — С каких пор тебя напрягают трупы? — Дазай. Аргументы закончились. Очевидный ответ бьётся на подкорке, рвётся дальше сознания и пытается кричать, но Чуе не хочется признаваться в этом даже самому себе, не то что сказать вслух. Хоть кому-то. Хоть собственному отражению. А это, мать его, Дазай. — Оставь меня в покое, — уже тише, но ещё твёрже отрезает Осаму, и Чуя просто не знает, что возразить. Всё, что у него есть — клокочущая ярость, причиной которой, как он старается себя убедить является недосып, причиной которого является конченный напарник. Эта невероятно логичная цепочка вообще-то уже не кажется таким уж разумным объяснением для Чуи, потому что "нечто", продолжающее биться и верещать уже чуть выше самых дальних глубин сознания оказывается весьма настойчивым и упорным, однако Накахара с таким же упорством его игнорирует. Он с раздражением и усталостью смотрит на закрывшуюся дверь комнаты напарника — спасибо, что хотя бы комнаты раздельные, — и глубоко вдохнув, направляется на кухню. Прохладный воздух из открытой форточки и две выкуренных сигареты слегка расслабляют. Чуя думает, что довольно кстати сейчас была бы ещё кружка кофе, но ему слишком впадлу доставать турку и варить его. Да и тишина тоже положительно сказывалась, устраняя напряжённость. Для кофе обязательно надо греметь шкафами и посудой. Когда в голове не спеша проплывает мысль о том, что для того чтобы не шуметь можно было бы использовать способность, никотин уже сам безупречно справляется с ролью успокоительного, поэтому Чуя так же мысленно и лениво отмахивается от неё. Интересно, спит ли Дазай? Вряд ли. По всей видимости его снова накрыло бессонницей, и в редкие моменты, когда ему всё же удавалось засыпать, Дазаю скорее всего снились кошмары. Конечно он никогда не рассказывал, но Чуя начал строить догадки, когда напарник по несколько раз за ночь подскакивал, ходил по комнате или просто слишком внезапно вдруг начинал ворочаться. Шумоизоляция в квартире была хорошая, Мори не пожалел денег на условия для своего излюбленного дуэта. Просто Чуя иногда сам зачем-то вскакивал, вставал рядом с дверью чужой комнаты и прислушивался. Зачем именно он сам так и не понял. Если так подумать, то такие похождения Дазая по собственной территории никак не мешали его сну благодаря звукоизоляции, но Чуя почему-то упорно продолжал подслушивать. Даже для себя он не придумал стоящего оправдания этому, потому предпочитал просто не задумываться о том, с какой целью он в очередной раз идёт проверять, спит ли напарник. А вот вскрытие вен в ванной уже было куда более весомой причиной, чтобы подскочить посреди ночи и пойти выламывать несчастную дверь. Чуя задумался о том, для чего вообще Дазай пошёл в ванную, если лезвия у него зачастую были с собой. Возможно потерял (все разом, сомнительно, конечно), а возможно этому идиоту просто больше нравится атмосфера туалета. Собственная кровь на кафеле, что ли, для него привлекательнее, чем на паркете? А возможно ему просто приснился очередной кошмар, и он не соображал толком, что делает. Эта мысль заставляет что-то в груди Чуи неприятно кольнуть. Злость окончательно отступила, и на её место пришла тревога. Мозги начали работать лучше после того, как он успокоился, и подкидывать уже более правильные мысли. Дазай такой же человек, пусть и со своими дурацкими замашками и ху́евой кучей тараканов в голове, но даже это не отменяет того факта, что и у него есть свои страхи и тревоги, с которыми он справляется, как может. Как умеет. И если с доверием собственных жизней на поле боя у них всё вышло довольно легко, то с такого рода доверием все куда сложнее. Чуя, вроде бы, был лучше Дазая в плане коммуникации, но не намного. Выживание в трущобах взрастило во всех детях две основные эмоции — агрессию и страх. И тактика "или бей, или беги" зачастую действовала на ура при жизни в трущобах Сурибачи. Но здесь, вне поля боя, вдали от противников и борьбы за цели организации или собственную жизнь, старое доброе "бей или беги" уже не работало. Агрессия унялась, а страх перешёл в свою более узкую направленность — тревогу и волнение из-за непонимания чужого поведения. И сейчас, когда ярость не мешает адекватно размышлять, Чуя думает, что ему стоит подходить не так резко, если он всё-таки хочет понять и получить понимание в ответ. Словосочетание «понимание эмоций», наверное, слишком громкое, если произносить его в сторону Дазая, но Накахара надеется хотя бы на какое-то его подобие. С другими людьми Чуя обычно довольно легко находил общий язык, но с Дазаем всегда было сложнее. Может потому, что предыдущие знакомые Чуи не имели суицидальных наклонностей, отвратительного чувства юмора и беды с общением, а возможно потому, что с ними не было странного ощущения близости. И одновременно ощущения чего-то очень далёкого, недосягаемого и неподдающегося логике. А может, всё сразу. С Осаму всё и всегда кажется слишком. В основном слишком странным, в редких случаях слишком тёплым и спокойным. В очень редких случаях. Чуя отправляет тлеющий окурок в дальний полёт из окна, задумчиво наблюдая за тем, как он постепенно затухает и исчезает где-то внизу. Оглядывается за спину, и негромко вздохнув, решается проверить напарника. Он почему-то старается идти тихо, подобно коту, словно боясь, что любой громкий звук — и Дазай снова окажется с лезвием в руках. За дверью комнаты предсказуемо ни единого звука, и даже когда Чуя прислушивается, аккуратно приставив ухо к двери, ничего кроме тишины до его слуха не доносится. — Дазай? — негромко зовёт он, не надеясь на ответ. Ожидаемо, тот молчит, и Чуя снова начинает злиться и волноваться. Делает глубокий вдох, напоминая себе, что собирался не психовать больше и выстроить адекватный разговор. В конце концов, может Дазай всё-таки лёг спать. Хотя это вряд ли, конечно. Какая-то часть Накахары хочет снова наорать или хотя бы пару раз долбануть дверь, но Чуя набирает в грудь воздуха, борясь со своими внутренними бесами. Период переходного возраста, когда он совсем плохо совладал с эмоциями пусть и не прошёл окончательно, но уже понемногу отступал, уступая место рассудительности и способности давать трезвую оценку ситуации. Он пробует ещё раз — пару раз легко постукивает по двери, но его снова игнорируют, и Чуя опускается на пол, съезжая спиной по гладкой поверхности. Мысли перескакивают с одной на другую, странные и скомканные, но ни одной годной среди них нет. Чуя пытается понять, стоит ли ему начинать разговор с дверью, в надежде, что на него отреагируют. Рядом с Дазаем он и так вечно чувствует себя идиотом, так что о том, что возможно будет выглядеть глупо или унизительно он уже даже не задумывается. В конце-концов, кто его здесь увидит? Ну возможно только этот придурок за стеной хмыкнет и накроет голову подушкой, не желая слушать монолог Накахары. О том, чтобы выламывать дверь он уже не думает, ибо сейчас в этом банально нет смысла: Дазай не в ванной, уже замечательно. Он мог бы попробовать взломать замок, но это прерогатива самого Осаму, а Чуя в этом не слишком хорош. Да даже если бы у него и вышло, то это привело бы только к новой ссоре, а не адекватному разговору. Разговору. Они вообще хоть когда-то разговаривали по душам? Рассказывали о том, что гложет? Безусловно было несколько спокойных разговоров просто ни о чём — о новом достижении в какой-нибудь фигне по типу «контры» или «супер Марио», о тупых контрабандистах, с которыми оба однажды заебались разбираться, о кошках и собаках и о разных вкусах мороженого. Но о чем-то личном... нет. Слишком уж это казалось нереальным. Гораздо проще было подставиться под пулю, зная, что тебя прикроют или донесут до лазарета. Гораздо проще было использовать Порчу, зная, что её остановят. Проще было негласно действовать по одной и той же, даже не обговорённой заранее тактике боя. Но разговаривать вот так казалось чем-то запредельным. «Что тебе снится?» «Что тебя беспокоит?» «Могу ли я помочь?» Такие простые вопросы, но так жутко было их задавать, не зная реакции заранее. Вся эта странная близость одновременно пугала и завораживала, от неё то хотелось бежать и прятаться, то пробираться дальше и стирать границы. И эти вопросы однозначно стёрли бы очень жирную, даже если ответ на них был бы дан не сразу. Они как минимум признак того, что Чуе не всё равно. Вообще-то сам Чуя факт того, что ему не всё равно признал для себя только минут тридцать назад. На все внутренние противоречия у него давно находился один единственный и кошмарно весомый аргумент: «блять, ну это же Дазай». Дазай, с которым никогда нельзя было действовать так, как с кем бы то ни было другим. С которым для того, чтобы узнать требовалось копать в тысячи раз глубже. Для подхода к которому всегда требовались самые странные и неожиданные способы. И именно поэтому сейчас Чуя поднимается с пола и отправляется на улицу за тем самым серым котом.

***

В комнате холодно. Всё ещё запачканные пусть и подсохшей уже кровью руки подрагивают, а бинты вдруг внезапно начинают казаться какими-то сырыми и ледяными. Тонкая простынь не согревает от слова совсем, когда Дазай, всё-таки не выдерживая, накидывает её на плечи. Спустя ещё пару минут он окончательно сдаётся и закрывает форточку, с трудом добираясь до окна: головокружение и плохая координация совершенно ему не помогают. Таким же медленным и неуклюжим шагом он добирается обратно до кровати и падает на бок. Сжимается на постели и обнимает себя руками, прерывисто дыша через нос. Состояние похоже на начало панической атаки или просто непонятной тревоги, чему он даже слабо удивляется, потому что они у него бывают нечасто. Всего-то какой-то кошмар, подумаешь. Всего лишь кошмар. Чуя ушёл минут пятнадцать назад, видимо, оставив всё-таки попытки достучаться до напарника. Огрызаться у Дазая сил не осталось, поэтому он просто вслушивался в чужой непривычно тихий голос и стук. Ожидал, что Чуя снова начнёт беситься и орать, возможно, попытается опять выломать дверь, но он не сделал ничего из этого. Только спокойно попробовал ещё пару раз добиться ответа, и, устав от молчания, просто ушёл. Всегда такой читаемый и очевидный, и одновременно настолько резкий и непредсказуемый. Кажется чем-то нереальным. Слишком нереальным для того, чтобы вот так просто остаться тут, с ним рядом. Дазая вдруг охватывает странное скребущее чувство, которому он не может дать чёткого определения. Тоска? Усталость? Обида на то, что Чуя взял и не оправдал его ожиданий, уйдя вот так просто? Последнее звучит довольно эгоистично. Накахару легко понять — заебался стучаться в закрытые ворота и ушёл. Но у Дазая от этого факта почему-то неприятно колет под рёбрами. Ему вдруг становится до странного одиноко. Он нечасто чувствует подобное, потому что буквально всю жизнь провёл в одиночестве, а если на него накатывает, то он избавляется от этого чувства с помощью самоповреждений или алкоголя. Напившись или едва не вскрывшись, он переставал думать, а испытывать что-то похожее на человеческие чувства и эмоции — тем более. Но не в этот раз. Не тогда, когда показалось, что другому человеку не всё равно. Не тогда, когда он попытался, пусть и неумело, помочь, а Дазай собственноручно оттолкнул его от себя. А теперь этот человек ушёл, и мерзкое колюще-режущее чувство нахлынуло с новой силой, кажется, сильнее, чем когда-либо до этого. Вцепилось в него острыми когтями, подкреплённое мыслями о том, что он совершенно отталкивающий. Неполноценный. Неправильный. Теперь он снова абсолютно один с этим ощущением, старается спрятаться от него под холодной тонкой простыню, обняв себя руками и сжавшись в комок. Дазай усмехается, думая о том, что наверное выглядит жалко сейчас. Непоколебимый и безэмоциональный исполнитель Портовой мафии, Тёмный гений, приемник самого Мори Огая. Сейчас он похож на обыкновенного подростка, скованного и растерянного перед собственными страхами. Внезапно ему самому хочется позвать Чую. Непонятно зачем и для чего — просто позвать, чтобы был здесь, рядом. Чтобы смотреть в его бесконечно голубые и живые глаза, находить в них сияющие искры эмоций одновременно с мягким блеском спокойствия, возможно, касаться его рыжих, странно приятных и ужасно мягких на ощупь волос. Чтобы слушать его голос, чуть хрипловатый и успокаивающий, когда он не орёт. Чтобы он просто сидел, неважно, совсем близко или где-нибудь напротив, курил на подоконнике или висел на потолке, развлекаясь со своей способностью. Чтобы сидел бы пусть даже к нему спиной и молчал. Рядом с Чуей всегда было по странному тепло. Сейчас всё вокруг него кажется ледяным. Мысли в голове липнут одна на другую, склеиваются в мерзкий ком, из которого вычленить что-то разумное не получается. Единственное, что Дазаю удаётся уловить, что пусть он совершенно отталкивающий, отвратительный, неправильный, и ему самому всегда казалось, что подобное ему не нужно, но сейчас он вдруг впервые в жизни понимает, что кажется, хочет человеческого тепла. Внимания другого человека. Не поддержки, нет, не всех этих лекций о том, что правильно, а что неправильно — у Дазая свои понятия об этом — не всех этих соплей и каких-то утешительно-мотивационных речей, а просто молчаливого присутствия. И, возможно, прикосновений. Может быть даже объятий. Он чувствует что-то похожее на грусть. Или тоску. Что-то скребущее, странное, жалобное. За прошедший час Дазай понял, что с распознаванием собственных чувств и эмоций у него тотальный пиздец. Он не знает, сколько времени просто лежал вот так вот, не двигаясь, завернувшись в свой холодный кокон и прибывая в странной прострации. Образы в голове мельтешат, а перед глазами всё плывёт. С ушами тоже происходит что-то странное — что-то сопит, хрипит, стучит рядом с ними. Три коротких, но достаточно громких стука в дверь Дазай тоже сначала считает плодом воображения уставших мозгов. — Дазай. Вот это уже меньше похоже на воображение. — Мяу. А. Наверное его всё же накрыло глюками. Дазай медленно моргает, переворачивается на другой бок, лицом к двери, и прислушивается. Там снова тихо, только что-то шуршит, будто бы кто-то скребётся по стенке, но Дазай снова списывает это на фантазию. Он успевает приподняться и почти принять сидячее положение, когда его вновь зовут. Удивительно тихо и нерешительно: — Осаму. Он так и застывает, оперевшись на локти, тихо выдохнув через приоткрытый рот. Тупо смотрит на дверь, снова и снова перекатывая в мыслях собственное имя, негромко произнесённое чужим голосом. Мысли о том, что его всё-таки кроет и происходящее ему мерещится по-прежнему присутствуют, но с каждой секундой они становятся всё менее убедительными. Потому что Чуя за дверью продолжает говорить. — Слушай, — он явно собирается с мыслями, колеблясь, но его голос звучит мягко, — это конечно трудно, но я попытаюсь. Ещё раз. Я знаю, что у тебя в голове много хуйни творится, и тебе явно с ней непросто. И выпускать её наружу, чтобы облегчить себе жизнь тоже непросто. Делиться с кем-то — ещё сложнее. А у нас с тобой и без того сложные отношения. Дазай молчит, внимая каждому слову. — Но знаешь, — Чуя старается предать голосу как можно больше уверенности, — мы ведь можем попытаться их облегчить. Хотя бы для того, чтобы существовать на одной площади. Хотя вообще-то... блять, — он выдыхает сквозь зубы, понимая, что хотел сказать другое, — вообще-то не только поэтому. Я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но наверное, ты для меня уже больше, чем просто навязанный напарник. Не друг, но... ладно, это неважно. Вообще я очень надеюсь, что не распинаюсь сейчас перед пустотой, потому что и так ощущаю себя нелепо, — он нервно усмехается, — я это к тому, что мне не нравятся твои ночные вскрытия в нашей общей квартире не только по тому, что оттирать твою кровь и отчитываться перед боссом будет проблематично. Это значит что-то для меня. Не могу сказать точно, но правда значит. Я не хочу, чтобы ты сдох. Дыхание становится сбивчивым. — У нас у обоих с эмоциями кошмар. А со словами ещё хуже. Доносить что-либо через речь это не про нас. А мне всё ещё сложно реагировать спокойно на многие вещи. Но я стараюсь. И если стараться будем мы оба, то будет легче. И если ты тоже будешь со мной разговаривать и стараться доносить, что тебе нужно в той или иной ситуации, то я постараюсь понять и дать. Сложно, знаю. Но в теории возможно. Дазай наконец поднимается и садится на край кровати, сверля дверь взглядом, выражающим слишком многое сразу. — А ещё я принёс того кота, — говорит вдруг Чуя, и брови Дазая невольно подскакивают, когда он понимает, что мяуканье ему всё-таки не послышалось, — я искал его по району довольно долго, а потом он меня исцарапал, но по пути к подъезду мы вроде бы подружились. Я даже его помыл. Не знаю, если не поговорим мы с тобой, то может, ты поговоришь хотя бы с ним, — кот снова коротко мяукает, словно в подтверждение слов Накахары, и опять начинает корябать когтями дверь. Чуя замолкает, только кот продолжает скрестись о стену. Дазай корябает простынь, переваривая услышанное. Понимает, что ему немного не по себе, и, возможно, он хочет навсегда запереться в этой самой комнате, в этом идиотском коконе из постельного белья и просто спать. С другой стороны он понимает, что за дверью его сейчас ждёт то, чего он так хотел последние двадцать минут. Ждёт тот, кто даже притащил кота, поняв, что самому добраться до Осаму трудно. Неугомонный коротышка. Ледяная корка подтаивает, внутри теплеет. Дазай встаёт с кровати, подходит к двери, и в нерешительности замирает около неё. Но с той стороны вновь слышится мяуканье, и он, поддавшись секундному порыву, всё же выходит. — Чуя? — голос звучит тихо и хрипло. Накахара, сидящий спиной к стене, и смотревший до этого в одну точку перед собой оборачивается, подняв на него голову. Хочет что-то сказать, но вместо него вновь мяукает кот, притираясь к ногам Дазая. Тот едва заметно улыбается краем губ и садится недалеко от Чуи, начиная поглаживать шерстяного гостя. Тому этого мало, поэтому он запрыгивает к нему на колени и принимается мурлыкать. Чуя молча наблюдает за тем, как эти двое милуются. Пару раз тупо открывает рот и хочет что-то сказать, но в итоге забивает, поднимаясь на ноги. Бросает на Дазая беглый взгляд, и уже собирается уйти, но напарник вдруг окликает его. — Чуя. Тихо, почти на грани шёпота, неуверенно. Даже кот мурлычет громче, чем Дазай зовёт его. — А? Чуя оборачивается, и Дазай с небольшим удивлением читает на его лице растерянность, не понимая, чем вызвал такую эмоцию. Из-за этого он теряется и сам, становится совершенно неуверен в собственных словах и действиях, и какое-то время они глупо пялятся друг на друга. А потом Дазай очень тихо, буквально одними губами произносит то, чем вызывает у Чуи целый шквал ощущений: — Останься. Он говорит это едва ли различимо, но Накахара слышит. Понимает. Буквально считывает по губам и замирает на секунду. А после легко и быстро снова садится рядом, на этот раз чуть ближе. Они снова сидят молча. В воздухе повисает недосказанность, но никто не спешит избавиться от неё. Оба просто слушают умиротворяющий звук, издаваемый котом. Начать этот разговор было легче, чем продолжить. Теперь пытается Дазай. — Не знал, что Чуя такой сентиментальный. Я почти тронут твоей речью. — Вот не можешь ты по нормальному, да? — Накахара фыркает, — думаешь мне легко было эти слова подбирать? У нас во всём сплошные противоречия. Дазай закусывает губу, думая о том, что по нормальному он кажется и вправду не умеет. Но сейчас почему-то хочется попытаться. — Прости, — тихо, на грани слышимости. Чуя даже рот приоткрывает. — Э-э... Из-за такой мелочи? Да ладно тебе... — Не тупи, — Дазай слегка хмурится, — не за это. — О... — Накахара заминается. Теперь они оба совершенно растерянны и практически беспомощны перед этой искренностью, вернее, попытками создать её. Доверие — очень странная вещь, не поддающаяся никакой логике. Поступками его проявлять легче. Искренность в словах — совершенно другой уровень, и каждый из них сейчас шатается и поскальзывается на этой дороге, покрытой льдом и голыми кустами. Но с каждым произнесённым словом этот лёд тает, а на кустах начинают набухать почки. И они мотивируют идти дальше. Сейчас им достаточно всего пары слов. — И ты прости меня, — у Чуи тоже выходит почти шёпотом. Дазай в ответ на это больше не шутит, только кивает совсем слабо, уже на автомате поглаживая кота, почти уснувшего на его коленях. Краем глаза он рассматривает спавшие на лицо рыжие пряди, даже в темноте кажущиеся пожаром. У Чуи ужасные синяки под глазами и бледная кожа. Он выглядит не менее замученным и уставшим, и никто из них больше не пытается хорохориться и что-то друг-другу доказывать. Ни у одного из них не возникает желания спорить и ругаться, подкалывать и издеваться. Сейчас они оба вымотаны и потеряны в этой неловкой искренности. И Дазай всё-таки делает то, о чём так мечтал последние полчаса, плюнув разом на все свои баррикады в голове. Он разворачивается и подаётся вперёд, заставляя кота спрыгнуть с его колен и обнимая Чую. Неуверенно, чувствуя ещё большую неловкость и даже какой-то страх того, что его могут оттолкнуть и послать. Но Накахара будто бы и не удивляется его порыву. Крепко прижимает Дазая к себе, тычется носом в его макушку и слабо, до странного успокаивающе гладит по напряжённой спине. Сейчас им не нужны разговоры. Они показывают то, что копилось внутри привычным для обоих способом, пусть и новым его подвидом. И то хранящееся читается в подрагивающих плечах и кончиках пальцев, в прерывистом дыхании, учащённом сердцебиении и невесомых поглаживаних. В прохладе кожи Осаму и тепле кожи Чуи. В их контрасте. Они не знают, сколько времени просто сидят так, вжимаясь друг в друга и находя в этом успокоение. Сколько времени пальцы Чуи копошатся в мягких каштановых волосах, перебирая пряди. Сколько времени Дазай не думает и не анализирует привычно всё вокруг, сосредоточившись лишь на тепле чужого тела и цитрусовом запахе рыжих волос. Этот момент прерывать не хочется. В нём не нужны слова и объяснения. В нём нет сложностей и тревог. В нём лишь непривычное им обоим спокойствие. — Руки стоит обработать, — почему-то шепчет Чуя, — и бинты сменить. Прервать всё же приходится. Разбираться в происходящем дальше — тоже. — Мг. Дазай не противится, и Чуя пользуется этим. Сидеть и заматывать чужие израненные запястья — абсолютно новая ступень в их странных отношениях. Её вполне можно было бы назвать высшей степенью доверия, потому что у Накахары едва заметно подрагивают руки, когда он поливает чужие раны перекисью, а Дазай упорно прячет взгляд, что для него вообще не свойственно. На самом деле за время совместной работы они успели уже и зашить друг друга после тяжёлых ранений и перемотать, и однажды даже просто заклеить пластырями небольшие царапины, но происходящее в данный момент всё же ощущалось... иначе. Всё, что касалось самоповреждений, Осаму хранил в глубокой яме внутри себя, засыпав её сначала сотней слоёв агрессии, используемой в крайних случаях, а потом тысячей слоёв идиотских шуток, с помощью которых всегда уходил к другим темам. И потому когда он болезненно шипит от попавшей на особо крупный порез перекиси, Чуя с непривычной для себя нежностью спрашивает: — Больно? — Терпимо, — тихо отвечает Осаму, теряясь в смятении. Звучит не слишком убедительно, и Чуя конечно же не верит. Выражение лица у него ужасно сосредоточенное, когда он, стараясь придать своему виду как можно больше спокойствия и уверенности осторожно дует на обработанную рану. Дазай это никак не комментирует, просто продолжая пилить взглядом пол, избегая зрительного контакта. Он вообще сейчас удивительно тихий. Уставший, в какой-то мере смущённый всеми этими словами и действиями, напуганный ими и своим кошмаром, он сейчас совершенно не похож на самого себя. Он кажется таким... обычным? Время снова ощущается так, будто они сидят за этим занятием вечность. Оба теряются где-то в бурлящем потоке рефлексии, заворожённо наблюдая за тем, как руки Чуи управляются с марлей. Когда он наконец заканчивает, то молча встаёт и снова идёт к аптечке, а потом возвращается с обезболивающим и стаканом воды. Всё так же не произнося не слова, он протягивает таблетки и воду Осаму, и тот, переняв эту игру в молчанку, просто выпивает, ничего не спрашивая. Действиями говорить проще. Так же молча они идут в комнату Дазая — по прежнему прохладную и тёмную. Кот семенит за ними, немо спрашивает разрешения запрыгнуть на кровать, и, не получив никаких возражений, устраивается на постели, принимаясь лениво наблюдать за ними. Чуя оглядывает чужую помятую рубашку, перепачканную местами в крови, пару секунд сомневается, но затем всё же спрашивает: — Может переоденешься? Если надо, я выйду. Дазай кусает губу. Нервничает, кажется. — А... да. Можешь не выходить. Просто не обращай внимания. Чуя кивает и разворачивается к окну. Открывает форточку, достаёт из кармана шорт пачку сигарет и закуривает, пока Дазай переодевается в обыкновенную растянутую футболку и какие-то потрёпанные спортивные штаны. Закончив с этим, он ложится на кровать, чувствуя себя странно от присутствия напарника в этой комнате. Они не один раз засыпали вместе, но почти всегда это было вынужденной мерой или случайностью — слишком вымотанные работой они часто засыпали прямо в кабинете на диване, сбившись в какой-то непонятный комок и не забыв перекинуться колкостями даже перед тем как заснуть уже просто по привычке. Сейчас же Чуя просто стоит к нему спиной и курит, высунувшись в приоткрытое окно. — Холодно, — жалуется Дазай, снова кутаясь в простынь, — и твои лёгкие уже вряд ли вообще на лёгкие похожи. Подумай о своём здоровье. Чуя фыркает. — От тебя это звучит странно и неубедительно. — Я не курю настолько много. — Зато пьёшь. На это Дазаю возразить нечего, однако Чуя всё же тушит сигарету о карниз и выбрасывает в форточку. Даже не достаёт вторую, а просто закрывает окно и оставляет пачку вместе с зажигалкой на подоконнике. Подходит к кровати и замирает буквально в двух шагах. Хотелось бы... чего? Мысли не идут. Он всё же пытается словами. — Я... э-э?.. — Да, — Дазай быстро кивает. Словами через рот. Сложно. Однако некоторые успехи у них всё-таки прослеживаются. Лежать вот так вот рядом по обоюдному желанию и смотреть в глаза после всего произошедшего довольно странно. Но кот, лежащий в ногах, успокаивает. Их лица разделяют лишь несколько сантиметров, и Чуя, глядя на Дазая, одетого наконец-то в домашнюю одежду, непривычно уязвимого, растерянного и уставшего, не может удержаться, чтобы не провести рукой по растрепавшимся волосам. Осаму удивляется такому жесту, но не отстраняется, наоборот, подставляется под прикосновение. В Накахаре такое поведение вызывает ещё большее желание гладить косматую голову, и он полностью запускает руку в дазаевскую копну, начиная перебирать пряди пальцами. Кот снова мурлычет, чувствуя их относительно стабильное настроение. — Ты в порядке? — шёпотом интересуется Чуя. Он спрашивает об этом впервые. Они даже на совместных миссиях не задавали друг-другу таких вопросов. — Мгм. Спасибо. Наверное. Накахара усмехается. Осаму вдруг снова говорит. — То, что ты сказал... ну, ещё до нашего «адекватного», — он выделяет слово, сомневаясь, как стоит выразиться, — разговора. О том, что тебе не нравится, когда я веду себя как придурок. Мне тяжело быть... нормальным. Я не знаю как это, просто не понимаю. Не привык. Чуя хмурится. — Эй, я тогда был на эмоциях. Может мне и не нравится подобное, но формулировку я явно выбрал неправильную, — он опускает руку на шею Дазая, поглаживая. — Знаю. Просто я действительно не контролирую подобное. Может сейчас мы нормально разговариваем, но потом такая ситуация может повториться. И я снова буду придурком. Я не могу обещать, что больше не буду. Со мной тяжело, — Дазай опускает взгляд, и кажется, действительно сожалеет. Не из-за того, что ему стыдно за свои действия. Он боится вновь остаться один. Гений, не гений, но ему трудно со всем справляться самому, как и любому человеку. Как и любому подростку их возраста. Может интеллекта у Дазая и не по годам, но он всё же не больше, чем рано повзрослевший ребёнок. И такие чувства ему не чужды. — Да, я уже понял, — на лице Чуи снова проскальзывает нервная усмешка. На это ему банально нечего ответить. Они снова погружаются в тишину, и слышно только возню кота, притирающегося ближе к ногам. За окном потихоньку занимается рассвет — бледный, едва заметный, окрашенный холодным розовым. Смешивается с синевой ночи и проглядывает из-за угрюмых косматых туч. Начинает моросить мелкий дождь, барабаня каплями. — Я не хочу, чтобы ты ушёл, — шепчет вдруг Осаму, и Чуя замирает, — мне страшно. И, наверное, ты для меня тоже уже больше, чем просто навязанный напарник. Или... не знаю, у меня сложно с конкретикой в таких вещах. Он поджимает губы, опускает взгляд, и выглядит до того по детски, что Чуе хочется просто сгрести его в охапку, сжать в объятиях и не больше никогда не отпускать. Дазай подгибает колени, обхватывает свои предплечья, из-за чего начинает казаться меньше самого себя. Бегает глазами по простыням, смотрит на кота, лежащего около его ног, на собственные колени, куда угодно, только не в лицо Чуи. У Накахары вдруг что-то сжимается внутри. — Я тоже не могу обещать, но постараюсь, — он тщательно подбирает слова — мы можем попробовать. Попробовать просто разговаривать, уживаться вместе. Возможно после сегодняшнего нам станет проще. Тем более раз уж мы оба уже больше, чем просто навязанные друг другу напарники. Дазай слабо улыбается и всё-таки смотрит на него. — С контрабандистами и то было легче. — И не говори. Кот забирается выше, ложась между ними практически на уровне лиц, и Чуя только вздыхает, встречаясь взглядом с этой ужасно умной мордой, но не отталкивает, лишь поглаживает за ухом. Этот серый сгусток шерсти оказывается кошмарно любвеобильным созданием. — Мы назовём его как-то? — Чучелом. — Может он сейчас обидится, псина ты бессердечная, — Дазай выглядит так, словно оскорбили его. — Да ему насрать. Лишь бы гладили. Кот будто бы в подтверждение бодает его руку, и Чуя чешет его между ушами. Дазай присоединяется, начиная поглаживать большим пальцем пушистый подбородок. Об имени нового сожителя они решают подумать позже. Тот всё равно вскоре уходит куда-то по своим делам, вдоволь насладившись лаской и оставив новых хозяев на кровати. Она довольно просторная, хотя и одноместная по идее, поэтому спать вдвоём вполне удобно. Они не желают друг другу спокойной ночи, просто отворачиваются в разные стороны, обдумывая произошедшее. Но когда Дазая, совсем уже сонного и уставшего крепко обнимают сзади, обхватив поперёк груди, мыслительный поток останавливается. И он прижимается в ответ, накрывая ладони Чуи своими. Он не уверен в том, как правильно. Они оба не уверены. Но кошмары больше не снятся, а дыхание становится ровным, когда слух ловит чужое. И перестав сомневаться, Дазай разворачивается и обхватывает Чую в ответ, утыкается носом в тёплую шею и проводит пальцами по мягким волосам. В том, как и что правильно они разберутся позже. А так им легче здесь и сейчас.