ничего человеческого

– Вставай, – голос чуть хриплый. Сам, наверное, только проснулся – просыпайся, пора на завод. Сонное лицо Нам Гю вскинуло брови, но шутку не оценило. – Что? – глупо и смешно до слёз. Наверное, его пальцы прекрасны, даже когда он вытирает ими слёзы. Поэтому Танос выбрал его? – откуда ты придумал это? – That's what Russian men say, – ответил Танос, отрывая от парня свои глаза. Прежде он не думал, что его утро будет начинаться с такого голода, и что голодным он будет оставаться до самой ночи. Чтобы насытиться, нужно принять себя. Самому себе? Или Нам Гю? – Очень смешно. – Я серьёзно. Нам Гю приподнимается и его хмурые глаза упираются в Таноса. Во всего Таноса, какой он есть, они поглощают его целиком: так ему кажется. И ему страшно. – Чего ты хочешь? – спрашивает Нам Гю. – М-м... – притворяется, что задумался. Он знал, с чем пришёл. На самом деле, он почти отказался от всего этого, он может бросить свою затею даже сейчас. Но не хочет. Как с наркотой. – Хочу, чтобы ты поработал, do you understand me? Нам Гю молчит, но думает он ещё меньше, чем Танос, и потому выдаёт: – Услышал тебя. И улёгся обратно в постель, укрываясь одеялом. Раздражение расчесывает ноющую занозу где-то глубоко внутри. Танос вспоминает первый раз, когда его сожитель был более сговорчив. Он сделал что-то не так, спустя время? Было бы проще закинуть в рот красную, или синюю, или желтую, зеленую, белую, да блять, какую угодно таблетку, у них много. Все мысли исчезли бы, пропали, как будто голова всегда была так пуста, но проблема Таноса в Нам Гю, и в том, что теперь он хочет секса на своих – личных и настоящих – ощущениях. Что ему это даст? Он уже не помнит, когда он думал об этом. Он уже не помнит. Когда думал об этом в последний раз, он в итоге накидался, желая, чтобы его извилины атрофировались и он больше не смог пользоваться своими мозгами никогда в жизни. Обняв руками тело в одеяле, репер принялся тащить его туда, где заканчивалась кровать. А потом, вообще ничего не стесняясь, просто столкнул Нам Гю на пол. Услышал сдавленный свистящий выдох, и, пока парень не опомнился, навис над ним, прижимая к полу. – Ты очень близко, урод. – А ты разве не понял? – Танос придвигается ещё ближе, пока между ними не остаются считанные сантиметры, а после произносит по слогам: – I'm hungry, my boy. – А мне то что? – отвечает Нам Гю, морщась от происходящего. Танос знает, что неприятно, и знает, что иначе он не может. Ему нужно хоть раз попытаться сделать это самому, без помощи таблеток. Может, поэтому Нам Гю отказывается? Чует, что Танос это пока ещё Танос, а не тело без мозгов. Обеспокоен, что такая нелепость останется в памяти?

Когда другой не помнит, легче забыть самому.

– У-у... Нам Гю. You live here не просто так, remember? – Танос знал, что они оба жрут друг с друга личную выгоду, это знал и Нам Гю, и любой понял бы, глядя на них. Но давление не работает. Танос не знал, как жил брюнет до того, как встретил его в том баре. До разговора, после, и сейчас. Он всё ещё ничего о нём не знает, и отчего-то продолжает любоваться, когда мозги ещё дышат свежим воздухом, ибо они сами, не сговариваясь с владельцем, перебрасывают Нам Гю в разные стороны головного черепа, разбивая его стенки в прах. – Если тебе нужно ещё наркоты, – Нам Гю говорит медленно, оттягивает крест Таноса на себя, – я достану – навязывает себе лишнюю работу. Танос и сам мог бы. Ему вообще это почти не надо. Не надо было, если бы тело не ломалось каждый день. Абсолютно не глядя, промоутер открывает крест и достает таблетку. Смотрит на Таноса. Прямо в глаза. – Только вот не втягивай меня в свои мерзкие увлечения. Танос молчит. Нам Гю не может решить, закидался он, или не успел. – Нет, Нам Гю, – забирает таблетку, которую этот гад выкрал. «Выкрал», потому что обычно Нам Гю выпрашивает, – ты не работал. И сам проглотил её. Он и так сделал очень много, раз попытался проявить себя, пока его тело ломало изнутри от нехватки е-бучих витаминов. Зря только мучился, переступая через себя. Не его это, наверное. Нам Гю не его. Не подходит.

И в следующее мгновение Таноса волновало только то, что он ужасно голоден.

– Сделай завтрак. Breakfast, – бросил он небрежно, отпуская Нам Гю. Так было привычнее. Внутри него восстановился баланс: разум соответствовал телу.

Нам Гю проживает у Таноса, потому что носит ему наркоту.

Танос путает его имя.

Танос пользуется им.

Нам Гю раньше не принимал.

Подобные несчастные обрывки – единственное, что оставалось витать в воздухе. Будто только этим можно было описать этих двоих, и было бы достаточно. Будто их отношения больше ничего и не значат. Ничего. И ничего нет внутри у обоих.

* * * *

Танос нашел себя в широком помещении, свои руки в карманах темно-зелёной кофты, а глаза на брюнете, волосы которого ниспадали на плечи, и которые он, то и дело, заправлял за уши.

Нам Гю.

Где это они? – но это всё, что мог сделать Танос, хотя стоит сказать, что только один из, ведь другой значительно отличался. Кто-то из них стоял на этой площадке со всей намеренностью прервать происходящее, и только один действительно понимал, что здесь делает.

Сквозь тернии к звёздам,

по трупам к свободе.

Беспокойство, нетерпение, злость. Одному из них становилось довольно скучно. – О, да бросьте вы, – сказал он громко, обращаясь и к толпе одинаково одетых людей, и к тем, кто стоял в розовых костюмах – это бессмысленно! Большинство крестиков погибло в прошлой игре, вы думаете, we'll change our minds? – Номер 124, – некто в черной маске с белым квадратом продолжал выполнять свою работу, совершенно игнорируя громкого человека.

Лихими скачками

топтать чьи-то лица.

– Do you hear that? – снова заговорил этот голос. Танос думал: как будто его, но в то же время он сам не произносил ни слова, и это вводило в ступор. Как будто зелёные инопланетяне украли его тело, и теперь, ему оставалось лишь наблюдать. – Все мы только зря тратим время. Тот, в ком Танос узнал Нам Гю, долго не задержался у стойки с кнопками. Нажав на синюю, он направился туда, где стоял 230-й. Оглядев себя, Танос увидел, что и на нём есть этот самый кружок, а осмотрев остальных, понял, что все они объединены в одну команду. Голубую команду – подумал он, и тут же ему стало очень-очень смешно. Знакомое ощущение каждый раз охватывало его в привычном доме, когда он закидывался наркотой. И снова не понимал, настоящий ли Танос стоял в этом странном месте? Может, это какой-то самый идиотский приход в его жизни?

Готовность убить,

уничтожить чужого.

– Кх-х… перестань, ну.. – Нам Гю, подойдя вплотную, опустил локоть на его плечо, выбивая сдавленный выдох. Танос почувствовал его домашность, его свободу, и это было так близко, что смешивало всё перед глазами, как бывало по утрам, когда не хотелось ничего, кроме сна. – Номер 157.

Создать для себя всё небесное царство.

– М-м… – затянул 124-й, и это, кажется, лишь сильнее раззадорило выходящую за пределы субординацию: – Да вы смеётесь. Вы даете им надежду, a chance to get out, но кто они!? А за спиной послышалось тихое:

«Кто не с нами, значит…»

– Against! – вдруг выкрикнул Танос, и тут же осек себя. Это слово было пропитано ломанным английским, ввиду смешения двух языков и тучи мыслей в голове. Незнакомые-знакомые слова натолкнули на нужные мысли, и он, прочистив горло, продолжил на своём, корейском: – Они лжецы, потому что обманывают себя, и трусы, потому врут они от страха! Они боятся собственных пороков, собственной жадности! Боятся, что это погубит их, что кто-то придёт за ними, например смерть, если они позволят себя распустить. Все люди любят деньги, все готовы пресмыкаться ради них, so I can't understand what the hell they're PRETENDING TO BE! Выдохшись, он отвернулся, направляясь в сторону кроватей. Казалось, собственное раздражение на глупость происходящего, нетерпение к завтрашнему дню, всё это витало вокруг него, пропитывая воздух чем-то колючим. Произношение номеров возобновилось, хотя, может, оно и не прерывалось, но это не было никем замечено. За парнем устремился игрок 124, продолжая певчим тоном что-то бормотать себе под нос.

Кто не с нами, значит, против собственного я.

230 подхватил его песню и запел на, непривычном для других, английском, резонируя с товарищем. Он обернулся, и, вскинув руки вверх, прокричал: – Что ты будешь делать, if you have an hour left to live! По результатам голосования стало ясно, что кружки одержали победу. Солдаты ушли, прочие звуки стали в постепенности своей затихать. И только если вам довелось получить кровать, близкую к кровати 230-го, только так вы сможете услышать бесконечный монотонный гул, смешавший в себе два голоса. Только не я, только не я... только не я... – вторили они друг другу, иногда пролетая мимо, и тут же заливаясь смехом ещё тише, но оттого более ценным, потому что тишина позволяла отдать себя другому. Сужала спектр внимания на одного для каждого.

* * * *

– Ты сдох, черт возьми? Поднять голову, чтобы хоть как-то доказать своё присутствие в этом мире, не удавалось. – Танос. С огромным усилием он разлепил веки с третьей попытки. Нам Гю сказал, что с такой жизнью ему остаётся ждать только смерти. Оказалось, что, проснувшись, репер припёрся на кухню, пробормотал что-то в духе «может-нахуй-эти-таблетки», а потом ёбнулся головой о стол. Брюнет говорил что-то ещё, но Танос уже не разбирал, что в-куривал ему сожитель. Или он просто курил. Поспать бы. – Представляешь... мне снилось, что-о... кхм... мы стоим, вокруг люди, очень много, и все в зелёной форме. А ещё человек восемь... в розовой. They had rifles. Танос говорил про кружочки и крестики, про детские игры, про назойливую музыку в голове, даже попытался напеть. Говорил много, пускай, по большей части, бессвязно. Но он честно старался не упустить ничего, как будто от этого что-то зависело. Старался не упустить чужое внимание. – Ну, зажимать меня можешь только ты. – Но упустил своё. – Только я? – и снова ощущение, как во сне, когда он совершенно ничего не понимает, но продолжает подыгрывать. А в голове плывёт. – А ты думаешь, я кому-то ещё сдался? И это я ещё понятия не имею, почему ты заинтересован чем-то кроме наркоты. – Кх-х... – Танос встает и идет к столешнице, теперь он прижимается к Нам Гю. Поставил руки по бокам от тела, голова всё норовит куда-нибудь опуститься. Сам он вообще почти не стоит и тоже очень желает лечь. И глядит исподлобья. А ещё очень хотелось пошутить что-то пошлое, но от Нам Гю этим холодным утром исходило странное тепло. А может, оно уплыло из головы репера, может, это его, а он всё путает, и не может ничего понять. Постояв вот так в тишине, со стоном, парень обмяк на чужом теле, а после, когда его никто не стал подхватывать, опустился вниз. На пол. К ногам.

Копая могилу для бывшего друга,

с пугливой оглядкой забыть бы о страхе.

Они пнули под копчик, и пока Танос сидел, скрючившись на полу от боли, ушли прочь. Сонное ощущения присутствия прошедшего сна уже начинало рассеиваться, зато ощущение, что оказаться вновь в том месте не хотелось совсем, было как раз в расцвете нападения на разум. Хорошо, что настоящее на этой кухне, что настоящий Нам Гю в этой квартире. Что-то ныло под ложечкой, стучало в висках, кричало, шептало о том, что тот, кто был в его сне, смог бы с лёгкостью предать и занять место самого Таноса. И без зазрения совести спереть заветный крест.

А затем впервые, спустя долгое время, он ощутил теплоту, что медленно растекалась внутри, вместе с кровью, наблюдая за тем, как Нам Гю уходил с кухни. Но это неважно, совсем – так думает Танос. Он, скорее всего, забудет об этих чувствах и уже скоро в его голове появятся видения, смешные человечки, или смешной Нам Гю, и он будет смеяться, смеяться, и больше ни о чем не думать, потому что именно после этого его жизнь бесповоротно изменилась.