Карточный долг

— целый день тебя не видел, — слова сыпались с губ Петруши будто заранее приготовленные, — неужто дорогу в школу забыл? Теперь в голосе читалась язвительность, которую Ставрогин предпочёл проигнорировать: он ненавидел любые разговоры с Верховенским, проходят ли они в школе, на улице, или, (а такое тоже случалось, хоть и крайне редко), у кого-то из них дома. В милом и невинном лице подростка таится столько лицемерия, лжи и скрытой от всего мира неприязни, что хотелось свернуть ему шею, лишь бы не видеть лживый блеск в глазах, ничего хорошего не предвещающий. Впрочем не дождавшись ответа Верховенский не замолчал: — я ведь волновался, что ты вчера не пришёл. — спасибо, — сухо и с иронией, которую Пётр не понял, ответил Ставрогин. — правда! Ты знаешь ведь, что нынче происходит, — он как-то двусмысленно улыбнулся, — сколько разврата в городе. — не романтизируй. А то тебя, такими темпами, сочтут за причастного. — Ну-ну, — хмыкнув Верховенский остановился. Всё это время они шли по школьному коридору, хотя ни один не мог точно сказать в какой кабинет, — кто заподозрит семнадцатилетнего школьника. Он загадочно улыбнулся. Ставрогин напрягся и, пройдя ещё пару шагов, тоже остановился, с недоверием глядя на друга. — для невиновного школьника ты слишком... — Ставрогин замялся. Он не мог подобрать подходящих слов, говорил он всегда точно, но мало. Сейчас же точность была необходима, но трудно досягаема. — слишком подозрительный? — не дождавшись продолжения фразы, улыбнулся Верховенский. — ну да, наверное. Pierre активно не давал повиснуть молчанию. Кажется болтать впустую, но интригующе — его талант, который он развевал с начальной школы и будет развивать ещё всю оставшуюся жизнь. — ну-с, ты ведь помнишь? — губы его расплылись в победной, благоговейной улыбке, — ну, про спор? — я с тобой спорил? — сам Коля видимо удивился. И не мудрено: Верховенский был тем человеком, который напоминает про спор, затеяный давным-давно именно тогда, когда это выгодно лично ему. — на удивление — да. — я знаю, что умом не отличаюсь. Но денег мне не дадут. Верховенский удивлённо вскинул брови. — разве? Мне казалось, что как раз тебе денег не занимать. — представь себе. — хе-хе... — голос Петруши стал тише, — значит потом заплатишь. — обязательно. — сухо отозвался Коля, вновь устремившись вперёд, видимо вспомнив, что скоро урок. Однако Верховенский, поспешив за ним, ухватил Ставрогина за плечо и заставил остановиться. Касание было мягкое, но настойчивое. Коля мог просто проигнорировать друга, однако остановился, нехотя поворачивая голову и с вопросом глядя на Pierre. — ты на урок? Вопрос Ставрогина поразил. Ответ был слишком очевиден, а Петруша, хоть на дурака и походил, но настолько глупым не был. Не говоря уже о том, что тон его в спешке походил на безумный. — маньяк малолетний не раздражай, — отмахнулся Ставрогин, моментально и умело скрыв удивление, вызванное заданным вопросом. Он продолжил идти. Верховенский, широко улыбаясь поспешно направился за ним. Pierre был на два года старше, потому было странно, что он направился вслед на Николенькой. Тот однако никак не отреагировал и, как ни в чём не бывало, продолжал идти. Спустя меньше минуты рука легла на ручку двери. Но всё же этой давящей атмосферы Коля не выдержал. Он раздражённо обернулся к спутнику и с некой досадой спросил: — чего тебе? — долг, Коля, долг, — загадочно произнёс Верховенский, неопределённо улыбаясь и с большущим интересом рассматривая ручку двери. Ставрогин опешил. — какой к чёрту долг? Сказал же, денег нет, потом что-нибудь тебе подарю. Я даже не помню о чём мы спорили! — ну как же. Месяца два назад... — ты бы ещё позже напомнил! — напомню, — Наконец взгляд Pierre оторвался от ручки и направился на Ставрогина, — ну, карточный долг это святое. Кажется Nicolas всё больше и больше отдалялся от смысла разговора и терялся. "Почему он всегда говорит какую-нибудь чепуху, а мне приходится каждое его слово анализировать? Он до выпускного не проживёт, всю школу к психиатру отправит" — подумал Коля, с недоверием глядя на Петрушу. Тот видимо расшифровал этот взгляд. — ну знаю, знаю, в карты не играли. Но одно и то же. Или нет... — Петя весело пожал плечами, улыбка стала ещё шире, глаза будто восторгом наполнились, — ой, да что тебе! У тебя память короткая! Да ты сам ничего и не знаешь! Ой, да что я тебе объясняю! Ну прекрасно. Теперь ещё и он виноват. Ставрогин, смерив Верховенского взглядом, означавшим "отвали, умалишённый", снова предпринял попытку открыть дверь. Ну же, почему перемена длится так долго!? Ставрогин миллион раз пожалел, что явился за тридцать минут до урока. Его и унизить успели, и в тупик поставить, и смутить, и чуть ли не напугать... Для полной картины не хватало физического насилия. "Впрочем, — поймал себя на мысли Старвогин, — если не замолчит то и это случится". Руку его вновь сжали пальцы Верховенского. На этот раз хватка была сильнее. Кажется он бы сломал руку Ставрогину, хотя тот тоже был не слабым, и сделать этого явно не дал бы. — а знаешь, успеешь, до звонка десять минут. — успею? Что ты несёшь? Отвали, говорю же, маньяк ты несовершеннолетний. Pierre не слушал. Он положил обе руки на плечи Ставрогина, дёрнув на себя и с восхищением продолжая, кажется даже не замечая, что в школе они не одни, и хоть большинство приходят в школу минут так за пять до урока, но коридоры были не пусты, а некоторые ученики даже поглядывали на них, как на идиотов. — о, знаешь! Скоро школа закончится, скоро начнётся жизнь, к которой стремимся мы оба! — жизнь без тебя? — съязвил Старвогин. И вновь остался проигнорированым. — а я, я... Слушай, ты ведь сколько меня называл! Маньяком, нигилистом, сумасшедшим, помешанным! И всё с маленькой буквы! Тут уже почти все, кому посчастливилось находиться на первом этаже и конкретно в этом коридоре глядели в сторону двух подростков. — а знаешь.. Почему я тогда говорил! Я устрою новую жизнь. Я, учась, уже делаю всем тут новую жизнь, я... — у тебя припадок чтоли!? – яростно, но тихо, чуть ли не прошептал Ставрогин, ухватив Верховенского за воротник и прикрывая его рот тыльной стороной своей ладони, — какая жизнь!? Ты тут и помрёшь, если так орать будешь. Революционер несовершеннолетний, нас не то, что из школы.. Нас из домов повыгоняют за твои проделки. Ты думаешь, я не знаю, что... Он замолчал. Серьёзно и невозмутиво окинув взглядом коридор, Ставрогин схватил собеседника за плечо и потащил на первый этаж. Ученики снова загалдели. Видимо они даже не вслушивались и значения словам Петра не придали. Оно и к лучшему. Странности не заканчивались. Едва ли семнадцатилетний подросток способен на теракты или преступления. Однако Верховенский был способен ввести в такое недоумение и такой срах, что жутко становилось каждому, даже Ставрогигу. Остановились парни в коридоре первого этажа. Между раздевалками и туалетом. Верховенский с блаженством уставился в потолок. — так ты знаешь. Знаешь и говорил, правду говорил, что я ведь способен... Я вдохновился. На тебя глядя. — что за признания? — с сарказмом спросил Ставрогин, сохраняя серьёзнейшую мину. — это больше. Больше, чем я бы мог подумать. Я считаю тебя другом, ты умнее, ты делал больше, ты срывал уроки, безнаказанно хамил всем подряд. — а ты на митинги ходил. — а я вне правил! Я не нарушал правила. Я закон нарушаю! И ты не сдал. Повисло молчание. Ставрогин потупил взгляд в стену. Он напряжённо размышлял. К чему этот цирк? Что за бессмысленное и бессвязное изливание души? – ты... Что? — переспросил Ставрогин. В голове ничего не уложилось. Какие законы? Какие преступления? Какие нарушения? Какое вдохновение... — спор, Коля, — улыбка на лице Pierre стала более смиренной и спокойной. Казалось с некой издёвкой. — тьфу ты. Ты из-за спора представление разыгрывал? Что за комедию ты вечно ломаешь!? Какого чёрта я тебя должен вытаскивать? Тебя рано или поздно сдадут. Если не я... — кроме тебя некому. Я услугу хочу. — что? — Ставрогин вновь удивлённо уставился в блестящие смехом глаза собеседника. Сколько раз за день Верховенский ввёл его в ступор!?, — ты специально говоришь несвязно? — услугу. Вместо денег. — пояснил Pierre. — понятнее не стало, спасибо. — я умею говорить непонятно. Однако говорю правду, и обвинить меня глупо: я обо всём предупредил. Твои проблемы, что не понял. — да что ты хочешь?! Скажи уже нормально! Итак из-за тебя на алгебру опоздаю! И хотя перспектива прогулять алгебру в некоторой мере привлекала.. Не за такую цену. Понимать Верховенского было явно отдельной наукой. Иногда даже хотелось её изучать.. Но только иногда. В остальное же время хотелось накинуться на Pierre и выдрать ему волосы, чтобы заткнулся наконец. Он говорил так, что походил на действительно заядлого революционера или преступника, но никак не на одинадцатиклассника, учащегося средненько и любившего вместо уроков ходить на митинги. — мне нечего с тебя взять, Коля, — вдруг голос Верховенского показался более серьёзным, нежели несколько секунд назад. Это даже задевало, — деньги я и сам могу найти. Украсть труда не составит, даже если чужими руками. — говорю же, будущий маньяк. — и вновь язвительное замечание было проигнорированно. Это раздражало даже больше остальных слов Петра. Он вообще слушал когда-нибудь Ставрогина хоть сколько-нибудь внимательно!? — однако ты меня вдохновляешь. Только рядом с тобой я могу столько говорить. Потому что знаю, что ты — в противовес мне — будешь молчать. И я не заткнусь, потому что раздражаю. И тебя и всех в округе. — прекрасная мотивация.. — пробормотал Ставрогин. Да, кажется крыша у Pierre окончательно съехала. — правда! Я устные экзамены когда сдавать буду столько не скажу, сколько говорю тебе лично! — зря. Там как раз воду надо лить. — тебе по чём знать? — ну... Пробники огэ от пробников егэ не сильно отличаются, как мне казалось... — казалось. — Пётр степанович однако вновь заговорил в спешке, будто возвращаясь к прерванному разговору, — в общем! Если дать тебе нечего... — потому что ты меня в врасплох застал, — снова перебил Николенька. Повисло молчание. Кажется мотивацию говорить Верховенский утратил. И возбуждение с восторгом куда-то мигом испарились. Потупив взгляд в сторону Pierre медленно кивнул. — долг. — долг? — да. — ... Многословно. — знаю, — Пьер внезапно ухватил Колю за предплечья. Тот вздрогнул и посмотрел на него как на безнадёжно умственно отсталого, — в этом и проблема. Ты заставлял меня говорить. Раньше заставлял! У меня сердце ёкает, осознавая, как я хочу тебе сказать то, что не могу сказать! Говорю обо всём, надеясь, что случайно ляпну тебе и это тоже! — уж не признание ли в любви, — саркастично и показательно закатил глаза Ставрогин. Он отодвинул от себя Петрушу, хотя явно с лишней грубостью. Верховенский отпрянул. Он расплылся в безнадёжной улыбке совершенно отчаявшегося человека, хотя, казалось, ему-то отчаиваться нечего. — пошли. — Верховенский потянул его за рукав. Теперь в его голосе слышалась какая-то насмешка, присущая, казалось, ребёнку. — чего? Куда пошли? До звонка минута. Я же... — пошли-и-и... — протянул еще более настойчиво Петруша. Он дёрнул за рукав Ставрогина. Теперь явно с силой, да ещё и такой, что тот едва не упал на Верховенского. Тихо выругавшись Николенька поплёлся за другом, который направлялся в сторону раздевалки. — никак решил убить меня? Теорию проверить? — съязвил Ставрогин. — я ж не Раскольников, мне и проверять нечего. — тогда чего? — показать хочу. — что показать? — в голосе Ставрогина послышалась тревога. Ему не ответили. Его это с каждой секундой всё сильнее выводило из себя. Странное поведение, за коим Верховенский не замечался раньше. Нет, он определённо и раньше раздражал, надоедал и всячески подбивал Ставрогина на что-то незаконное, но сейчас превзошёл самого себя! Говорил загадками, пристал с каким-то долгом.. Уж не насиловать ли его будут? Хотя.. День и впрямь начинал походить на сюжет дешёвого порнофильма: вот он проиграл в споре (о котором вообще забыл. Что за несправедливость!? Верховенский специально этот момент выжидал?), вот его "друг" тащит его в раздевалку.. Вот уже немного и... "Что за нахуй. Какого я вообще... Нет, серьёзно. Что вообще происходит?" — он окончательно потерялся в собственных мыслях. К счастью моральные терзания продлились недолго, ровно те две минуты, за которые его привели в раздевалку, завели туда и закрыли дверь (очень удобный был замок: дверь открывалась только изнутри). Прозвенел звонок. Именно сейчас. "Вовремя" — с досадой подумал Николай. Верховенский встал напротив него, спрятав руки за спину и невинно улыбаясь с какой-то даже победой в глазах. — поздравляю. Пропустим урок оба. — да на что тебе эта алгебра? — с наигранной обидой Верховенский глядел прямо в глаза собеседнику — на то же, на что тебе сейчас биология. — так ты и моё расписание выучил? — усмешка пробежала по губам юного революционера, — впрочем, если тебя так это задевает можем и биологией заняться, как раз в закрытой комнате находимся. Тонкую шутку Николай понял. Однако явно не оценил. Он с раздражением закатил глаза и отвернулся от Pierre. Ставрогин отошёл окну. На улице погода была.. Паршивая. Шёл мелкий дождь, а на дороге, хоть и был уже почти февраль, заместо снега лежала грязь. — ну что ты? Неужто биологию разлюбил? У тебя же вроде пять. — у меня по всем предметам с учёбой отлично, не переживай. — что забавно. Ты ведь хуже меня учиться должен. — ничего я не должен. — уверен? — улыбка на губах Верховенского расширилась. Он подошёл к Ставогину ближе и тоже взглянул в окно из-за его плеча — да... Хотя ты, видимо, нет. Я уже понял, что что-то там тебе должен, — Николай развернулся. Лица обоих подростков находились весьма близко друг к другу. Ставрогин сел на подоконник, дабы такая позиция выглядела не так напряжённо. Хотя лучше не стало, — ты вроде показать что-то хотел. — ах да, — спохватился Pierre и стремительно отошел от Николая. Он слегка смутился, но Ставрогин решил, что показалось: увидеть Петрушку смущённым было равносильно чуду, — ты курить когда-нибудь пробовал? Вопрос был неожиданным и странным. — нет, а должен? — вскинул брови девятиклассник, — годика через три у меня миллион вредных привычек появятся. Сейчас-то зачем себя убивать? Меня кто-нибудь другой убьёт, пожалуй. Pierre поджал губы. И не поймёшь, удовлетворил его такой ответ, или нет. Эти двое явно забылись. Урок давно шёл, а в классе их записали в отсутствующие. И если к Ставрогину вопросов не было, потому что он отсутствовал вчера, а, стало быть, сегодня по той же причине не явился, то отсутствие Верховенского в классе многих поразило. Тем более парочка учеников точно видели его в коридоре... Но выдавать его не стали: Петра многие любили и были не против соврать ради него. В любом случае искать их не стали. Но вернёмся к нашей парочке. Они стояли друг на против друга и молчали. Ставрогин ожидал вопросов, предложений или чего-нибудь подобного от Верховенского, поскольку тот обещал, что-то там "показать". Pierre же глубоко задумавшись смотрел куда-то в угол раздевалки, что немного напрягало: молчал Верховенский редко и только при обдумывании чего-то сверхважного... Ну или когда спал. — так... — прервал молчание Ставрогин, прокашлявшись, — тебе зачем? — да так, думал сигаретку попросить, — Верховенский явно врал. Однако Николая такой ответ вполне устроил. — ну, у меня всё равно нет. — я уже понял. — эх, — с наигранной обидой, такой же, как пару минут назад, Верховенский уселся на подоконник рядом со Ставрогиным, — напряжение снять нечем. Nicolas неопределённо хмыкнул. То ли в знак сочувствия, то ли усмехаясь. Взгляд его был пуст и направлен тупо в пол. — у тебя-то откуда напряжение? — спросил он, поднимая вдруг глаза. — всё выводит, — глаза Петра блестнули азартным весельем, — и митинги, и школа, всё. — даже я? — мрачно усмехнулся Ставрогин. — ну, тут совсем тяжело. Нет, с чего бы именно ты? Я же говорил, ты вдохновляешь. — как-то комично всё разворачивается... — да нет же, совсем наоборот! — Пётр в упоении схватил за руку Ставрогина и поднёс её к лицу, смотря прямо в глаза слегка опешевшему другу, — тебе не понять! Ты ноль, просто ноль, а не человек. А ноль можно прибавить. Прибавить и увеличить! А сумму умножить! И увеличить! — по-моему алгебра была у меня, а не у тебя.. — попытался отшутиться Ставрогин, поспешно вырывая руку. Но одинадцатиклассника уже понесло... — а мне нужен ноль! Никому, никому кроме меня! А может и ещё кому... Но не отдам, слышишь? — успокойся, собственник, — стараясь быть серьёзным и непоколебимым сказал Ставрогин, кладя руки на плечи Верховенскому, — ты меня совсем в тупик завёл. Мы пришли к самому началу: зачем я тебе, тем более здесь и во время урока? Pierre удивлённо посмотрел на собеседника. Он помолчал пару секунд и вдруг, усмехнувшись, несвойственно серьёзно сказал: — встань. — что? — не понял Nicolas. — вставай, — повторил Пётр, со странной осторожностью хватая Старвогина за руки. Николенька послушался. Он спрыгнул с подоконника и немым вопросом посмотрел на Верховенского. Тот, весело улыбаясь, положил руки ему на плечи и надавил, будто пытаясь опустить. — ты идиот? — а я что? — невинно Верховенский придвинулся ближе к краю подоконника, — ты же проспорил, помнишь? — то есть для тебя "долг" это... — что не так? — вскинул брови Пётр. Казалось он хотел рассмеяться. — ты проспорил, Коля. — и что теперь, повеситься? — ну почему же? Можно ограничиться.. — не продолжай, — Ставрогин снял руки Pierre со своих плеч и с явной неприязнью взглянул ему в глаза, — я не настолько идиот, чтобы так унижаться. Тем более перед тобой. — в смысле тем более? Так меня ненавидишь? — почему же? — Николай мрачно усмехнулся, — я тебя не ненавижу. Я тебя любить право не имею. — а теперь значится, чтобы любить надо иметь права? — да что ты вообще несёшь, — раздражённо пробормотал девятиклассник, — какая любовь, какой долг... Ты со мной в раздевалке закрылся. — чтобы уломать. — уломать на что!? Ты совсем... Но Ставрогин не договорил. У него не хватило слов. Он слишком был оскорблён и поражён подобным отношением Петра. Верховенский с блаженством и восторгом осматривал его лицо, теребил волосы, шептал что-то самому себе, совсем не стыдясь. — у тебя денег не хватит заплатить, — руки вновь легли на плечи Ставрогина, надавливая более настойчиво, — сколько же я тебе говорил! Ты для меня вдохновение, ты для меня всё! Я ведь столько говорю, а совсем... Совсем не про то! Я должен просто сказать, что люблю. Люблю больше, чем остальных. Тебя, Коля! — если бы ты меня любил ты бы давным давно отстал, умалишённый, — прошептал сквозь зубы Nicolaas. Но, к удивлению даже для самого себя, девятиклассник послушно опустился на колени. Рука Pierre зарылась в чёрные волосы подростка. — нет, Коля, — шептал Верховенский в ответ. Шёпот был горячий, как расплавленный шоколад, — не могу, не могу. Я хочу тебе говорить, хочу повторять пока ты не лишишься слуха, что люблю тебя. Я хочу сломать тебе рёбра, обнимая тебя, я хочу вырвать тебе волосы в порыве собственного желания, я... — глаза Pierre засверкали. Ярче чем обычно. Они были затуманенный странейшей страстью, нежностью, совсем несвойственной человеку, произносящему столь извращённые слова, — я хочу тебя. Нет, не знаешь. Ты мне не друг вовсе, ты меня другом никогда и не считал, ну а я... А я считал тебя объектом наблюдений и интереса. Я хочу тебя раздеть, я хочу тебя убить, кусать до крови и видеть, как ты страдаешь, я хочу страдать тоже. Я хочу, чтобы ты причинял мне боль, царапал спину, называл ужаснейшим человеком... Безумный шёпот будто проникал в каждую клетку тела Ставрогина. По спине пробежали до странности приятные мурашки. Сколько же садизма в этом милом человеке, который всегда и всем казался наивнейшим ребёнком. Сколько грязи он может высказать, сколько преступлений он может совершить. — что за садизм? — скорее мазохизм. Я ведь знаю, что ты силён. О, сколько раз ты был втянут в драки, сколько тебя наказывали и отправляли к директору за то, что ты причинял другим боль... И поэтому я тебя люблю. Вся школа не хочет с тобой общаться, все знают, что не могут чисто физически над тобой издеваться, но очень хотят. — а ты, стало быть, издеваться и намереваешься? — Ставрогин мрачно отвёл взгляд. Н-да.. И какие только глупости не говорил этот придурок... Но сейчас... О боже. Хотелось забыть, хотя он слышал эти слова всего минуту назад. Хотелось ударить. Но рука не поднималась. Неясно почему. Может здравый смысл медленно покидал сознание Николая, но ему определённо начинал нравиться подобный прогул в раздевалке. — нет, — шёпот Верховенского стал ещё тише, ещё более дрожащим, — я не имею права.. Я не могу. Я слишком восхищён. Ты слишком прекрасен, до безумия, знаешь... Я может и помешан, но помешан разве что на тебе, и худо будет только тебе. Я не хочу тебе боли, но хочу страданий... — кто бы мог подумать... — Ставрогин выглядел весьма мрачно и серьёзно. Впрочем сердце не выдерживало. Было видно, что он едва сдерживал себя от какой-нибудь язвительной фразочки. Было видно, что в душе он ликовал, — ты казался миленьким щеночком. — а ты был готов растерзать. Но я не беззащитен, а ты не растерзаешь. — да, — заключил Ставрогин. Он окончательно запутался, как вообще докатился до этого, — ты совершенно точно сошёл с ума. — может и сумасшедший, — подхватил Верховенский, обхватив обоими руками лицо Ставрогина и чуть приподнимая, дабы глядеть в чёрные, блестящие чистой ненавистью глаза. Да, Николай явно его ненавидел.. Ненавидел до обожания, как и Верховенский его, — но ты проспорил. Ты проспорил, а я признался. Признался тебе в том, что не хотел говорить, как бы не старался, обранить это случайно. Так что теперь будет останавливать? — мораль. — сухо ответил Старвогин. Он, впрочем, поддался и даже, казалось, сам тёрся о тёплые руки парня. — какая разница на мораль, если это всё не более чем чья-то шутка? — загадочно проговорил Pierre, отводя взгляд в сторону, — сделай что сказано и всё. Может и отстану, если так меня ненавидишь. Скоро выпускной и больше меня не увидишь, больше не услышишь даже, ну, разве что, если действительно революцию какую устрою. — не увижу? — только долг, долг... — прошептал Верховенский, отпуская лицо и запуская руки в волосы Николеньки. — сам вид тебя, стоящего передо мной на коленях ужасен. До дрожи ужасен, настолько я хочу тебя таким видеть. — и на этом не остановишься, — продолжил Ставрогин за Верховенского. Он, мрачно улыбнувшись, подался чуть вперёд. Это движение отозвалось болью в затылке — Pierre слишком сильно держал его за волосы. Однако, проигнорировав неприятное ощущение, Nicolas обоими руками ухватился за бёдра сидящего на подоконнике подростка. "Вот оно, — подумалось ему, — настоящая натура моего дорожайшего Пьера. Я был прав, но почему-то теперь, увидев его таким, наедине, совсем его не ненавижу. Даже наоборот..." Азарт захватывал тело. Было интересно, что же произойдёт. Слишком хотелось узнать, что же будет. Забив на всякий здравый смысл. Впрочем Петруша от грязных мыслей своего "друга" не отстовал: сильнее впившись в волосы Ставрогина он слегка тряхнул его голову, прошептав "soyez gentil, commencez, trop excité". Француский Петруша знал отлично, потому сомневаться в сказанном было не нужно, да и некогда. Ставрогин осторожно поддел ремень брюк пальцами. Пару секунд и ремень валялся на полу, а брюки были слегка спущены. Николенька мялся; всё же та часть его, которая трезво мыслила, не смотря на похоть, буквально кричала "остановись, вас услышат как минимум". Но, почувствовав, как нетерпеливые руки довольно грубо гладят его волосы, Nicolas решился. Решился продолжать. Верховенский и сам, слегка двинув ногами, скинул брюки на пол. Он расплылся в широкой улыбке. — ну, пути назад не будет. — и без тебя знаю, — буркнул Николай. — какой злой, — руки на затылке Ставрогина сжались сильнее, — не так я представлял себе потерю девственности. — у тебя воображение больное, нечему тут удивляться. Весело хмыкнув Верховенский решил не продолжать этот спор. Он прекрасно видел, как неловко было Николаю, даже если он пытался так яростно это скрывать. Руки девятиклассника, борясь с робостью, залезли в боксеры Верховенского, опуская нижнее бельё вниз. Трусы были спущены до колен и взгляду Ставрогина предстало всё "самое ценное". Руки на голове расслабились, показалось даже, что Pierre убрал руки с волос партнёра. Однако Пётр явно вовсе не смущался. Даже наоборот, улыбка стала ещё шире и хищнее. – меньшего не ожидал, — съязвил Ставрогин. — в твоём случае, если рот открывать, то уже не закроешь. И всё же оба подростка явно не решались. Верховенский, хоть и выглядел максимально раскрепощённо, в глубине души боролся с собой. Он ведь знал, что с вероятностью в 99% если сделает что-то, то Ставрогин может отступить. Заявить, что ненавидит его. И, хотя выглядело это как доминирование Верховенского, но всё же Pierre переживал. Глаза блестели неоспоримой любовью, а душа желала разодрать Ставрогина. Николенька тоже, очевидно, сомневался. По многим причинам. Начиная с бонально того, что он плохо понимал, что именно делать, заканчивая смущением, зная, что потом Верховенский может напоминать об этом, шантажировать или, чего доброго, действительно кому-нибудь рассказать. Такое унижение казалось невозможным. Хотелось бросить его и уйти, но ещё сильнее хотелось всё же... Действовать. Как бы абсурдно это не было, но интерес переборол желание отступать: Ставрогин осторожно, будто всё ещё колеблясь, провёл языком по всей длине члена Верховенского и отстранился, стараясь казаться невозмутимым и глупо улыбаясь, хотя внутри весь пылал от стыда. Верховенский выдохнул. По телу разлилось приятное ощущение, вызванное долгожданным вниманием к его эрекции. Пальцы вновь сомкнулись на волосах Ставрогина. Хотелось прошептать что-нибудь этакое, что-то постыдное, извращённое... Но сил не нашлось. Видимо сочтя это за одобрение, Nicolas продолжил. Он осторожно прислонился губами к головке. Внутри Петра будто что-то оборвалось, дыхание перехватило. Ставрогин медленно брал в рот. Не то, чтобы получалось идеально, всё же он таким занимался впервые.. Но было приятно. Очень хорошо.. прекрасно, верх блаженства. Верховенский слабо улыбнулся. Он выдохнул, издав тихий стон, походивший скорее на хрип. — тебя и учить не надо – прошептал он с ухмылкой на лице. Ставрогин никак не отреагировал. Лишь сильнее вцепился в бёдра Pierre ногтями, словно пытаясь расцарапать. Девятиклассник медленно брал больше. Хватило его не особо на много. Он старался двигаться, однако рвотный рефлекс дал о себе знать. Николай попытался отстраниться, но Верховенский крепко ухватил его за волосы, двигая бёдрами и не давая "должнику" отодвинуться. — ну же, дыши носом, – он шептал быстро, в восхищении, сдерживая стоны, распиравшие грудь, — вот так, давай, я же.. Мх.. Помо... Он запнулся. Верховенский резко втянул воздух ртом. Задыхался, по всей видимости, уже не один только Николенька, у которого на глазах выступили слёзы. Он работал языком, просто двигался, чувствуя, как давят руки и как эрекция "друга" не даёт нормально дышать, проникая в горло. Сколько это продолжалось... Точно не ясно. Может где-то минуту, или две... Но каждая секунда длилась вечность. Блаженство разливалось по всему телу. Ничего такого Pierre не чувствовал. Он бы мог вечно нахваливать Ставрогина, шептать, что он лучший (хотя сравнивать было.. Ну, разве что с рукой), но голос не поддавался, стоны надо было сдерживать. Всё же, хоть раздевалка открывается лишь изнутри и идёт урок.. Ожидать можно было чего угодно. К примеру кто-нибудь будет идти по коридору, поскольку раздевалка рядом с лестницей, и обязательно что-то слышит. Лучше стараться быть настолько тихими, сколько получится. Ставрогин, вцепившись в бёдра Вёрховенского смог наконец получить снисхождение и слегка отстранился. Он жадно хватал ртом воздух. — потише, не бейся как в конвульсиях, — с намёком на смех прошептал Верховенский. Ему тоже стоило бы отдышаться, голос сильно дрожал. Перерыв был в пару секунд. И по новой... Спустя неизвестное количество толчков Верховенский прикусил собственную руку. Он с силой отодвинул от себя Ставрогина и кончил, чудом подавив стон и буквально до крови укусив своё же запястье. Оба подростка тяжело дышали. Ставрогин бессильно опустил голову, всё ещё крепко держа бёдра Верховенского и силясь наконец отдышаться. Ноги и руки Петра стали ватными, он не мог держать Ставрогина и чудом не съехал с подоконника. Оба были мокрые от пота. — сал.. С.. — сбивающимся голосом заторопился Верховенский, — салфетки.. — понятия не имею.. — отозвался Ставрогин. Тут, наконец сняв с себя маску счастливого неведения, за дверью послышались голоса. — да что там такое!? — раздался неизвестный голос. — понятия не имею, — отвечал второй. — заперлись — протянул ещё кто-то. — ну, чего ожидать. Оттуда слышно что? — голоса какие-то.. Но очень тихо. И ещё... — знаете кто там? — нет. Я голоса тех, кого знаю из тысячи узнаю, так же как и стоны. — что? За дверью продолжалась толкотня и какие-то споры. Петрушка и Николенька переглянулись. Верховенский максимально быстро стал натягивать брюки. Ставрогин же стал шариться в поисках салфеток, этакую важную деталь, но подростки из внимания упустили... Судя по звукам за дверью кто-то уже послал за учителями, чтобы спросить у них, что делать. Кто-то стучал, кто-то дёргал ручку, а кто-то просто выламывал дверь. Крики парочка не слушала. Слишком быстро всё закончилось.