Необитаемые пространства

На траве, припорошённая первым снегом, лежала мёртвая птица. Покрупнее воробья, вся чёрная, с жёлтым клювом, она лежала в жухлой траве, с плотно сложенными крыльями и закрытыми глазами. Лапки были вытянуты вдоль туловища, когтистые пальцы скрючены, словно в последние секунды жизни всё её тельце свело судорогой, которая не отпустила её и после смерти. Сам не зная зачем, Сычен пошевелил её носком ботинка. «Теперь придётся мыть», — подумал он, но уже знал, что поленится. Он собирался уходить, когда чей-то голос окликнул его: — Можешь постоять так ещё пару минут? Я хочу сфотографировать твой ботинок рядом с птицей. Если ты не против. Сычен обернулся. К нему шёл парень с фотоаппаратом в руке и улыбкой на лице. Фотоаппарат был явно дорогой, а улыбка — как будто незадолго до этого его побили. Сычен пожал плечами и остался стоять, пока парень делал снимки. На лбу и немного на щеках у фотографа были какие-то болячки, розовые с красными кровавыми корочками. Расчёсанные прыщи? Экзема? Аллергия? — подумал Сычен. Само лицо при этом было красивым до какого-то болезненного чувства в груди. Сычен скользнул взглядом по его светло-розовым пересушенным волосам с отросшими корнями. По рукам: болячки между пальцев — значит, скорее всё-таки экзема. По джинсовой курточке, явно не по погоде, — и вздрогнул, когда парень поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Я закончил, — сказал он. — Спасибо. Глаза у него были тёмные и очень тёплые. Сычен хотел уйти, но вместо этого зачем-то спросил: — Ты случайно не знаешь, что это за птица? Я часто видел их в детстве, у родителей в саду. Они прилетали весной и так красиво пели в нашем саду. Ему вспомнилась ветка абрикоса с крупными розоватыми цветами на фоне синего-синего неба, запах мёда и жужжание пчёл, а на верхушке дерева, в райском сиянии солнца, птичка с перьями цвета сырой земли насвистывала весеннюю мелодию. Воспоминание, абсурдно яркое в осенней серости, заставило его растерянно моргнуть. — Это чёрный дрозд. — Спасибо, — сказал Сычен, не представляя, зачем ему эта информация. — Меня зовут Тэён. — Сычен, — он автоматически пожал протянутую руку. — Ты сейчас занят, Сычен? Не хочешь прогуляться? Со мной и моим другом. — Твоим другом? — спросил Сычен и сообразил, что уже какое-то время чувствует на себе чей-то чужой взгляд. Обернувшись, он сразу увидел парня, который наблюдал за ними с некоторого расстояния. Друг Тэёна стоял, привалившись спиной к фонарному столбу, длинные ярко-красные волосы пылали на фоне чёрного мехового воротника кожаной куртки. Поняв, что его раскрыли, парень улыбнулся — улыбка эта была широкая и не вполне доброжелательная — и побежал к ним. — Это Юта, — представил его Тэён. — Он присматривает за мной. Рукопожатие у Юты оказалось крепким, а рука — горячей. — Если ты присматриваешь за Тэёном, тогда почему он в летней куртке? — спросил Сычен. Юта смотрел ему в глаза несколько секунд — достаточно, чтобы Сычену стало некомфортно, но взгляд этот он выдержал с некоторым пофигизмом. А потом Юта расхохотался. — А я говорил тебе, что нужно одеться нормально, — обратился он к насупившемуся Тэёну и снова перевёл взгляд на Сычена: — Вообще-то, я смотрю, чтобы у него не украли фотоаппарат. — Как телохранитель? — Ага. А не как бабуля. Прищурившись, Юта посмотрел на него с улыбкой. Сычен чувствовал, что понравился ему, и это беспокоило его сильнее, чем если бы Юта его невзлюбил. Втроём они гуляли по центру города. Выпавший утром снег медленно таял, и серый воздух наполнялся тихим перезвоном капель, который напоминал Сычену о весне, такой неправдоподобно далёкой. Каждую осень на Сычена что-то накатывало — странное оцепенение, из-за которого он как будто забывал, что такое настоящие чувства. Он пытался вспомнить радость, печаль, гнев или предвкушение — и не мог, и от этого ему казалось, что время, когда он ещё что-то испытывал, относилось к далёкому прошлому. Но сегодня, должно быть, из-за этого весеннего звона, Сычену казалось, что он всё ещё может чувствовать. Он шёл по улице в компании новых знакомых, один из них говорил что-то выставке, на которую им всем непременно нужно сходить, а второй больше слушал, но по его цепкому, умному взгляду Сычен видел, что у него тоже на всё есть своё мнение. Сычену было свободно и почти радостно просто идти с ними, посередине, словно он был тем, кто их связывал, и это почему-то напоминало ему школьные годы. Их путь закончился в квартире, которую Тэён с Ютой снимали на двоих. Как-то само собой вышло, что Сычен зашёл к ним в гости, и Тэён налил ему горячий крепкий чай и угостил домашним печеньем, а потом показал свою коллекцию «городской падали», как он это назвал: фотографии мёртвых животных, от ещё совсем свежих, как будто просто уснувших, до скелетов. Там были птицы, крысы, кошки, собаки, белки и даже одна шиншилла, серым комочком меха лежащая в свежем снегу. — Должно быть, она как-то сбежала из дома и замёрзла насмерть, — сказал Тэён, листая снимки на планшете. Сычен разглядывал их с отстранённым любопытством — по крайней мере, так ему казалось, — но потом Тэён показал ему фотографию, на которой в корнях дерева лежали три слепых котёнка, прижавшись друг к другу. — Это было за городом. Кто-то выкинул их, и, когда мы их нашли, они были уже мертвы. Этой фотографии пять лет. С неё началась коллекция. Сычен автоматически кивнул и вдруг почувствовал, как что-то горячее упало ему на руку. Он удивлённо посмотрел на катящуюся по коже горячую каплю, словно никогда не видел собственных слёз. — Ох, прости, — выдохнул Тэён и быстро убрал планшет. — Я в порядке, — Сычен неловко улыбнулся и попытался вытереть глаза. Слёзы потекли по щекам, по тыльной стороне ладони — Сычен поразился, что их было так много, хотя ему казалось, что он ничего не чувствовал, и они никак не останавливались. Юта, до того просто наблюдавший за ними, поймал его руку, убрал её от лица и, словно заботясь о маленьком ребёнке, вытер его глаза бумажной салфеткой. Это так удивило Сычена, что слёзы остановились сами собой. — Готов поспорить, что Тэён начал снимать эту коллекцию только для того, чтобы подцепить кого-то вроде меня, — ухмыльнулся Юта. — Хотя он никогда в этом не признается. Юта дразнил его и заодно Тэёна, это Сычен понимал, но всё равно включился в игру. — Что в тебе такого особенного и как это связано с фотографиями мёртвых животных? — спросил он, невольно пытаясь подстроиться под тон Юты. — Это была его единственная возможность выглядеть крутым и загадочным. Тэён картинно закатил глаза и попытался дать Юте подзатыльник, но тот увернулся. Они сидели на диване в углу у окна. Когда Сычен только зашёл, диван стоял разложенный (и в таком виде он казался поистине огромным) и застеленный бельём, которое Юта ловко скатал в ком, после чего сложил диван и подтащил к нему маленький шаткий столик, на который Тэён тут же поставил вазочку с ароматным печеньем. На тумбочке сбоку от дивана лежала пачка презервативов. Сычен как-то не сразу её заметил, а потом, увидев, осознал, что слово «подцепить» Юта использовал в самом прямом смысле. Ему, впрочем, было всё равно: дружили они, или встречались, или трахались по дружбе. — Можешь сфотографировать меня, как будто я тоже мёртв? — спросил он, сделав глоток горячего чая. Тэён скользнул по нему взглядом. — Смогу. Если хочешь. — Да ты тоже поехавший, — Юта стиснул его плечи в коротком эмоциональном объятии, которое Сычен раздражённо стряхнул. Вероятно, эта характеристика как-то повлияла на то, что через некоторое время Тэён спросил: — А ты не думал снимать комнату? Мы никак не можем найти жильца во вторую комнату. Сычен жил с родителями. Ему это не то чтобы нравилось и не чтобы наоборот — как и очень многое в его жизни, этот факт терялся в подбирающемся к нему всё ближе тумане безразличия. — Не знаю. Вообще-то, в последнее время я иногда подумываю о том, что пора съезжать от родителей, — соврал он. — Хочешь посмотреть? — Тэён обрадовался, будто он уже согласился. — Цена приемлемая, может быть, даже получится договориться о скидке. Комнатка была угловая, светлая, с двумя окнами, в которые был виден дворик с вечнозелёной изгородью и клумбами, где, по словам Тэёна, летом росли цветы. — В ней бывает холодно, когда дует ветер, но у нас есть обогреватель. Сычен обвёл взглядом кровать, письменный стол со старым деревянным стулом, платяной шкаф с зеркалом во всю дверь. В углу комнаты, меж двух окон, стояло большое и уютное кресло, и Сычен представил, как хорошо было бы в нём читать или просто дремать. — Я подумаю, — сказал он. — Выглядит неплохо. Тем же вечером, вернувшись домой, он понял, что согласен. Дома, в холодной, какой-то инопланетной атмосфере, жить было невыносимо, и Сычен подумал, что, может быть, с Тэёном и Ютой ему будет чуть легче. Родители восприняли его решение с ровной, безразличной доброжелательностью. Они не радовались за него и не переживали, и этот вакуум принятия всегда был единственной реакцией, которую Сычен от них видел. В такие минуты он думал, что, должно быть, накатывающее на него осенью оцепенение чувств — это некая семейная болезнь, только, в отличие от него, у родителей оно длится круглый год и совсем их не беспокоит. Наоборот, его отец гордился своей бесчувственностью, называя её уравновешенностью, но Сычен понимал, что ничего общего эти два качества не имеют. Уметь сохранять контроль над эмоциями и вовсе их не иметь — это были два разных мира и две разные жизни. Переехал Сычен на следующих выходных. Тэён с Ютой настояли на том, чтобы помочь ему. Юта взял машину старшей сестры, чтобы перевезти вещи, хотя необходимости в этом никакой не было: всё, что Сычен брал с собой, умещалось в коробку и походную сумку, которые он легко мог довезти в такси. — Это мои друзья, — сказал Сычен родителям прежде чем попрощаться, в окно гостиной глядя на то, как возле машины Юта в шутку мутузит Тэёна. — Это с ними я буду жить. — Хорошие ребята, — сказала мать с дежурной улыбкой, как будто и не видела их. — Да. Хорошие, — вздохнул Сычен и вдруг подумал, что должен был съехать уже давно. Юта решил, что они должны отметить новоселье Сычена, и это вроде как не обсуждалось. К изумлению Сычена выяснилось, что с утра, прежде чем поехать за ним, Тэён приготовил шоколадный торт и запёк курицу с овощами по какому-то очень сложному рецепту, так что в квартире их встретил сногсшибательный запах еды. Тэён сказал, что ему просто нравится готовить и что Сычена это ни к чему не обязывает, но всё это было до ужаса неловко, и Сычен отправился в магазин, чтобы под чутким присмотром увязавшегося за ним Юты купить к ужину пива и вина. Вечером, сидя на постели, которую на сей раз никто не потрудился заправить, и медленно потягивая оказавшееся слишком крепким вино, Сычен рассказал о том, что чувствовал и о чём не говорил никому и никогда. — Каждую осень внутри меня всё замерзает. Все чувства словно застывают, останавливаются, как соки в ветвях деревьев, и я никогда не знаю, проснутся ли они вновь. Вдруг однажды это не пройдёт и я останусь таким навсегда? — впервые в жизни озвучил он один из своих главных страхов. От вина чуть кружилась голова и по всему телу разливалось приятное тепло. Ему хотелось лечь на кровать, растянуться и говорить-говорить-говорить, пока это было так легко, впервые в жизни. Лёжа, правда, было бы неудобно пить, и он остался сидеть. — Это начинается как грусть, — продолжал он, — но вскоре превращается скорее в невозможность радоваться. Вообще-то, грусть в это время тоже исчезает. Или, точнее, становится всеобщей. То есть, обычно ты грустишь, когда случается что-то плохое. Когда ты получаешь дурное известие, или у тебя какие-то проблемы, или ты поругался с кем-то из близких… что-то конкретное. Но в этом состоянии грусть растекается по всему вокруг. Ты грустишь, потому что в мире, где ты живёшь, происходят плохие вещи и вся жизнь — череда проблем, дурных известий и потерь. При этом в глубине души ты понимаешь, что каждая из твоих проблем тебе до лампочки. Если бы не они, то были бы другие проблемы. И ты просто живёшь, глядя на свою жизнь со стороны, откуда-то издалека, из космоса, и дни, когда ты ещё что-то чувствовал, становятся всё дальше. Замолчав, Сычен залпом допил остававшееся в стакане вино и всё-таки растянулся на диване. Юта и Тэён, до того внимательно его слушавшие, легли рядом и обняли его, Юта положил голову ему на плечо, а Тэён уткнулся лбом в его висок. Сычен, к чужим прикосновениям всегда относившийся настороженно, рядом с ними почему-то размяк. — А сейчас? Сейчас это тоже происходит с тобой? — спросил Тэён. Сычен прислушался к себе. — Нет, сейчас я этого не чувствую. — Значит, с этим можно бороться. — Да, наверное. — Алкоголь — лучшее лекарство, — рассмеялся Юта, дохнув ему в ухо горячим воздухом. Закрыв глаза, Сычен позволил себе просто расслабиться и не думать ни о чём. У него вдруг возникло ощущение, что рядом с ними всё будет хорошо. Что их присутствие защитит его от надвигающегося внутреннего холода. Сычен не помнил, как оказался у себя. Он проснулся на следующее утро от того, что к нему в кровать прыгнул Юта. Ничего не соображая со сна, Сычен метнулся от него к стене и, тяжело дыша, испуганно уставился на него. Юта, чрезвычайно довольный собой, вытянулся во весь рост, сложив руки за головой. — Ты охуел? — спросил Сычен, когда пришёл в себя. — Ты забыл запереть дверь, — сказал Юта. — И ты сам просил тебя разбудить. У тебя сегодня фотосессия, не забыл? Не ответив, Сычен попытался его спихнуть, но это оказалось не так-то просто — Юта был силён и упрямее барана, и в итоге Сычен, назвав его придурком, вылез из кровати сам. Тэён уже ждал его на кухне, расставляя на столе завтрак на троих. — Это как-то неудобно — то, что вы меня кормите, — Сычен смутился. — Я люблю готовить. И мне это совсем не трудно — готовить ещё на одного, правда, — Тэён улыбнулся кроткой улыбкой, и на мгновение у Сычена возникло ощущение, что его приручают. Был один из тех беспросветно пасмурных дней, в которые невозможно представить, что когда-нибудь снова наступит весна. — Идеальная погода, — сказал Тэён, потянувшись, и взглянул на затянутое облаками небо. Снег сошёл, и в окружающем пейзаже господствовала промозглая серость. Юта привёз их на машине сестры на какой-то пустырь, с одной стороны которого темнела жидкая рощица с остатками жёлтой листвы, а с другой начиналась промзона. Сестра уже начала названивать и требовать машину назад, и Сычену снова стало неловко, но Тэён сказал, что Юта всё равно не вернул бы машину до вечера, и предложил не париться. Сычен снял с себя куртку, за ней — футболку, и лёг на мёрзлую землю. От холода перехватило дыхание и на мгновение как будто стиснуло грудь. Спиной он чувствовал колючую мокрую траву и острые камешки, впившиеся в кожу. Небо висело над ним бесконечным серым простором, напоминая что-то из-за снов, где он шёл по туманной серой пустоши, шёл и никуда не мог прийти. Сфотографироваться без футболки было его идеей. Он хотел почувствовать холод земли кожей. Хотел, чтобы фотографии сохранили ощущение уязвимости, которое неизбежно вызывали у него мысли о собственном теле. Юта, похожий на голодного волка, слонялся вокруг них, спрятав глаза за тёмными очками. — Закрой глаза, выдохни и постарайся не дышать, — голос Тэёна был ласковым, как у врача, убеждающего маленького ребёнка, что больно не будет, когда все прекрасно знали, что это ложь. — Постарайся расслабиться. На фото видно, что твоё тело напряжено. Дыша медленно и глубоко, стараясь совладать с начавшейся дрожью, Сычен приказал себе расслабиться. «Я просто тело. Тело, покинутое душой. Мне не холодно. Мне даже не нужно дышать», — говорил он себе. От холода и нервного напряжения у него свело желудок, но он не обращал на это внимания, только отстранённо подумал, что его может вырвать, если они не закончат в ближайшее время. Он делал глубокий вдох, потом выдыхал и замирал так, на сколько мог. — Интересно, есть специальные журналы для некрофилов? — прокомментировал Юта и легонько подпихнул его в голый бок ботинком. Сычен остался безучастным. — Вот это выдержка! Да ты же в край поехавший! — восхитился Юта и, осторожно пнув его ещё раз, отвалил. — Думаю, получилось, — сказал Тэён через несколько очень длинных минут, когда Сычен уже перестал справляться с бившей его дрожью. Юта, державший его вещи в руках, отдал ему футболку и свою куртку, нагретую теплом его тела, а выстуженную ветром куртку Сычена надел сам. — Спасибо, — сказал Сычен одними губами. Юта коротко кивнул и, приобняв Сычена за плечи, повёл его к машине. Фото получились очень хорошими — серый свет дня лёг на кожу Сычена мертвенной бледностью, а лицо выглядело пустым и безучастным. Это было странно — смотреть на себя как будто после смерти, — но Сычен почувствовал странное облегчение и подумал, что, может быть, души именно так смотрят на покинутые тела: как на родной, но не любимый дом. Они смотрели фотографии втроём, выбирая самые удачные, и вдруг Юта взял Сычена за подбородок и развернул лицом к себе. — Зачем тебе это нужно? — спросил он, глядя Сычену в глаза так, что Сычен не решался отвести взгляд. — Ты ведь жив. — Мне просто было интересно, — выдавил Сычен и, высвободившись из его хватки, отвернулся. — Не цепляйся к нему, — бросил Тэён, глядя в экран. — Получилось действительно очень круто. — Круто. Только Сычена до сих пор потряхивает. Это было правдой, но Сычен не замечал этого, пока Юта не сказал ему. Ему было холодно, но в тот момент это ощущение показалось ему почти приятным, как напоминание, что он и вправду всё ещё жив. Той ночью, лёжа в бессонной темноте, Сычен слышал, как они трахались за стенкой. Слышал стоны Тэёна и какие-то неразборчивые комментарии Юты, слышал отчаянный скрип дивана. Впервые за долгое время он почувствовал возбуждение. Закрыв глаза, Сычен скользнул рукой себе в трусы и сжал член. Удовольствие захлестнуло его мгновенно, чего он не ожидал. Выдыхая в такт стонам Тэёна, он принялся дрочить торопливыми, неловкими движениями. Он думал о тёплых глазах Тэёна. О его красивом лице. О нахальных манерах Юты и его внимательном взгляде. Он вспомнил, как лежал перед ними на земле, и теперь этот момент приобрёл эротический оттенок, которого тогда он не ощущал. За стенкой Тэён застонал громко и протяжно, и, одновременно с ним, Сычен кончил. Обычно он переживал свои оргазмы тихо, но на этот раз застонал в голос, не успев зажать себе рот, и теперь не знал, слышали ли они его. Юта и Тэён зарабатывали на жизнь тем, что делали стрижки. Юта стриг людей, а Тэён — собак. К Юте в студию приходили странные люди и выходили оттуда через пару часов ещё более странными. Просматривая галерею фотографий его клиентов, Сычен невольно подумал, что это его талант — видеть в каждом человеке что-то особенное, какую-то изюминку, и делать её очевидной для всех наиболее экстравагантным способом. У Тэёна тоже был талант. Ему приводили самых непослушных, самых пугливых и вертлявых собак, и все они слушались его и смотрели на него с обожанием, лизали ему руки и преданно заглядывали в глаза, а из улыбки Тэёна в эти минуты наконец-то уходил тот душераздирающий оттенок, который поразил Сычена при их первой встрече. Сам Сычен учился на юриста, подрабатывал репетиторством и разными мелкими заказами и, в целом, старался занять всё своё время, особенно осенью, чтобы не так сильно ощущать разрастающуюся в душе пустоту. Это мало помогало, и Сычен, сидя на парах или возвращаясь домой, часто ловил себя на ощущении своей отделённости от окружающего мира. Оно вторгалось в ландшафт его чувств, как порыв зимнего ветра в комнату, где и так едва удавалось беречь тепло, и Сычен не знал, сколько так ещё продержится. Сычен не умел готовить. Дома готовила мама, и она же следила за тем, чтобы он не забывал поесть, — в периоды накатывающего на него безразличия Сычен почти не испытывал голода и иногда вдруг начинал чувствовать отвращение к вкусу любой еды. Если бы человечество додумалось выпускать какую-нибудь смесь, в которой было бы всё необходимое для жизни, этакий сбалансированный корм для людей, Сычен питался бы ею, даже если бы на вкус она была как разваренная овсянка на воде. Однако пока никто до такого не додумался, и Сычен ел что попало и когда попало. После переезда за его питанием принялся следить Тэён. Сычен, которому было неловко принимать от него такую заботу, пытался отказаться, но Тэён продолжал звать его к завтраку и к ужину и выглядел таким искренне расстроенным, когда он отказывался, что в итоге Сычен сдался. Он стал ужинать с ними, договорившись покупать продукты с Ютой по очереди, и помогал Тэёну готовить, когда получалось по времени. Иногда к ним присоединялся и Юта, и тогда процесс превращался в весёлый балаган, а Сычен потом чувствовал, как болели у него мышца лица от слишком долгих улыбок и на руках ещё долгое время сохранялся едва уловимый аромат специй или чеснока — тёплый запах человеческого жилища. Иногда, впрочем, всё шло не так, и безразличие Сычена к еде превращалось в отвращение, так что он практически не мог есть. Он предпочитал жевать безвкусные булки или какую-нибудь растворимую лапшу, от химического вкуса которой было проще абстрагироваться, чем от яркого вкуса еды, которую готовил Тэён. В такие дни, возвращаясь домой, он уходил в свою комнату, соврав, что уже поел с друзьями или что очень устал, и, завернувшись в одеяло, пытался поскорее заснуть, надеясь, что утром ему станет лучше. Тэён беспокоился за него. Пытался поговорить, узнать, что с ним, или отвлечь, но Сычен ничем не мог ответить на его старания. Во время одного из этих тягостных разговоров, разозлившись не столько на Тэёна, сколько на себя, Сычен впервые с ним поссорился. В тот день Сычен постарался проскочить мимо кухни в свою комнату, минуя приглашение к столу, но Тэён заметил его и начал настаивать. И что-то в нём, в его взгляде, в его тревоге и навязчивой заботе, вдруг взбесило Сычена. — Да оставь ты меня уже в покое! — выпалил он. — Ты что, считаешь себя настолько никчёмным, что хочешь купить расположение окружающих людей едой? Так я не щенок, чтобы лизать тебе руки за угощение! Он пожалел о своих словах в то же мгновение, когда они слетели с его губ, но не извинился — в глубине души, он не верил, что извинения будет достаточно. Хуже того, в тот момент он чувствовал, что сказал правду. Испуганно посмотрев на Тэёна, на его лицо, в котором боль читалась так откровенно, Сычен молча сбежал. Забравшись в кровать, он укутался в одеяло и лежал, глядя в стену, пока не уснул. Его разбудило лёгкое прикосновение к затылку. Сычен вздрогнул и обернулся. Перед кроватью сидел Юта, разглядывая его с доброжелательной улыбкой, не соответствовавшей, по мнению Сычена, ситуации. — Ты зачем Тэёна обидел? — спросил он полушутливо. Сычен смотрел на него, не зная, что ответить. В сумраке комнаты, разбавленном льющимся с улицы рыжим светом фонарей, лицо Юта казалось мозаикой из теней. Как ни странно, Юта улыбался. — Ты в детстве читал сказку про Снежную королеву? — спросил он. — Ну, читал, — удивился Сычен. — Помнишь, о чём там было? Одному мальчику в глаз попал осколок зеркала, в котором отражалось всё самое плохое, а хорошее исчезало, и это заставило его полюбить холодное совершенство безжизненного мира снегов и покинуть мир людей. А в конце за ним пришёл человек, который его любил, и мальчик заплакал, и тогда осколок зеркала растаял и вытек со слезами. Юта замолчал, внимательно глядя на него и продолжая улыбаться. Сычен ждал чего-то, какого-то пояснения, но его не последовало. Ласково, почти по-матерински Юта потрепал его по волосам. — Приходи с утра на завтрак, ладно? — произнёс он. Сычен кивнул, и Юта выскользнул из комнаты. Сычену вдруг пришло в голову, что наутро, наверное, он не сможет точно сказать, было ли это на самом деле или только ему приснилось. У Тэёна была больная спина. Ещё в день их знакомства Сычен заприметил узкую жёсткую лежанку, стоящую в углу комнаты, за большим шкафом из потемневшего от времени дерева. Лежанка всегда была аккуратно застелена, и Сычен ни разу не видел, чтобы кто-то из них ею пользовался, — до того утра, как увидел Тэёна лежащим на ней. Той ночью сквозь сон Сычен слышал, как они ходили из комнаты на кухню и о чём-то переговаривались, и всё это осталось с ним смутной тревогой, поэтому, встав, он первым делом постучался в соседнюю комнату. — Открыто, — крикнул Юта, и Сычен робко заглянул в комнату. — Привет. У вас всё в порядке? — спросил он — и только после этого заметил Тэёна на лежанке, а рядом, на табуретке, тарелку с едой и открытую аптечку. В воздухе стоял резкий запах чего-то медицинского — как потом узнал Сычен, обезболивающей мази. — У меня спину прихватило. Встать не могу, — сообщил Тэён, словно это было какое-то весёлое приключение. Сычен растерянно посмотрел на Юту. — Надо его к врачу. — Моя сестра — врач, — сказал Юта. — Обещала забежать и поставить укол. Успокойся, такое уже было раньше. Мы знаем, что делать. Сычен кивнул, однако избавиться от тревоги не мог весь день, и вечером, едва закончились занятия, сразу же поехал домой. — Ты уже вернулся? — сказал Юта, выйдя из комнаты, чтобы его встретить. — Посидишь с ним, пока я до магазина дойду? — Да, конечно. Юта улыбнулся — и поймал Сычена за нос, как ребёнка. — Ай! — возмутился Сычен. — Не грусти, — Юта взъерошил ему волосы. — Ему лучше. Просто в такие дни он боится оставаться один, хоть и не признаётся в этом. Тэён всё так же лежал на лежанке, укутанный одеялом до подбородка. На табуретке теперь стоял ноутбук. — Мы с Ютой смотрим мультики, — сказал Тэён. — Хочешь тоже? — Да, наверное. Сычен устроился на полу, в узком проходе между лежанкой и шкафом, где уже валялась оставленная Ютой подушка. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он робко. С их ссоры прошло три дня, и всё это время они вели себя так, будто ничего не произошло, но Сычен так и не извинился и втайне этим мучился. — Ничего. С утра болело так, что я пошевелиться не мог, но после укола мне стало лучше. Не переживай. Но не переживать Сычен не мог, и его поражало, как легко Тэён относился к этому. Он думал: действительно ли это такая ерунда, из-за которой не стоит волноваться? Или они просто притворяются, стараясь этим искусственным легкомыслием отогнать тревогу? — Тебе нужно что-нибудь? — спросил Сычен. — Нет. Сычен, не волнуйся так за меня. Если будет нужно, я сам скажу. Высунув руку из-под одеяла, Тэён погладил его по волосам, и Сычен, подсев вплотную к кровати и взглянув ему в глаза, тихо сказал: — Прости меня за то, что я тебе наговорил. Я так не думаю на самом деле. Просто в тот момент весь мир и люди вокруг — всё показалось мне таким уродливым. И я поддался этому чувству и сказал то, о чём очень сожалею. — Со всеми бывает. Я уже и забыл, — улыбнулся Тэён, однако по его глазам Сычен понял, что он ждал этого извинения. — Ты бы знал, что мне иногда Юта говорил, когда мы только начинали дружить и собачились по каждому поводу. — Правда? — удивился Сычен, однако, подумав про характер Юты, решил, что удивляться тут нечему. Хлопнула входная дверь, и, пока Юта раздевался в коридоре, Сычен быстро и неловко обнял Тэёна, чувствуя, что без этого не уснёт сегодня. Сычен никогда не обнимал никого первым и теперь чувствовал себя странно. Тэён был очень худой, от него пахло чистым бельём и детским шампунем. Он рассмеялся и очень крепко обнял Сычена в ответ. — Эй, он ещё не умирает, — сказал зашедший в комнату Юта, и Сычен тут же отстранился, смущённо пряча от них обоих взгляд. Ему всегда казалось, что есть что-то стыдное в проявлении чувств. Юта и Тэён были совсем разными. Тэён весь как будто состоял из боли и острых углов. Юта — из упругой неуправляемой силы. Юта хватал Тэёна, обнимал слишком крепко и целовал в шею на глазах Сычена. Тэён отталкивал его, но больше для вида. Юта щурился, думая, стоит ли продолжать или лучше отвалить, и иногда продолжал, а иногда, напоследок поцеловав Тэёна в висок, отпускал. Сычен видел эту сцену много раз, и она казалась ему всё более домашней. Прежде он никогда всерьёз не думал о том, как это — быть с кем-то в отношениях. Знать, что ты кому-то дорог. Так легко прикасаться к кому-то и позволять прикасаться к себе. Спать в одной постели. Заниматься любовью так, как делали это они, до сладких стонов и слёз. Он никогда не задавался вопросом, на что похожа любовь, но, глядя на Тэёна с Ютой, всё чаще думал, что хотел бы это узнать. Ещё одним большим страхом Сычена была мысль: вдруг то, как он видит мир в этом оцепенении чувств, и есть реальность, а всё остальное — только самообман? Он думал об этом снова, когда возвращался домой в одну из суббот, после того как несколько часов прозанимался математикой с двумя очаровательными детьми, братом и сестрой, умненькими, но ужасно непоседливыми. Они много смеялись, отвлекаясь на всё подряд, и Сычену приходилось постоянно возвращать их внимание в нужно русло, но он улыбался вместе с ними, и в те минуты мир казался ему чуть более живым. Теперь же, в одиночестве, он чувствовал, как эта заимствованная радость покидает его, оставляя прежнюю выстуженную космическими ветрами пустоту. Сычен не знал, была ли эта пустота внутри или вовне его. Выпал снег — пушистый, чистый. Он шёл всё утро и теперь устилал газоны и деревья, машины и крыши домов нежной, похожей на облака, белизной. Сычен видел, как во дворе дети лепили снеговика. Он остановился посмотреть, надеясь вернуть то ощущение радости, которое испытывал всего какой-то час назад, но оно не приходило. Он почувствовал на своих губах улыбку, которая прилипла к ним как маска. Он знал, что улыбается только потому, что принято улыбаться, когда наблюдаешь за чем-то милым. В этот момент он почувствовал себя бесконечно далёким от всего, что видел. Более того, сами дети показались ему невольными участниками некоего спектакля, словно их радость была лишь ролью, навязанной им какой-то внешней силой. Вздрогнув от пробравшегося под куртку холода, Сычен поспешил домой, где закрылся в своей комнате и зашторил окна, чтобы не смотреть на превратившийся в декорацию окружающий мир. В тот день ветер дул прямо в его боковое окно и, как и предупреждал Тэён, в комнате быстро стало холодно. Обогреватель у них был один на всех, и он стоял в другой комнате, где его периодически включал вечно мёрзнущий Тэён. Они договорились, что, как только Сычен начнёт мёрзнуть, обогреватель перекочует к нему, но пока что в нём не было нужды, а в тот день Сычен всё никак не мог заставить себя зайти в соседнюю комнату. Простая необходимость перекинуться несколькими фразами казалась ему неподъёмной задачей, которую он всё откладывал и откладывал. Тем более (говорил он себе), холод не так уж и мешал — можно было надеть тёплую кофту, шерстяные носки и укутаться в одеяло. Весь день он готовился к семинару, а под вечер, стараясь чем-нибудь занять свои мысли, устроился в кресле с книгой. Незаметно для себя он заснул, и ему приснился кошмар: Тэён фотографировал его в какой-то незнакомой светло-серой комнате, засыпанной снегом. Он уложил Сычена на пол — потолка в комнате не было, и Сычен видел жемчужно-белое небо, осыпающееся на него снежинками. Рядом стояло зеркало, и в нём Сычен увидел своё белое лицо с посиневшими губами. Снег падал на него и не таял, и Сычен попытался закричать, что он ещё не мёртв, — и проснулся от стука выпавшей из рук книги. В комнате стало так холодно, что он не мог согреться даже под одеялом, а ещё — темно, хотя перед тем как заснуть Сычен читал книгу при включённом бра. Всё ещё испытывая беспричинный страх, он прошёлся по комнате и щёлкнул выключателем — света не было, и почему-то мысль о том, чтобы пробыть в этой темноте одному ещё хотя бы минуту, показалась ему невыносимой. Дрожа от холода, он вышел в коридор. Из соседней комнаты до него донёсся смех Юты, и Сычен робко постучал в дверь. — Заходи! — крикнул Юта и снова над чем-то расхохотался. Они сидели вдвоём, накинув на плечи одно одеяло. На столике перед ними мерцали три свечи и стояло вино. Из комнаты приятно повеяло теплом. — О. Я помешал, — констатировал Сычен. — Ни капли, — широко улыбнулся Юта. — Мы зажгли свечи, когда отрубился свет. А вино… ну, вино появилось как-то само собой. Присоединяйся. Сычен потоптался на пороге ещё какое-то время, но перспектива вернуться в свою тёмную и холодную комнату пугала до чёртиков, и он принял приглашение Юты. — Ты замёрз? — спросил Тэён, сразу обняв его за плечи. — Почему ты не пришёл за обогревателем? — Сначала было не очень холодно, а потом я заснул и проснулся уже замёрзшим. От Тэёна тоже исходило тепло. Его глаза блестели от вина, и Сычен на несколько секунд замер, глядя на отражение огоньков в их чёрной глубине. — Хочешь выпить? Тебе нужно согреться. Не дожидаясь ответа, Юта выскользнул из-под одеяла и пошёл в кухню. Тэён накрыл Сычена одеялом, и Сычен не был уверен, что они поместятся под ним втроём. Вернувшись с бокалом для Сычена, Юта налил ему вина и тут же сказал выпить. Сычен сделал несколько глотков и сразу почувствовал, как на пару секунд приятно закружилась голова. От тепла стало хорошо, и ощущение из сна — ощущение, что он всё-таки умер, — медленно забывалось. Юта сел с другой стороны от Сычена и растянул одеяло на троих. Сидеть с кем-то так близко, прикасаться, хоть и через одежду, было непривычно. Сычен чувствовал острое плечо Тэёна и его локоть, задевающий его бок, когда Тэён пытался жестикулировать, рассказывая что-то о своих любимых художниках. С другой стороны он чувствовал руку Юты, обнимающую его за спину, чтобы через него дотянуться до Тэёна; чувствовал тепло его бедра и упругость мышц плеча. Они обсуждали погоду, современное искусство, людей, которые их раздражали, и всё остальное, что только могло прийти в голову, и Сычен не помнил, когда ему с кем-то было так легко и хорошо. Юта достал из шкафа ещё одно тёплое одеяло, и они соорудили из одеял и подушек подобие гнезда. Сычен сам не заметил, как получилось, что теперь он расслабленно полулежал на груди обнимавшего его Тэёна. Поперёк его бёдер лежали ноги Юты, который прижимался к его боку, устроив голову у него на плече, а Тэён по очереди гладил их по волосам, как будто сравнивая прикосновения то к длинным спутанным прядям Юты, то к коротким, недавно подстриженным волосам Сычена. — Не думал немножко отрастить волосы? — спросил Тэён, обдав тёплым дыханием его ухо. — Мешать будут. — Сначала да. Потом привыкаешь. Его пальцы перебирали волосы на макушке, а потом скользнули ниже и почесали за ухом, как кота. — Ай, щекотно, — поморщился Сычен и обернулся. Тэён смотрел на него. Его глаза казались совсем чёрными, но всё такими же тёплыми. Болячки на лице почти все зажили, только кое-где оставались красно-коричневые корочки и на правой щеке краснело небольшое воспаление. Разглядывая его так близко, Сычен в очередной раз поразился его красоте. Улыбнувшись, Тэён провёл пальцем по его щеке. — У тебя такая нежная кожа. Он прихватил его щёку и большим пальцем погладил уголок губ, где кожа немножко обветрилась. — Ты очень красивый, — Тэён сказал это так, будто делать друг другу комплименты было нормально, как и лежать вот так в обнимку. — Ты тоже, — ответил Сычен, и дальше как-то само собой вышло, что Тэён поцеловал его. Его губы были мягкими, а язык — горячим. Он скользнул Сычену в послушно открытый рот, и Сычен, от испуга зажмурившись, робко обвёл его своим языком. Лизнув напоследок его губы, Тэён отстранился. Сычен не успел открыть глаза (а потом это было и не нужно), когда почувствовал, как Юта взял его за подбородок и уверенно развернул к себе. Его губы были упругими и жадными. Юта поцеловал его так, словно они уже встречались и Юта имел на него какие-то права. Сычен боялся, что от него потребуют большего. Что они захотят секса — особенно он боялся этого от Юты, — а у Сычена ещё ни с кем не было. Но на поцелуях всё закончилось. Они просто сидели и обнимались, Тэён продолжал перебирать его волосы, Юта гладил его живот под футболкой и пока что этим и ограничивался, и Сычен расслабился. Той ночью они заснули втроём, и Сычен лежал посерединке, а Юта, устроившись с краю, обнимал через него Тэёна, который прижался к Сычену так, что его макушка была как раз у Сычена под подбородком, и всё было хорошо, правильно и по-настоящему. С первых дней на новом месте Сычен стал находить в своих вещах конфеты. Он думал на Тэёна — это ведь Тэён любил сладкое, и именно он взял на себя миссию следить, чтобы Сычен не голодал. Но попадались среди них конфеты с водкой, которые Тэён вряд ли бы положил, и это переводило подозрения на Юту. Как-то вечером Юта повёз Тэёна к стоматологу, снова позаимствовав машину сестры, и притащил оттуда россыпь маленьких шоколадок с логотипом клиники, которые Сычен с тех пор начал находить в карманах куртки. — Как я теперь пойду туда снова? — ныл Тэён, когда узнал о выходке Юты. — Они же наверняка поняли, что это ты стащил. — Они для пациентов, — невозмутимо отвечал Юта. — Вот я и прихватил для тебя. А, поскольку ты сам говорил, что боишься стоматологов, я решил взять побольше. Ну, чтобы у тебя остались хоть какие-то приятные впечатления. Слушая их перепалку, Сычен грыз одну из этих шоколадок и удивлялся, как эти двое, на самом деле, дополняют друг друга. После поцелуев прошло несколько дней, и они вели себя, как будто ничего не произошло. Тэён продолжал заботиться о нём, продолжал спрашивать, как прошёл день, и следить, чтобы Сычен не забывал есть. Юта делал всё то же самое, но при этом откровенно дразнил, и, когда он совсем донимал, Сычен начинал огрызаться и посылать его прямым текстом, на что Юта только смеялся и приставал с удвоенной энергией. Сычен принял всю ситуацию как данность, и, хотя иногда и мечтал о новых поцелуях, сам никаких шагов не предпринимал. Отчасти, он боялся отказа. Отчасти — согласия. Уходя из дома, Юта с Тэёном никогда не закрывали дверь в свою комнату, и Сычен, проходя мимо, частенько заглядывал в неё. Он уже знал, что порядок в ней от Тэёна, а бардак — от Юты, и в целом это получалась очень уютная комната. Иногда Сычен заходил внутрь. Садился на вечно расправленную постель. Трогал их вещи, и ему казалось, что от этого его окутывает тепло. Однажды вечером, когда он был дома один, он зашёл в их комнату и, не выдержав, лёг на постель. Он закрыл глаза и обнял подушку, вдыхая их запах и вспоминая, как хорошо ему было, когда они лежали здесь втроём. Ему хотелось бы, чтобы это произошло снова. Чтобы его ещё раз поцеловали. До того как Тэён и Юта начали встречаться, Юта тоже собирал свою коллекцию «мертвечины»: он забирался в заброшенные дома, бродил там часами, фотографируя, и иногда оставался в них ночевать. — Эти дома — как трупы. Пустые оболочки, забытые на улицах города. Хочешь с нами? — спросил он как-то раз, и Сычен кивнул. Дом, в который они поехали, находился за городом. Это был трёхэтажный коттедж, украшенный нелепыми башенками и маленькими балкончиками, — миниатюрная и неудачная копия сказочного замка. Пустыми тёмными окнами он смотрел на зимний лес. Снег на дороге, ведущей к крыльцу, оставался нетронутым. Внутри пахло холодом и сырым камнем. Сычен ожидал чего-то другого, какой-то затхлости, но дом был необитаем слишком давно, и ветра и дожди, просачиваясь внутрь, вымели из него следы человеческого присутствия. Они прошлись по всем этажам, заглядывая в комнаты, оставляя свои следы в нанесённом ветром снегу у окон. Их шаги отдавались от стен гулко и холодно. Юта сделал несколько фотографий, засняв немногочисленные вещи, оставшиеся от тех, кто жил здесь когда-то: стопка отсыревших журналов, сложенных у входной двери; детские рисунки на чудом удержавшихся на стене обоях; провалившееся кресло, стоявшее точно так же, как кресло в комнате Сычена — в углу промеж двух окон. Внутри было как будто холоднее, чем снаружи. Сычен быстро замёрз, и потому прогулка получилась совсем короткой. Дома, грея руки о чашку горячего чая и глядя на синеющие за окном ранние сумерки, Сычен чувствовал себя так, словно побывал в царстве неживого или, по крайней мере, в его преддверии — и вернулся. — Никак не могу привыкнуть к тому, как рано сейчас темнеет, — сказал Тэён, разглядывая в полумраке свои обветренные руки. — Нет, не включай свет, — остановил он Юту. Они снова устроились втроём на разложенной постели. Сычен сидел посередине. Юта достал из кармана шоколадку из стоматологии. — Последняя, — прокомментировал он. — Я всё гадаю: это всё-таки ты мне подкладываешь конфеты? — спросил Сычен. — Ага, — ухмыльнулся Юта и поймал его взгляд. Развернув конфету, он поднёс её к губам Сычена. — Открой ротик. От его тона Сычена вмиг бросило в жар. Он послушно открыл рот, и Юта положил тоненькую шоколадную пластинку ему прямо на язык, задев пальцами губы. Сычен нервно сглотнул, чувствуя, как тает шоколад на языке. — Почему вы больше не целовали меня? — решился он спросить через некоторое время. — А ты? — усмехнулся Юта, внимательно глядя ему в лицо. — Ты мог бы сам поцеловать нас. — Ты вёл себя так, словно тебе это было не очень-то нужно, — сказал Тэён. — Мы не хотели сделать что-то, из-за чего тебе стало бы ещё хуже. Почему-то от его слов — «ещё хуже» — Сычен почувствовал ком в горле. Он попытался сглотнуть и ощутил, как к вкусу шоколада примешалась соль. Тэён стёр с его лица слёзы, которые он до того не замечал. Его пальцы были худыми, обветренными, жёсткими — и очень нежными. — Что ты чувствуешь, когда плачешь? — сочувствие в его голосе могло согреть — или разбить — сердце. — Я сам не знаю. Как будто ничего, но так ведь не может быть?.. Тэён покачал головой. — Не может. Они молчали какое-то время. Потом Сычен признался: — Я боялся вас поцеловать. Я толком не умею целоваться и не знаю, как начать. — Ты мог бы попросить, — сказал Юта, заправив ему за ухо прядь волос. — Так просто? — Да. Сычен всмотрелся ему в лицо, пытаясь понять, насколько Юта серьёзен, но по его выражению было трудно что-либо прочитать, и Сычену пришлось довериться ситуации. — Поцелуй меня, пожалуйста, — сказал он. Он закрыл глаза и разомкнул губы, ожидая, подействует ли магия. От волнения во рту было сухо, а в груди — горячо. Юта коснулся пальцами его подбородка, заставляя приподнять голову, — и поцеловал. Этот поцелуй оказался непохож на предыдущий — он был нежный, почти трепетный. Невесомо прижавшись к его губам, Юта скользнул языком ему в рот, не спеша, словно боясь напугать, и несколько раз коснулся языка Сычена, пока он не начал робко отвечать. Поцеловав его напоследок в уголок губ, Юта отстранился, и сразу Тэён положил руку ему на щёку, разворачивая к себе, и поцеловал вслед за Ютой. У Сычена закружилась голова. Он не открывал глаза, и в этой добровольной темноте весь мир превратился в череду сладостных и иногда немного пугающих ощущений. Сычен чувствовал, как с него стащили кофту и футболку. Уложили на кровать и начали целовать его голую кожу. В момент, когда они одновременно поцеловали его соски, Сычен застонал — и больше не пытался сдерживаться. Хватаясь то за Тэёна, то за Юту, запуская пальцы в их волосы, сухие и жёсткие, но всё равно манящие прикоснуться, Сычен выгибался под их ласками. С него сняли штаны и вместе с ними трусы. Тяжело дыша, Сычен замер, очень остро ощущая свою наготу. Всё-таки приоткрыв глаза, он взглянул на своё тело, на живот, бёдра и возбуждённый член, потом встретился взглядом с Тэёном, который ему улыбнулся — и взял его член в рот. Сычен издал тихий, потрясённый возглас. Это было самым эротичным зрелищем, какое ему доводилось видеть — голова Тэёна, заглатывающего его член по самые яйца, у него между ног. Не выдержав, он снова зажмурился и откинул голову на подушку, и тут же этим воспользовался Юта, целуя его до того, что не хватало воздуха. Этот недостаток кислорода, и острота удовольствия, и неопытность самого Сычена — всё это не давало ему надежды продержаться долго. Чувствуя, как удовольствие становится почти нестерпимым, он высвободил свои губы из поцелуя, чтобы предупредить: — Тэён… я сейчас кончу. — Конечно, кончишь, — рассмеялся Юта. — Куда ты денешься. — Тэёну в рот, — уточнил Сычен. — Он не против, — смех Юты приобрёл злодейский оттенок, и он снова заткнул Сычену рот поцелуем, проталкивая язык так далеко, как только дотягивался. Было что-то почти нереальное в том, чтобы кончить кому-то в рот, и Сычен сопротивлялся подступающему оргазму чуть дольше, чем делал бы это, реши Тэён закончить всё руками. Однако он кончил всё равно, застонав сквозь поцелуй, одной рукой прижимая голову Тэёна к своему паху, а другой вцепившись в спину Юты. Приоткрыв глаза, чувствуя, как тело подрагивает от искорок догорающего удовольствия, Сычен смотрел, как Тэён, сев на кровати, облизывается. Юта перебирал волосы Сычена. Заметив его взгляд, Юта улыбнулся и поцеловал его в кончик носа, а потом переключил внимание на Тэёна. Юта поманил его кончиком пальца и, когда Тэён приблизился, опрокинул его на кровать, целуя и подминая под себя. Подтянув одеяло к подбородку, Сычен сел на кровати, наблюдая за ними, невольно сравнивая то, что видит, с тем, что воображал ночами, слушая их стоны. С Тэёном Юта был груб — если бы Сычен не видел, как Тэён откровенно от этого балдеет, то испугался бы за него. Раскинув ноги и закрыв глаза, Тэён позволял Юте трахать его в бешеном темпе, используя его тело так, как Юте того хотелось. Тэён захлёбывался стонами, плакал и шептал имя Юты, держась за его плечи. Он то обмякал в каком-то полуобморочном блаженстве, то начинал подмахивать, хотя казалось невозможным, чтобы он хотел ещё больше усилить ощущения. Сычен обнимал себя за плечи, наблюдая за ними. В какой-то момент, уже близкий к оргазму, Тэён потянулся к нему, и Сычен сжал его руку и коротко поцеловал его. Во рту у него ещё сохранялся солоноватый вкус спермы, и это ощущение отозвалось какой-то непереносимой нежностью в груди. Тэён кончил сразу после этого поцелуя, и Юта, толкнувшись в него ещё несколько раз, кончил следом. Потом они лежали в постели, Сычен смотрел за окно, где медленно падал снег, а Юта в это время лапал его голое тело под одеялом. Сычен убирал его руки, перекладывал их со своей задницы, живота и паха на более «безобидные» места — на бок или плечо, но через минуту руки Юты возвращались на прежнее место. Когда им надоело валяться, они пошли гулять. Белая от снега городская ночь окутала Сычена праздничным настроением. Это чувство было почти забытым, чем-то из детства, и он удивился, что всё-таки смог испытать его после стольких лет. Юта то начинал кидаться снежками, то пытался столкнуть кого-нибудь из них в снег. Во время очередной их баталии Сычен, поскользнувшись, рухнул посреди тротуара и, не спеша подниматься, зачарованным взглядом смотрел на то, как медленно снежинки спускались с неба. Тэён с Ютой подошли к нему. — Ты в порядке? — спросил Тэён, помогая ему подняться. — Да, вполне, — Сычен улыбнулся, и улыбка легла на лицо до непривычного естественно. — Ты не ударился? Как себя чувствуешь? — продолжал сыпать вопросами Тэён. Сычен и прислушался к своим ощущениям. — Живым, — спустя минуту сказал он чуть удивлённо. — Я чувствую себя живым. — Я тоже, — рассмеялся Юта и побежал ловить ртом снежинки.