Сёганай

14 февраля 2024, Киото

      В комнате с плотно занавешенным окном тишина нарушается тихим поскрипыванием узкой кровати и рваным, сбивчивым дыханием. Бледные лучи настольной лампы едва достают до взмокшего тела, распластавшегося на простынях. Слабые тени скользят по коже, очерчивая натренированные мышцы на ногах или животе, касаясь прикрытых от наслаждения, подрагивающих век и припухших от поцелуев, тонких губ.       Такай сжимает его ноги крепче, резко подаваясь вперёд, и Дайки сильнее комкает в пальцах сбившуюся вбок подушку, тут же утыкаясь в неё губами. Стон тонет в ткани, и парень хмурится, настойчиво сам двигая бёдрами, насаживаясь глубже, до самого основания. Ноги обхватывают талию, пытаясь притянуть к себе поближе, и Такай скользит ладонью по правой вверх, до поясницы, постепенно сильнее сдавливая кожу пальцами, не боясь, что останутся следы. Их всегда можно будет скрыть под одеждой, да и пройдут они всего за несколько дней, ведь Масаки всё же слабее тренирующегося годами Дайки.       Он немного приподнимает парня за бёдра и резко толкается ещё раз, прежде чем начать двигаться быстрее — Сэто стонет громче. Оторвавшись от подушки, он жадно хватает губами ускользающий воздух. Дрожащие руки касаются груди, вроде бы пытаясь остановить, оттолкнуть, но его ноги всё ещё обвиты вокруг талии Масаки, совсем не собираясь отпускать. Протестующий стон тонет в мокром поцелуе, когда Такай наклоняется и накрывает губы Дайки своими, крепко сжав его член. Большой палец по кругу очерчивает влажную головку, собирая капли выступившей смазки, давит на самый кончик, и парень мычит и невольно дёргается на кровати, выгнув спину.       — Не так… — срываясь, шепчет Дайки, разорвав поцелуй, и пытаясь слабо оттолкнуть его руку, скользящую по члену вверх и вниз с каждым новым размашистым движением внутрь, — подожди…       Такай его будто не слышит, вновь впиваясь в губы поцелуем. Он грузно дышит через нос, чувствуя, что совсем скоро кончит, и не хотелось бы сделать это раньше своего парня. Бедро подрагивает в его ладони, мышцы пресса ощутимо сокращаются, когда Дайки крепко обнимает Такая за шею, разрывая поцелуй и утыкаясь лицом в основание шеи. Приглушённый стон тонет в плотно сжатых губах, а вязкая, горячая сперма резко выплёскивается на живот и грудь.       — Такай, постой… — сдавленно выдыхает Дайки, пока парень всё продолжает скользить рукой по его члену. — Такай…       Парень резко открывает глаза, тяжело дыша, и утыкается взглядом в белый потолок над ним. Он садится на кровати, полусонно оглядывая свою комнату, погружённую в полумрак из-за занавешенного окна. Одеяло, зажатое между длинных ног, наполовину съехало на пол, растянутая синяя футболка неприятно липнет к взмокшему телу, а в горле пересохло. Отодвинув край трусов, Такай вздыхает и падает обратно на кровать, закрывая пылающее от смущения лицо ладонью.       Очередной сон с близким другом в главной роли. Ещё один мокрый сон, словно он ученик средней школы, не способный хоть как-то себя контролировать. И как он теперь будет смотреть Дайки в глаза и делать вид, что ночью не видит его, стонущего на кровати?       Такай слабо ударяет себя по лбу: один удар, второй, третий, будто наказывая. Ему казалось, что всё прекратилось, что его чувства переросли во что-то большее, чем просто играющие гормоны и желание обладать человеком, которого в глаза он так тепло называет лучшим другом. Видимо, ещё нет, и как назло именно сегодня.       Он готовился к этому дню несколько недель: работал, не покладая рук, в рамённой в сорока минутах от дома, чуть ли не каждый день проходил мимо кондитерской, всматриваясь в витрины и одну единственную коробочку с шоколадными конфетами, которые могли бы ему понравиться. Такай думал, как ему вообще удастся подложить её в шкафчик, пока никто не видит, или он всё же наберётся смелости отдать лично в руки. Размышлял, стоит ли написать записку, извиняясь и признаваясь в таких мерзких, неправильных чувствах, или у него будут силы сказать всё в лицо, прежде чем их дружеские отношения не сломаются от такого простого «Ты мне нравишься».       Парень трёт лицо, чувствуя, как горят от стыда щёки, а страх скручивается тугим узлом где-то на уровне живота. Заветный день только наступил, но никаких сил уже не осталось. Десятки вопросов наводнили голову, лишь сильнее заставляя волноваться и в очередной раз задуматься в правильности решения. Идея признания ведь пришла спонтанно, когда он случайно услышал разговор девушек на класс младше, пока шёл в кабинет.       Они с Дайки выпустятся уже в следующем году, их пути, возможно, не сразу, но разойдутся, когда они поступят в разные университеты и специальности. Сначала, конечно, будут общаться, переписываться каждый день и, может, встречаться на каникулах, травить истории о университетских буднях, обсуждать девушек, с которыми хотели бы вступить в отношения. Только всё это замедлится и затихнет само собой, когда общих тем станет всё меньше, приезд в родной Киото будет откладываться из-за выдуманных причин, а затем они и вовсе перестанут друг другу писать, потому что нужных слов не будет.       Всего лишь год, и последний шанс Такая отпустить эти чувства, пока всё не стало хуже. Он решил во что бы то ни стало набраться смелости и сказать эти три слова, оголив давно томящиеся в груди чувства, чтобы наконец услышать ответ и двигаться дальше. Даже если это разрушит их отношения. Даже если Такаю будет стыдно и сложно смотреть на Дайки ещё год. Даже если он останется в одиночестве, когда новость, что один парень признался другому в чувствах на четырнадцатое февраля, как девчонка, разлетится по всей школе.       Как будто ещё он не привык быть один.       Тяжело вздохнув, Такай поднимается на ноги и смотрит на стол, где рядом со старой, подаренной родителями фотокамерой и стопкой учебников стоит тёмно-синяя коробочка, перевязанная золотистой лентой. С одной стороны парень рад, что купил её вчера, до закрытия кондитерской, ведь сегодня он вряд ли бы нашёл в себе силы. С другой — от страха всё же крутит живот, а в голове загорается мысль, что он совершает самую большую ошибку в своей жизни.       Как будто в первый раз.       Подойдя ближе, он медленно проводит пальцами по немного шершавой поверхности, хмурясь и поджимая губы. Такай какое-то время пристально рассматривает проявленные фотографии, прикреплённые металлическими кнопками к пробковой доске над письменным столом. Запечатлённые за последние четыре года, дорогие воспоминания о школьной поездке в Нагою, первое путешествие на море без родителей прошлым летом, то, какие смешные лица они строили, когда ходили вместе в караоке на каникулах и до позднего вечера горланили до хрипоты любимые песни. Немного смазанное фото, на котором они с Дайки шли вместе домой и обернулись с улыбками на лицах, когда Осаму неожиданно их позвал. Последняя фотография всей семьёй, сделанная несколько лет назад на церемонии поступления в старшую школу, пока отношения между Такаем, родителями и сестрой окончательно не превратились в холодное, отрешённое сожительство под одной крышей. Совсем скоро всё это превратится в прошлое, за которое Такай будет цепляться, пытаясь не сойти с ума от одиночества. Станет очередным напоминанием, что всё же с парнем что-то не так.       Как будто он уже не выслушал всё это от близких людей несколько лет назад.       Последним, что одними губами произнёс Такай, прежде чем отправиться в ванну и подготовиться к школе, было тихое «прости», сказанное как дорогим людям с фотографий, так и самому себе. Особенно себе, что за четыре года неправильной влюблённости не смог найти ни единой причины оставить чувства позади и вновь стать нормальным.

***

      Аккуратно прикрыв за собой дверь в комнату, Такай по привычке чуть ли не на цыпочках направился вниз по лестнице к выходу, поправляя сползающую с плеча чёрную сумку. Он то и дело прислушивался, пытаясь определить, есть ли кто-то дома или уже успели уйти на работу или учёбу, но услышав спокойный голос матери и сестры, грудь сдавило от тоски и тревоги. Голоса становились всё громче ступенька за ступенькой, и парень попытался даже не дышать, тенью проскочить мимо кухни, совмещённой с гостиной, скрыться за стенкой, отделяющей узкий коридор и небольшой гэнкан. Только последняя ступенька предательски скрипнула, выдавая его с головой.       Сидящая за кухонным столом Юрико резко замолчала и с не сошедшей улыбкой повернулась к замершему в нерешительности Такаю. Она была старше на три года и в прошлом месяце смогла поучаствовать в сэйдзин сики, разодевшись в дорогое бледно-голубое кимоно, украшенное цветами. Сразу после она отрезала свои длинные волосы до каре, хотя несколько дней они с родителями громко спорили, что было слышно даже за закрытой дверью в комнате Такая, и теперь при каждом повороте головы её прямые чёрные волосы резко двигались из стороны в сторону. На скрип повернула голову и мать, госпожа Масаки, ставящая на стол небольшую белую тарелку с кимпирой — любимой закуской Юрико, да и Такая тоже. Хоть на её пока ещё нетронутом морщинами лице была улыбка, но она быстро испарилась, когда они с Такаем пересеклись взглядами. Она сразу же поспешила отвернуться и склонить голову, пытаясь скрыть поджатые губы и печаль, с которой часто могла украдкой смотреть на нерадивого сына.       Такай не знает, стоит ли ему пулей вылететь из дома или задержаться немного, в очередной раз попытавшись пробиться через стены холодного отношения. Однако всё же склоняет голову в приветственном поклоне и тихо выдаёт:       — Доброе утро.       Ответом ему было молчание, тяжёлым удушающим облаком опустившееся на дом семьи Масаки. В груди привычно заныло, а мурашки скользнули вдоль позвоночника, заставляя едва заметно вздрогнуть. За последние два года Такай изо всех сил пытался привыкнуть к этому чувству и смириться с тем, что его терпят лишь до совершеннолетия, пока не смогут окончательно вычеркнуть из жизни, но всё ещё было сложно.       Парень не решается поднять головы, боясь, что не сможет скрыть за маской холодного равнодушия всю боль, что причиняет ему такое отношение. Он бы всё отдал, чтобы два года назад всё не пошло под откос из-за неспособности Юрико стучать, когда входит в его комнату, и случайной ссоры несколько дней спустя. Отказался бы от много, лишь бы ещё один раз собраться вместе с родителями за одним столом или услышать «Добро пожаловать», когда он приходит домой. Поделиться успехами в фотографии или попросить совета, чтобы улучшить навык и достичь уровня матери, которая не раз устраивала успешные выставки собственных снимков или печаталась в популярных журналах. Похвастаться оценками перед отцом, который раньше всегда хвалил его за усердие и серьёзное отношение к учёбе. Такай хотел бы иметь возможность поговорить с ними по душам и рассказать, как от страха перед первым в его жизни признанием у него дрожат колени и бешено заходится сердце в груди. И если сейчас их разделяет всего лишь арка, ведущая на кухню, парень чувствует себя на сотни километров дальше, там, откуда он не сможет докричаться до близких, даже если будет орать во всё горло.       Выпрямившись, Такай печальным взглядом смотрит на слегка сгорбленную худую фигуру матери, делающую глоток кофе из бледно-жёлтой кружки, и направляется в гэнкан. Он едва увернулся, чуть не врезавшись в стоящий по дороге невысокий тёмный комод. Душат давно сдерживаемые слёзы, и холод когда-то родного, тёплого дома пробирает до мурашек. Руки дрожат, когда он с трудом втискивается в чёрные кроссовки, даже не развязывая их, и только Такай хватается за ручку двери, как сквозь вакуум слышит голос Юрико за спиной, зовущей его по имени. С трудом сглотнув, он разворачивается и встречается взглядом с сестрой.       — Погоди, — произносит она и какое-то время роется в кожаной сумке, оставленной на комоде в коридоре, пока не вытаскивает из неё маленький прозрачный пакет, перевязанный тонкой шёлковой лентой.       Подойдя ближе, Юрико обеими руками протягивает печенье Такаю, и слабая извиняющаяся улыбка трогает её полные губы.       — В честь праздника, — добавляет она, когда парень принимает пакет и сжимает его в руках, теряясь и не зная, что ответить. Однако Юрико и не нужен ответ: она сама прекрасно понимает, что их натянутые до предела отношения не изменятся за один день и из-за какого-то подарка, но и извиняться миллион раз за собственную ошибку ей просто не позволит характер. — Надеюсь, он не будет последним сегодня. Поделишься потом со мной.       Такай усмехается в ответ и кивает, зная, что вряд ли они смогут хоть как-то поговорить вечером, когда с работы вернётся отец. Он-то точно не допустит, чтобы прилежная дочь проводила время с кем-то вроде него. «Ещё подцепит что-то» — как он любит говорить, словно Такай заразный и его ориентация может передаваться через прикосновения или нахождение в одной комнате.       — Удачного дня, — с улыбкой прощается Юрико, склонив голову в лёгком, не свойственном ей уважительном поклоне.       — Спасибо, — едва различимым шёпотом отвечает Такай, крепче сжимая в пальцах подаренное печенье. — И тебе удачного дня.       За парнем закрывается входная дверь, и дышать наконец становится легче.

***

      Такай пожалел, что не вышел из дома ещё раньше. Лучше бы он потратил лишний час, чтобы быстрым шагом дойти до школы по мокрым от недавнего снега улицам, чем теснился сейчас в вагоне, забитым спешащими на работу или учёбу людьми. Лучше бы сделал вид, что не заметил стоящих в другом конце друзей — Осаму и Дайки, — которые жили неподалёку от его дома. Отвернулся бы, сделал музыку погромче и смотрел в окно на пролетающие бетонные стены и станции метро. У него было бы время вновь окунуться в свои мысли и набраться храбрости для встречи, но сейчас, когда Такай стоит прямо напротив Дайки, практически прижимая парня к выходу, сложно дышать полной грудью.       Он старается смотреть куда угодно — в большое окно на двери вагона, серые стены, превращающиеся от движения в сплошное полотно, людей в вагоне, — но только не перед собой, туда, где из-под расстёгнутого иссиня-чёрного пиджака и белоснежного воротника рубашки можно увидеть часть покрасневшей от холода кожи и небольшой впадины между ключиц. Только не на тонкую шею, выпирающий кадык, слегка острый подбородок и расслабленные губы с тенью улыбки человека, что устал от утренней давки. Такай дышит урывками, с трудом сглатывая стоящий в горле ком, но всё равно чувствует естественный запах Дайки, исходящий от кожи. Однако Масаки несказанно рад, что всё же немного ниже друга и может с лёгкостью избежать зрительного контакта: он и так с трудом сдерживается.       Люди позади будто специально подталкивают Такая ближе, прямо в объятия Дайки, но он усиленно сопротивляется, пытается отстраниться, держаться на расстоянии вытянутой руки, которая постепенно затекает и начинает покалывать от напряжения и соприкосновения с прохладным стеклом за спиной друга. Только его толкают вновь — в окно уже упирается не ладонь, а согнутое предплечье.       — Прости, — неосознанно шепчет Такай, ниже опустив голову и уткнувшись подбородком в ткань своего пиджака, пытаясь скрыть и подрагивающие губы.       — Да ладно, — слышится в ответ, и мурашки бегут вдоль позвоночника от чужого низкого голоса и горячего шёпота, обжёгшего ухо. — Если тесно, то подойди ближе.       Такай отрицательно качает головой, оглядывая толпящихся в забитом вагоне людей. Пытается отвлечься, скользя взглядом по уставшим, заспанным лицам мужчин и женщин, пожилых и подростков. Кто-то зевает, прикрыв рот рукой. Кто-то, закрыв глаза, слушает музыку через большие наушники, прижавшись спиной к вертикальному поручню у противоположного выхода. Кто-то, расположившись на тёмно-синем сиденье, читает книгу в мягкой обложке, медленно перелистывая страницу за страницей. Кто-то неразличимым шёпотом переговаривается с подругой. Кто-то сидит в телефоне, пустым взглядом пролистывая ленту всё ниже и ниже. Все заняты своими делами, и лишь Такай чувствует, как от тесного контакта с человеком, которому сегодня он собирается наконец признаться, горят кончики ушей, а живот скручивает в тугой узел. Парень неосознанно переминается с ноги на ногу и прикусывает нижнюю губу, ведь в штанах становится тесно. Спасибо, что чёрный пиджак висит на худом теле мешком, скрывая мерзкую, неправильную реакцию на один лишь запах и такую близость.       Дайки шумно вздыхает, и Такай закрывает глаза, сильнее пряча лицо в рукаве — он кожей чувствует, что друг пристально смотрит на него, и не может контролировать алеющие от смущения щёки. Хочется выйти из вагона, не дожидаясь нужной станции. Выбежать и вдохнуть в лёгкие побольше прохладного февральского воздуха. Поднять глаза на серое небо и громко закричать. Спросить, почему именно сегодня, когда смелость и так тает с каждой проходящей минутой. Почему вообще Сэто, а не кто-то другой.       Приоткрыв глаза, Такай украдкой смотрит на Дайки и сильнее сжимает губы. Друг прижался затылком к стеклу и сосредоточенно рассматривает потолок забитого вагона. Широкие тёмные глаза скользят по поверхности, и временами Сэто трясёт головой, пытаясь откинуть со лба когда-то уложенную набок чёлку. Морщит тонкий, прямой нос, едва слышно шмыгая. Он то и дело сглатывает — кадык плавно перекатывается под натянутой кожей.       Ещё одна секунда — друзья сталкиваются взглядами.       «Красивый», — проносится в голове, и Такай не может отвести глаза, засмотревшись.       Тонкие губы Дайки растягиваются в ласковой улыбке, а ладонь, пробравшись под расстёгнутый чёрный пиджак, неожиданно скользит по талии, притягивая ближе. Такай пошатнулся и рухнул бы в его объятия, если бы не упирался предплечьем в стекло. Дыхание спирает окончательно, и парень невольно заходится сдавленным кашлем, пытаясь заглушить его в рукаве. Сильнее сжимает ноги и морщится от неприятной пульсации в районе паха — слишком тесно.       — Тебе плохо? — низкий шёпот обжигает ухо, но у Такая нет сил и слова вымолвить в ответ. Боится, что дрожащий голос выдаст его возбуждение. — Ты весь покраснел.       Такай упирается лбом в плечо Дайки и шумно вдыхает его запах поглубже в лёгкие, пытаясь запомнить. Вряд ли Масаки сможет подобраться к нему настолько близко после признания. Вряд ли Сэто оценит, что в него влюблён лучший друг. Вряд ли он когда-то поймёт, как у одного парня может до боли стоять на другого, как вообще можно хотеть кого-то своего пола.       — Скоро уже приедем, поэтому обопрись на меня. Скоро всё закончится.       Такай давит в себе печальный смешок, закрывая глаза и чувствуя, как кожа на талии горит, хотя Дайки касается его поверх белоснежной рубашки и вязанной серой жилетки. Да, сегодня всё закончится. Первый и последний день в роли лучших друзей. Первый и последний шанс быть понятым и принятым. Первый и последний миг, когда можно насладиться запахом и теплом любимого человека. Первая и последняя попытка, прежде чем жизнь окончательно не пойдёт под откос и нужно будет просто смириться.

***

      Осаму, Дайки и Такай появляются на пороге широкой, трёхэтажной школы ровно за десять минут до начала занятий.       Для Масаки вся дорога от станции Нидзёдзё-маэ до ворот, казалось, пронеслась за одно мгновение, ведь кожа на запястье горела, храня воспоминания и ощущения пальцев Дайки. Может, он думал, что друг затеряется в толпе или отстанет. Может, переживал, что Такай свалится в обморок после двадцатиминутной поездки в переполненном вагоне. Только неосознанно сделал хуже, когда вцепился ему в руку и тащил по тёмно-серым бетонным ступенькам вверх на свежий, прохладный воздух, когда не отпускал до поворота на главную улицу, в конце которой находилась их школа. Касание в пять с лишним минут, но принёсшее лишь смущение, отразившееся на щеках и кончиках ушей, и горечь в юношеское сердце.       Такай вновь мысленно ругает себя, что не оттолкнул, а позволил поддаться моменту. Оказался слишком слаб, пытаясь урвать крупицы тёплого отношения, выбить их на задней стенке черепа и глубоко в сердце.       «Может, не стоит?» — проносится в мыслях, когда парень, тяжело вздохнув, окидывает печальным взглядом вход в посеревшее от времени здание и массивные стеклянные двери, за которыми уже скрылись его друзья.       Хочется сбежать. Развернуться и броситься по узкой дорожке из серого кирпича к невысоким металлическим воротам. Проигнорировать крики дежурного учителя, что проверяет внешний вид приходящих старшеклассников на даже малейшие отступления от правильного школьного дресс-кода. Скрыться между домами, петлять, пока есть силы, чтобы никто не смог его догнать. Прийти, может, завтра или послезавтра, или даже неделю спустя, когда тяжесть и страх отпустят бешено бьющееся в груди сердце.       Такай не готов, да и вряд ли когда-то будет, но всё равно, крепче сжав ручки чёрной школьной сумки и вновь шумно вздохнув, делает неспешные шаги вперёд, заходя в школу и оказываясь в просторном зале, где в несколько рядов выстроились невысокие длинные шкафчики с множеством открытых ящиков. Дайки, Осаму и присоединившийся к ним Нобору, смеясь, переобуваются, когда Такай подходит к ним, здороваясь лишь кивком и натянутой счастливой улыбкой. Он быстро скидывает кроссовки, втискивается в белые увабаки и ставит уличную обувь в бежевый ящик с бумажкой «Масаки Такай», прикреплённой к нижней полке.       Стоит немного повернуть голову, как Такай встречается взглядами с Дайки. Он облокотился на край длинного шкафа и с широкой улыбкой вроде бы слушает препирания Осаму и Нобору о популярной компьютерной игре, но тёмные, почти чёрные глаза пристально скользят по лицу лучшего друга, который за всю дорогу до школы так ни слова и не произнёс. В них немой вопрос и непонимание, желание потребовать объяснений за немного странное поведение с утра пораньше, но всё же Сэто молчит, думая, что это может быть связанно с напряжёнными отношениями в семье. Он сам толком ничего не знает, ведь Такай продолжает отнекиваться и переводить тему каждый раз, когда Дайки напирает с расспросами. Он единственный в их компании, кто в курсе, потому что Масаки проговорился о проблемах случайно, когда они шли вместе домой, и по лицу было видно, что жалеет об этом до сих пор. К тому же тогда с него взяли слово, что он пока ничего не скажет Осаму и Нобору, которые с радостью будут готовы привязать Такая к стулу и выпытать все тайны, даже если «жертва» будет против.       — Масаки, ты ивент новый ещё не проходил? — громко произносит Осаму, хлопнув замершего друга по плечу и заставив вздрогнуть от неожиданности. — Снова в облаках летаешь что ли? Или так укачало в метро?       Такай улыбается, посмотрев на невысокого друга, и по привычке уже проводит ладонью по топорщащимся на затылке волосам, приглаживая. Он даже не заметил, как Дайки нахмурился, продолжая наблюдать за ними, и плотнее скрестил руки на груди, сжимая правой собственный локоть.       — Нормально всё. Ивент? Нет, пока ещё не проходил. Был занят.       — Блин, — с обидой воскликнул Осаму и театрально обнял Такая, положив голову ему на плечо. Ему, конечно, пришлось немного привстать на цыпочки, чтобы дотянуться, ведь маленький рост не позволял сделать это сразу. — Наш бедный маленький сынок постоянно работает и не может поиграть с нами. А персов-то как выбивать будешь, если сейчас всё пропустишь?       Такай рассмеялся, но прилипчивого друга не оттолкнул, в очередной раз погладив его по голове, пытаясь успокоить наигранную обиду. Взглядом, конечно, попросил помощи у Нобору, но парень лишь поправил сползшие на кончик носа очки и развёл руками, улыбаясь, мол «сам разбирайся с ним, я не при делах». В итоге Осаму оттащил Дайки: стремительно оказался рядом и вроде бы положил руку на плечо, но плавно пережал горло предплечьем, не причиняя боли. Нишида, конечно, вновь показательно начал вырываться, кривя лицо, будто ему больно и тупоголовый Сэто пытается его задушить, но широкая улыбка и смех выдавали его притворство с головой.       — Ещё и наш кот совсем распоясался, — повысил голос Осаму, взмахнув руками, пытаясь дотянуться до заливающихся смехом Масаки или Изуми. — Чуть что, сразу руки распускает. Сам не играет, и сыночку не даёт.       — Да просто оставь Такая в покое, Нишида, — беззлобно бросает Дайки, прижимая друга к себе, но не выпуская из захвата. — Он ведь сказал, что времени нет на ваши гачи.       — Дорогой, — взмолился Осаму, с выступившими на глазах слезами от смеха пытающийся извернуться и выскользнуть на свободу. Нобору отрицательно покачал головой, схватив Такая за запястье и спрятав за своей спиной, словно защищая, хотя на полголовы был ниже Масаки, и попытка обезопасить «сыночка» смотрелась комично. — Почему вся семья отвернулась от меня?       Несильно пихнув Дайки по рёбрам, Осаму вырывается на свободу и отскакивает в сторону, врезаясь в подошедшую к компании девушку. Ватару Мизуки была на класс младше, если судить по цвету галстука-бабочки на шее, и Такай много раз встречался с ней на собраниях школьного комитета или в коридорах, когда она с подругой будто специально старалась проходить мимо класса 2-С, высматривая одного-единственного человека. Парня, в которого она, по-видимому, была влюблена уже несколько лет и только сейчас, поддавшись атмосфере праздника, решила сделать первый шаг.       Осаму, покраснев от смущения, принялся рассыпаться с извинениях, но Мизуки лишь улыбнулась ему, как бы говоря, что всё в порядке, не стоит беспокоиться. Взгляд её пронзительных, будто светящихся изнутри глаз тут же возвращается к Дайки, который потирал рёбра, куда пришёлся удар. Помедлив ещё несколько секунд, словно собравшись с силами, девушка тихо произносит:       — Сэто-сан, можно с вами поговорить? — Её голос заметно дрогнул, что не укрылось от Такая. — Наедине.       Дайки удивленно вскинул брови и быстро оглядел притихших друзей, остановившись на Масаки. Последнему едва удалось сохранить нейтральное выражение лица, когда сердце в груди болезненно сжалось и ненавистное, собственническое желание заполонило голову, вытесняя все остальные мысли. Эгоистичное желание схватить Сэто за руку, попросить не ходить, ведь все они знают, что именно Ватару хотела ему сказать. Но кто Масаки вообще такой, чтобы останавливать, когда к концу учебного дня сам планирует выпустить наружу давно томящиеся в груди чувства. Всего лишь один из тех, кто сегодня получит отказ, потому что Дайки вечно болтает лишь о волейболе и скором окончании школы, что все эти свидания и школьные влюблённости отнимают драгоценное время, которое лучше потратить на что-то стоящее. К тому же он, Такай и Нобору знают, что Осаму уже давно заглядывается на Мизуки, но никак не может набраться смелости и признаться.       Такай пристально смотрит на Сэто и неосознанно кивает, словно даёт разрешение уйти и разбить тонкие девичьи чувства, и Дайки поджимает губы, вздыхая. Однако стоит ему посмотреть на застывшую в тревожном ожидании Мизуки, как его губы трогает улыбка, лёгкая и немного снисходительная.       В груди Такая заныло сильнее. Будет ли друг смотреть на него с такой же улыбкой или пустит в ход кулаки, услышав три тихих слова? Даст ли он ему шанс высказаться или обрубит всё сразу? Каким бы добрым ни был Дайки, но всё же Такай и Мизуки значительно отличаются: лучше получить признание от симпатичной девушки, идеально подходящей внешне, чем от высокого, долговязого парня, который будто специально обманывал столько лет, прикрывая свои чувства дружбой.       Дайки с Мизуки направляются к выходу из школы, чтобы найти уединённое место, где им никто не помешает, а Такай… Бедный Такай отворачивается, до боли прикусывая щёку изнутри, пытаясь сдержать рвущееся наружу «Не уходи с ней». Дрожащими пальцами он массирует переносицу, прикрыв веки. Однако глупое «Не уходи» наводняет голову, наслаивается, разрастается до огромного шара, готового лопнуть и быть озвученным. Пытается успокоить ревность, тупой иглой бьющей по сердцу. Даже если знает, что признание Ватару обречено на провал по многим причинам. Даже если он для Дайки не более, чем просто лучший друг.       Нобору резко закидывает руки на плечи помрачневшего Такая и притихшего Осаму, что тоже провожал уходящую парочку печальным взглядом, и прижимает к себе, словно успокаивая их обоих.       — Давайте-ка в класс пойдём, скоро урок начнётся, — громко заявляет парень и насильно разворачивает друзей в противоположную сторону, чтобы прекратили пялиться. Чуть дольше его пристальный взгляд задерживается на лице Такая, а затем он вздыхает и разочарованно цокает языком, мысленно обозвав друзей тупоголовыми придурками. — Мы и так знаем, что Сэто ей скажет.

***

      Несколько уроков спустя Такай оказывается в неловкой ситуации, которую не ожидал сам.       На короткой перемене между вторым и третьим уроком, когда до начала следующего остаётся всего несколько минут, к нему, Дайки, Осаму и Нобору, стоящим у большого окна напротив их класса и громко обсуждающим планы на сегодняшний вечер, подошла невысокая, хрупкая на вид девушка. Можно сказать подлетела, словно боялась опоздать или растерять всю храбрость. Обратилась именно к Такаю неожиданно громко, но тут же затихла, стушевавшись от заинтересованных взглядов старшеклассников, которые высунули головы из класса, когда услышали шум. Покраснев, попросила уделить ей минуту в пролёте между школьными лестницами, постепенно опустевшими в преддверии следующего урока.       Такай, проигнорировав тихий комментарий от Осаму о «повзрослевшем сыночке», пошёл за девушкой, убеждённый, что сейчас она попросит его передать подарок Дайки, ведь сил отдать самой может просто не хватить. Ему даже в голову не пришло, что на него, такого мрачного и молчаливого (если только не в компании друзей), кто-то сможет обратить внимание до такой степени, что захочется признаться. Последние четыре года его взгляд всегда был направлен на одного-единственного человека и собственные чувства или попытке окончательно смириться со своим положением в семье, рухнувшим в одночасье. На работе по вечерам или учёбе, чтобы поддерживать своё законное четвёртое место в общем рейтинге успеваемости. На хобби, которое может перерасти в будущую профессию, если удастся поступить в университет на эту специальность, или на попытках расслабиться, уже на автомате заходя в игру перед сном минут на двадцать. На любой даже самой незначительной вещи, но только не на людях, не входящих в круг его общения.       Однако девушка на год младше робеет именно перед ним и краснеет, комкая одной рукой край чёрной юбки. Она не смеет поднять глаза, пряча их за прямой чёрной чёлкой, молчит, пытаясь подобрать слова.       Молчит и Такай, до боли сжимая руки за спиной и давая ей время собраться. Печально, однако, что его заранее готовый ответ не изменит ни её смущённый вид, ни тяжесть в груди, ни вечно жужжащие в голове мысли, что Такай обязан стать нормальным.       — Масаки-сан, — наконец подаёт голос девушка, отрываясь от рассматривания пола и поднимая взгляд на притихшего парня. — Я давно хотела сказать вам, но всё боялась подойти.       Знает. Такай всё прекрасно знает и понимает, ведь по одним горящим глазам и едва заметной краске на чуть полных щеках всё можно прочитать за секунду. Ему-то, медленно сгорающему изнутри от неразделённой любви, сложно не увидеть искренность и нерешительность, когда стоишь перед тем самым человеком. Он готов поспорить, что сейчас у незнакомой девушки бешено заходится сердце в груди. До боли, до учащённого дыхания. Стук ощущается где-то в животе тягучими толчками. Пересыхает в горле, и каждое слово дерёт его изнутри. Переживания сдавливают голову, будто невидимые путы, сплошь покрытые острыми шипами, сходятся на ней всё туже. Дрожат плечи, руки, колени, и едва хватает сил стоять.       Знает. Такай всё прекрасно знает, ведь сам испытывал подобное из раза в раз, находясь с Дайки. Наедине, в школьной библиотеке, какой-то кафешке, в его комнате, когда они вместе готовились к экзаменам. Медленно умирал, не имея возможности выпустить наружу яркий скоп чувств, подобный фейерверку во время Танабаты. Ждал, пока они сгорят окончательно, чтобы перестать лгать, в лицо называя Сэто лучшим другом, а за спиной представляя ощущения от первого поцелуя или чего-то большего.       — Вы мне очень нравитесь, Масаки-сан, — добавляет она уже тише. Смущение розовыми пятнами лежит на её шее, но взгляд девушка не отводит, даже расправляет плечи, готовая к любому ответу.       Такай трёт нос ребром указательного пальца, пытаясь побороть собственное смущение и боль, кольнувшую сердце. Ему действительно жаль, что он никогда не сможет ответить ни на её чувства, ни на чьи-либо другие. Жаль родителей, до сих пор надеющихся, что их непутёвый сын одумается и выкинет из головы всю дурь, мешающую ему быть полноценным, здоровым человеком. Может, однажды и настанет день. Может, и не настанет. Такай не знает точно, но готов отдать всё воле судьбы и будущему, каким бы оно ни было.       — Прости… — начинает парень, но запинается, не зная даже имени того, кто сейчас признаётся ему в чувствах.       — Куросава Каори, — подсказывает девушка.       — Прости, Куросава-сан. — Слова даются с трудом, потому что Такаю на самом деле очень жаль, что она растрачивает такие светлые, чистые чувства и эмоции на такого, как он. — Спасибо, что нашла смелость признаться. Понимаю, как тяжело было решиться, но я не могу принять твои чувства.       Губы девушки растягиваются в ласковой улыбке, но глаза, смотрящие на Такая с искренней любовью и восхищением, блестят из-за подступающих слёз. Обидно, но ожидаемо, ведь, по сути, Каори всегда просто наблюдала за старшеклассником издали, не пытаясь хоть как-то привлечь к себе внимание и отложиться в памяти, как это делала Мизуки с Дайки. Ей самой жаль, что силы нашлись спустя год безмолвного наблюдения со стороны и именно сегодня.       — Ничего страшного, — едва слышно произносит Каори, тряхнув головой, словно отгоняя предательские слёзы. — Спасибо, что выслушали.       Такай выдавливает из себя кривую улыбку, борясь с неожиданным желанием рассказать Куросаве о том, в насколько ужасного человека она влюбилась, но его останавливает так вовремя прозвучавшая резкая мелодия звонка, предупреждающая о начале третьего урока. И парень, и девушка невольно вздрагивают, позабыв, что вообще находятся в школе.       Каори уходит первой, почтительно поклонившись и одарив Такая последним печальным взглядом, а Масаки остаётся стоять на том же месте, крепко впиваясь ногтями в кожу и пытаясь сохранять на лице дружелюбную улыбку. И только когда она оказывается на последней ступеньке, практически спустившись на второй этаж, где расположен её класс, то неожиданно спрашивает, обернувшись:       — Вам ведь кто-то уже нравится?       Такай на секунду теряется: в памяти вновь всплывает улыбающееся лицо Дайки, тёплый взгляд чёрных глаз и то, как он ласково зовёт его по имени, давно переступив порог неловкости и смущения, и сердце болезненно сжимается.       — Да, — его губы растягиваются в печальной улыбке, а слова с трудом выходят наружу, — но мои чувства никогда не станут взаимными.       — Мне жаль.       Такай горько усмехается самому себе, но вот его следующий ответ Каори уже не услышит, поспешив скрыться за поворотом, лишь бы не заплакать от и так с трудом сдерживаемых слёз:       — Да, мне тоже.

***

      В большой, просторной классной комнате тихо шелестят белые шторы, развиваемые прохладным ветром из приоткрытого окна, или одинокие страницы учебников и тетрадей, оставленных на партах. Три совершенно серых, однообразный урока спустя жизнь в классе, казалось, замерла на какой-то миг, оставив только пустую комнату с небольшими квадратными столами со стульями в пять рядов, двумя тёмно-зелёными школьными досками на противоположных стенах и свисающие с потолка длинные белые светильники. Внутри ни души, ведь ученики отправились в спортзал на урок физкультуры, и лишь Такай несмело мнётся перед одной-единственной светло-коричневой пятой партой в третьем ряду. Он ёжится, сильнее кутаясь в тёмно-красный спортивный костюм, но теплее не становится и не станет, ведь холод идёт не из-за ветра, гуляющего по классу, а откуда-то из груди. Парень то и дело озирается по сторонам, поглядывает то на одну, то на вторую широкую дверь, ведущую в их кабинет, боясь, что сейчас они откроются, кто-то зайдёт и тайна, надёжно хранящаяся в сердце последние четыре года, станет всеобщим достоянием и причиной насмешек и издевательств.       Такай прижимает к животу, где глухими стуками отдаёт сердце, тёмно-синюю коробочку, перевязанную золотистой лентой. Страх быть раскрытым раньше времени пережал горло, мешая вздохнуть, застыл на коже противными крупными мурашками.       Сейчас или никогда.       С каждым проходящим уроком и короткими переменами между его настрой растворялся, оставляя на душе лишь ненависть к собственной трусости и к самому себе. Всё больше опускались руки, и парень был готов принять неизбежное и просто плыть по течению, как было всегда. Всё больше в его голове звучал разочарованный голос отца, кидающий одни и те же фразы, от которых хотелось разрыдаться, чтобы выпустить долго копившуюся боль наружу. Мелькало заплаканное лицо матери, непонимание и шок в глазах сестры. Картинки того, как на эгоистичную выходку Такая могут среагировать его близкие друзья, в особенности Дайки. Все эти мысли стали настолько ненавистны, как и конфеты, шоколадки и печенья, которые лучший друг в большом количестве получил за прошедшие уроки и складировал в шкафчике в конце класса, тяжело вздыхая каждый раз, когда приходилось добавлять новый подарок.       Дайки уже несколько раз получил признания от младшеклассниц и даже от девушки из параллели, которая выцепила его во время обеда, когда парни сидели в классе и смеялись над тем, как безуспешно Осаму пытается пройти на телефоне одно из боевых заданий текущего ивента в игре. Из раза в раз Сэто смотрел на Такая, будто спрашивая разрешения, и, получив кивок, с полуулыбкой уходил. Возвращался, конечно, с очередной шоколадкой или печеньем и выражением вселенской печали и усталости на лице. Чужие признания заметно его раздражали, но, воспитанный матерью-одиночкой и натренированный двумя старшими сёстрами, просто не мог отказать резко, а сглаживал неловкость первых признаний и всегда благодарил за чувства. Не дарил надежду, но прикрывался фразами, что сейчас не ищет отношений, даже тех, где они могут узнавать друг друга постепенно, пока не разовьётся симпатия или влюблённость.       Насмотревшись на всё это, Такай не хотел становиться очередным человеком, чьё признание превратится в груз на плечах Сэто, поэтому принял для себя решение хотя бы тайно оставить шоколад. Всё равно рука не поднялась написать записку с простым «Ты мне нравишься», ведь Дайки мог легко вычислить его по подчерку. Он думает, что лучше остаться безымянным отправителем, ведь вряд ли наполненное страхом и неуверенностью сердце выдержит взгляд, с каким на него посмотрят. Лучше оставить всё как есть, а чувства… с ними он как-нибудь разберётся, не причиняя боли объекту своей любви.       Скользнув взглядом по парте Дайки, Такай в очередной раз тяжело вздыхает, слегка отодвигает стул и быстро засовывает тёмно-синюю коробочку в отделение под партой, прямо на идеально сложенные тонкой стопкой тетради для сегодняшних уроков. Запихивает подальше, к самой задней стенке, мысленно надеясь, что Сэто не заметит её сразу, а лучше вообще.       Ускоренное сердцебиение, как кажется, отдаёт в каждую клеточку тела, а пальцы вспотели, оставляя на коже противное, липкое ощущение. Пусть будет так. Его мерзким, скверным чувствам к лучшему другу самое место в самом дальнем углу, там, где их никто не увидит. Как сказал отец несколько лет назад, Такаю там место.       Выпрямившись, Масаки задерживается взглядом на учебнике математики на парте, где в нижнем левом углу карандашом было выведено «Сэто Дайки, 2-С». Мокрые, дрожащие пальцы скользят по иероглифам имени, и горло сводит от неожиданно подступивших к кадыку слёз. Вот оно, первое и последнее признание, которое он с нетерпением ждал последние несколько недель, пытаясь набраться храбрости. Горькое признание, которое никогда не будет сказано прямо в глаза. Признание, навсегда оставшееся без ответа. Правильный итог для неправильных чувств.       — Ты мне очень нравишься, — тихо произносит Такай, до боли сжимая спинку светло-коричневого стука. — Прости, что так вышло.       Раздвижная дверь громко хлопает, когда Масаки пулей вылетает из класса с алеющими от стыда щеками, чувствуя, что на душе совсем не стало легче. Мысленно он даёт себе слово, что справится. Во что бы то ни стало погребёт эти чувства, сделает всё возможное, чтобы Дайки никогда не узнал и не отвернулся от него: если из его жизни уйдёт ещё и он, то Такай просто не выдержит. Одиночеству тоже есть предел.

***

      Тонкие лучи солнца едва пробиваются через плотные серые тучи, лишь на секунду задерживаясь на крупных пушистых шариках-снежинках, медленно падающих с неба. Прохладный февральский ветерок ласково скользит по коже и волосам, будто пытаясь утешить неистово бьющееся сердце и остудить горящие от смущения щёки. Время тянется тягуче медленно, урок следует за уроком, когда внутри полыхает желание бросить всё и сбежать.       Такай, как последний трус, прятался от друзей, в особенности Дайки, на крыше школы каждую следующую перемену, опасаясь, что может выдать себя с головой. С одной стороны хотелось услышать реакцию Сэто на тёмно-синюю коробочку, найденную в парте после пятого урока, но в то же время — нет. Не хотел, чтобы было ещё больнее.       Ему потребуется день, неделя, месяц или того больше, чтобы окончательно поставить точку в своей первой невзаимной любви и начать двигаться дальше. Шаг за шагом, медленно, но вперёд, не останавливаясь и не оглядываясь, лишь бы не почувствовать сожаление. С родителями ведь почти получилось, значит и с Дайки получится. Надо только постараться: запереть чувства глубоко внутри, научиться улыбаться и вести себя так, чтобы даже проницательный лучший друг не смог заметить. Потерпеть ещё немного, всего лишь один урок, а затем найти предлог ускользнуть от друзей, мечтающих завалиться в клуб с игровыми автоматами и немного отдохнуть перед поездкой домой.       Такай тяжело вздыхает и пальцами вцепляется в металл сетки, огораживающей край школьной крыши, чтобы хоть как-то обезопасить полных тревог и неуверенности школьников от непоправимой ошибки. Впервые ему жаль, что сегодня ни у кого из друзей или его самого нет клубной деятельности или даже работы, так был бы хоть маленький шанс улизнуть, не вызывая подозрений и ненужных вопросов.       Тихо скрипит окрашенная белой краской дверь, ведущая на крышу, но Такай этого не замечает. Пустым взглядом он вглядывается в раскинувшиеся позади школы невысокие дома и людей, спешащим по узким улочкам по своим делам, или ловит хлопья снежинок в правую ладонь со слегка покрасневшими от прохлады пальцами. В груди тянет и ноет, но ему сложно сказать, что именно стало причиной: усталость от количества уроков, бесконечные мысли, серость дня или так и не сказанные прямо в глаза три слова.       Дайки подходит к Такаю и замирает рядом, пристально наблюдая за тем, как одна крупная снежинка опускается в центр вытянутой ладони и тает за секунду, оставляя на коже бесцветную каплю. Его губы трогает ласковая улыбка, когда Масаки смотрит на него и несколько раз моргает, пытаясь избавиться от застывшей в глазах печали.       — С тобой всё хорошо?       Такай лишь кивает, но чувствует, как кончики ушей начинают краснеть. Он избегал взгляда Дайки несколько уроков и перемен именно из-за этой своей реакции — ему противно и стыдно. Ему жаль, что в полной мере не может поддаться течению и оставить всё позади за секунду, резко выключить все чувства и эмоции. Жаль, что он далёк от нормальности. Жаль, что когда-то Сэто это всё же заметит.       Тяжёлый вздох Дайки болезненный уколом отдаёт в сердце, но следом пережимает горло страх, когда парень вытаскивает из кармана конфету в тёмно-синем фантике с золотистой окантовкой на ребристых краях. Одна из конфет, которая была в коробке, оставленной в его парте. Та самая, которую Такай так старательно выбирал по вкусу и так трусливо не смог подарить лично.       — Я думал, что ты не любишь сладости, — тихо произносит Масаки, наблюдая, как Дайки медленно разрывает хрустящую обёртку и одним лёгким движением закидывает небольшой шоколадный шарик в рот. — Тем более те, что тебе девчонки дарят.       Сэто улыбается одними глазами, старательно пережёвывая подтаявшую конфету, смешивая горечь тёмного шоколада с кислинкой апельсиновой начинки. И стоит ему проглотить, как горячая левая ладонь неожиданно оказывается на шее Такая и притягивает всё ближе и ближе к себе. Парень не успевает и слова сказать или попытаться отстраниться, ведь Дайки накрывает его губы своими, опалив кожу щеки, резко выдохнув. Горячий язык проскальзывает внутрь и касается языка Масаки, передавая острый вкус апельсина и шоколада. Медленно, осторожно, почти беззвучно. Дайки не старается углубить, но продолжает цепляться то за верхнюю губу, то за нижнюю, подрагивающими пальцами сжимая шею сзади и надрывно дыша через нос. Не даёт отстраниться, но Такай даже не пытается.       Масаки, прикрыв глаза, застыл на месте, уткнувшись ладонями в грудь Сэто, чувствуя, как быстро заходится под рёбрами чужое сердце. Горит кожа на щеках, горят уши, горит от прикосновений шея, горят губы, впервые ощущающие поцелуй. Он не знает, всё ли делает правильно, но старается подражать движениям губ Дайки, на секунду забыв как дышать.       Хочется прижать ближе, вжаться всем телом, скользнув ладонями по талии. Коснуться щеки, мочки уха, тёмных волос, шеи, но Дайки делает всё первым. Его правая рука собственнически ложиться на бок и притягивает ближе, в крепкие тёплые объятия. Левая оказывается на затылке, ласково поддерживая. Мокрые горячие поцелуи опускаются ниже, сначала на щёку, подбородок, затем шею, к левому уху, где у самой мочки расположилась маленькая родинка, не сразу заметная. Такай шумно выдыхает, приоткрыв горящие и пульсирующие губы, когда Дайки касается её поцелуем, на секунду тронув языком.       Желание, горячее и вязкое, разливается по всему телу, превращается в мурашки, бегущие вдоль позвоночника, словно закрепляя реакцию на лёгкие поцелуи в шею и надрывное дыхание на коже. Дайки вжимает Такая в себя, ещё ближе, хотя и так уже слишком близко: стук сердец ощущается песней, пропетой в унисон, им вторят сбивчивые вдохи-выдохи, но самое главное — Сэто тоже заметно возбудился.       Парни замирают, тяжело дыша, а Масаки боится открыть глаза или спросить, что же это сейчас было. Сердце резкими толчками отзывается в животе, стучит в висках, и каждый сантиметр кожи, который успел коснуться Дайки, горит и покалывает. В штанах снова тесно, как и утром, когда они стояли совсем рядом друг с другом в переполненном вагоне метро. Такаю вновь стыдно за такую реакцию — дрожащая рука поднимается вверх, и он прикрывает лицо предплечьем. К горлу подступают слёзы, не пойми откуда взявшиеся.       Сэто ласково накрывает руку Такая и медленно отводит — парни встречаются глазами, — и щёки Масаки сильнее наливаются краской. Дайки тихо смеётся, наблюдая за смущением друга, заключает его лицо в ладони и вновь льнёт к губам, оставляя на них короткий звучный поцелуй. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Ещё и ещё, пока вновь не скользит языком внутрь, прижимая к себе. Он будто не может насытиться и продолжает, даже когда раздаётся приглушённый закрытой дверью, школьный звонок.       Такай слегка отстраняет Дайки от себя, когда воздух заканчивается в лёгких, и шумно дышит через рот, блестящими от выступивших слёз глазами смотря на парня. Чувства, годами томящиеся в груди, окончательно разрываются столпами фейерверков, подрагивающие губы приоткрываются, готовые сложиться в те самые слова, но Сэто целует его в последний раз, не давая сделать это.       Он облегчённо вздыхает и расправляет плечи, словно тяжёлый груз, лежащий на них, разом испарился, а затем легко смеётся, поглаживая Такая по алеющим щекам. Его взгляд переполнен нежностью и заботой, где-то на дне плещется желание и жар, заставляющие коленки Такая дрожать — парень сильнее комкает пальцами иссиня-чёрный пиджак на его широкой груди, пытаясь хоть как-то стоять ровно.       — Вкусно, — шёпотом произносит Сэто в самые губы, и Масаки с ног до головы вздрагивает, стыдливо отводя взгляд, — спасибо.       И хоть Дайки ушёл первым, оставив раскрасневшегося парня на крыше под серым небом и танцем крупных снежинок, но на уроке Такай так и не появился. Он остался сидеть на корточках на крыше школы, чувствуя, как ледяные хлопья падают на разгорячённую кожу, но никак не могут остудить. Мог лишь закрывать лицо дрожащими ладонями и, как заведённый, шептать вопрос, пока оставшийся без ответа:       — Что же будет дальше?

***

      Такай с трудом перебирает ногами, пытаясь не отставать от Дайки, Осаму и Нобору, которые, громко смеясь, что-то обсуждают. Парень их даже не слушает, раз за разом прокручивая в голове поцелуи и крепкие объятия на крыше школы, и не может не краснеть. Это ведь был его первый раз, тем более с человеком, в которого он влюблён уже четыре долгих года. Он ведь был готов сдаться и отпустить, плыть по течению, как часто бывало, но Сэто словно понял всё и решил взять ситуацию в свои руки: как всегда обернулся и сам сделал первый шаг, протягивая руку и терпеливо дожидаясь, когда Такай будет готов догнать и схватиться за неё.       Дайки знал его слишком хорошо, но всё же как? Как он понял, что конфеты ему оставил именно Такай, а не кто-то ещё? За что он его поблагодарил: подарок или поцелуй? Была ли это издёвка или он действительно был серьёзен? Вряд ли бы характер позволил ему поприкалываться над таким, но разве не было противно: Такай всё же парень, лучший друг, один из близких для него людей? И почему вообще он ушёл, ничего не объяснив и оставив теряться в догадках? А может для Масаки это была очередная несбыточная фантазия, но слишком яркая и реальная, отличающаяся от его привычных мокрых снов?       Краем глаза Такай смотрит на улыбающегося Дайки, который вытаскивает из школьной сумки несколько шоколадных плиток в ярких упаковках и протягивает их Нобору и Осаму. Последний расплывается в широкой, счастливой улыбке, ведь был тем ещё сладкоежкой, у которого заначки с чем-то сладким находились, казалось, в каждом углу квартиры, школьной шкафчике и под партой. Он был бы счастлив получить даже гири-тёко, но из-за взбалмошного характера и не всех привлекающего низкого роста девушки обходили его стороной, поэтому каждое четырнадцатое февраля приходилось довольствоваться дзибун-тёко или тем, чем делился Дайки, не любящий внимание и приторность сладостей.       Такаю Сэто протягивает небольшую круглую конфету в тёмно-синей обёртке, ту самую, из-за которой во рту до сих пор ощущается вкус тёмного шоколада и апельсиновой начинки. Рука дрожит, когда Масаки с благодарной улыбкой принимает её — тело пробивает током от невольного касания пальцев: приходится отвернуться и уставиться в мокрую от недавнего снега дорогу, надеясь, что никто не заметит алеющие щёки и уши. Однако Дайки всё продолжает смотреть на него с лёгкой полуулыбкой, и мир будто сужается до них двоих, молчаливо идущих вперёд совсем рядом, практически соприкасаясь плечами.       Масаки сдавленно прочищает горло, расстёгивая верхнюю пуговицу на рубашке и слегка ослабляя красно-чёрный галстук, чтобы дышать стало легче. В груди растёт смущение и желание признаться здесь и сейчас: взять Дайки за руку, которая совсем уж близко к его бедру, остановиться на секунду, выдавить из себя эти слова, наплевав, что они всё же не одни, а дальше — будь что будет. Но прежде, чем Такай успевает вздохнуть, пытаясь набраться храбрости, Нобору, поправив очки, произносит:       — Сэто, ты разве любишь сладкое?       Дайки загадочно улыбается, лёгким движением руки закидывая шоколадный шарик в рот — его губы сильнее растягиваются в улыбке, он прищуривается, мысленно возвращаясь к моменту на крыше, на который пришлось потратить всю смелость, откинув надоедливые мысли, что он, может, ошибся с отправителем тёмно-синей коробочки. Правая ладонь невольно тянется к губам, прохладные пальцы проводят по нижней, вспоминая свой неловкий, но всё же годами желанный поцелуй с тем самым человеком. Поцелуй и до безумия милую реакцию Такая, которые даже без слов всё подтвердили, окончательно избавив от душевных метаний.       — Приторное не люблю, — он пожимает плечами.       — О, тогда поделишься и этими конфетами? — с надеждой во взгляде произносит Осаму, выглянув из-за Нобору, чтобы посмотреть на друга.       Дайки тихо смеётся и кидает быстрый взгляд на покрасневшего Такай слева, что всю дорогу от школы не произнёс не слова и вообще словно был не с ними, а где-то в своих мыслях. Ему едва удаётся побороть желание потрепать его по волосам, прижать к себе и прошептать, что всё хорошо, они ещё успеют обсудить произошедшее на крыше, когда удастся остаться наедине.       — Нет, — бросает он резко, но улыбка на губах всё же счастливая. — Это моё.       Такай вздрагивает, когда Дайки незаметно для Нобору и Осаму осторожно касается его правой ладони и тут же переплетает их пальцы. На секунду даже забывает как дышать и ниже опускает голову, пряча глаза за тёмной чёлкой, но сжимает чужую ладонь крепче, чувствуя, как горят от смущения уши. Тепло разливается по всему телу, а в груди болезненно быстро заходится юношеское сердце, переполненное когда-то невзаимной любовью и страхом неизведанного.       — Он мне нравится.