Всё на своих местах

Посвящается моей подруге – ненависти, моему спутнику – одиночеству и моему врагу – спокойствию. Глава 1. 2:00 -Привет, спишь? -Нет, а что -У меня столько мыслей в голове, не против? -Ну когда я была против -Я хочу сбежать, вот прям сейчас выскочить в окно и бежать не оглядываясь -Ага, прям как Холден Колдфилд -Нет, я правда это сделаю, а не ограничусь одними мечтами -Хаахаха -Ты мне не веришь? -Не особо -Пошли вместе -Куда -Не знаю, в Таиланд? -Если ты серьезно, то я за -Я абсолютно серьезен -Как когда ты говорил, что перестанешь спорить с этим коммунякой -Это невозможно, ты же знаешь. Но я не шучу сейчас. Мне нужно только немного времени -Хорошо, дай знать, как соберешься 7:00 Оглушающий звон колоколов, яркие вспышки света, дрожь по всему телу и отвратительное чувство безысходности, отчаяния. Представляются картины хаоса и войны, но я лишь описываю мое утро, когда из сладкой неги сна меня жестоко выбрасывает на берег реальной жизни. Из телефона доносится истошный крик будильника, я поставил его для того, чтобы лучше и быстрее просыпаться, но, сказать честно, это слабо помогает и делает утро еще более невыносимым. Голова кажется неподъемной, глаза не повинуются моим мысленным приказам и остаются закрытыми. Я не думаю, что школа стоит этих мучений, скорее она усугубляет положение. И почему людям так нравится все усложнять, все превращать в страдания, а я должен этому повиноваться. С этими мыслями мне удается наконец-то подняться с кровати и осознать, что со сном на сегодня покончено. Вы, наверное, подумали, что я абсолютный нытик, тунеядец, и вообще все так живут и не жалуются. Поверьте, за вас моя душа болит тоже. Но не об этом. Все то же утро. Очередной день после бессонной ночи. Я разве не рассказывал вам о Свете? О таком человеке не хватит и вечности, чтобы упомянуть все детали ее характера, поведения. Я не влюблен, это слишком плотское и мимолетное чувство, чтобы описать всю полноту моих переживаний и эмоций. А я не знаю, что я чувствую. Зачем я вообще об этом задумываюсь, сделав перерыв только на сон. Да и сейчас всего семь утра, почему эти мысли посещают меня с самого момента пробуждения. Уже семь десять, опять потерялся. Собираюсь. Так необоснованно долго, потому что очень много повторяющихся и однообразных движений. Весь ЖК, как заведенный, выполняет одни и те же действия: проснуться, позавтракать, умыться, одеться и, Бог знает, что еще. Это обычное течение жизни, я с ним в целом спорить не буду, хотя мог бы, но мне не до этого. Разве таким я хотел предстать перед вами? Вообще я правда, правда…Неплохой! Просто это утро, этот проклятый будильник и ненавистная мне школа изрядно испортили мне настроение. «Одиннадцатый класс-это серьезно», - мантра, которая повторяется с самого лета от всех родственников и их подобных. Серьезно, серьезно, серьезно! Это слово неупотребительно в адрес мальчика семнадцати лет, именно мальчика, какой я еще мужчина. Так вот, умыться, одеться, поесть, собрать сумку и вперед. Куда? На дворе осень, я стою на заре последнего круга ада, вглядываюсь в пропасть и не вижу в ней ответов. Я вышел, как вы понимаете - не в настроении, но окружающая обстановка как будто немного спасает положение. Листья срываются с деревьев, я олицетворяю себя с ними, мы все – падаем, просто у нас разное расстояние до земли. Желтые, багровые и золотисто-коричневые-совершенные в своей гибели они приземляются на жесткую, чуть обледенелую почву и, практически сразу, смешиваются с уже упавшей листвой, создавая прекрасный лоскутный ковер. Да, я определенно влюблен в осень, и мне кажется, что это даже взаимно. Невольно поднимается настроение от такой красоты на улице, от последнего танца уходящей природы. Я уже подошел к школьной калитке, которая вся покрыта слоем пыли и грязи, а на каждое дуновение ветра она реагирует противным скрипом. Первым уроком у нас русский, в целом, мне нравится мой родной язык, но как же мне не нравятся занятия по нему. Монотонный голос учителя будто специально убаюкивает, сконцентрироваться на чем-то становится невозможной задачей. Благо Герман всегда на месте. Это второй по значимости человек в нашем классе, на первом, естественно, Света. После него я особо не распределял, потому что остальные мне кажутся одним существом, ничем особо не выделяющимся и одинаково меня раздражающим. Но Герман раздражал меня по-другому. Это такая интересная смесь пошлости, некультурности и глупости, плавно перетекающих в легковозбудимую агрессию. Частенько своими рассказами о светлом коммунистическом будущем (в современном то мире) он не только поднимал мне настроение, но и давал возможность выплеснуть все накопившиеся эмоции в ожесточенном споре. Хоть все в классе, включая самого Германа, считали, что мы заклятые враги, но это совсем не так. Как же я могу ненавидеть человека, приносящего мне столько радости своими высказываниями? Нет, он мне скорее друг, правда он, наверное, даже не догадывается о моем отношении к нему. Пусть эту тайну я раскрою только в своем завещании, где я поклянусь, что, если встречусь со всеми коммунистами в аду, я обязательно пожму им руку. Когда, как обычно, на звонке заиграл гимн, он не сдержался и начал петь слова из оды СССР. Вполголоса, правда, но специально просчитав уровень громкости в голове, чтобы было слышно субстанции девочек на последних партах, но не было слышно учителю. Такой трюк он проделывал не в первый раз, так что меня уже перестало это веселить. Я демонстративно прижал руку к сердцу, запрокинул голову, что придало мне весьма благородный вид. В этот свой маневр я вложил столько гордости за нашу страну, столько уважения, граничащего с полным повиновением. Всем своим видом я показывал примерное патриотическое воспитание, что, безусловно, сильно раздражало нашего юного оппозиционера. Другой вопрос, что его несогласие балансировало на грани полного абсурда, но важно ли это для подростка, так хотящего отделиться от массы, жаждущего протеста? Мою иронию оценила бы только Света, но она почему-то опаздывает, так что я развлекаюсь, как могу. Доселе так быстро Герман еще не вспыхивал, я думаю, что если бы у него в рюкзаке был камень, или что-то вроде сюрикэна, он бы обязательно это кинул в мою спину, но, к сожалению, ему пришлось ограничиться ластиком. Как подло с его стороны! Во время «священной песни» заниматься такими инфантильными и глупыми делами! Один большой глаз, в лице нескольких девочек-обожательниц, проследил за его выходкой, а потом все это существо разразилось еле сдерживаемым хохотом. -Что за цирк вы здесь развели! Сейчас явно не время для подобных выходок. Садитесь. Ну же, садитесь! Вам нужно еще раз повторить? – грозным тоном сказала Татьяна Владимировна, наш русист лет тридцати пяти-довольно пограничный возраст, ведь она находится одной ногой в удушающей «взрослости» со всеми закостенелостями вытекающими, но по большей степени эта напыщенная учительская старость лишь ее образ, чтобы ощущаться более серьезно, наверное. При личной беседе она совершенно не проявляет подобных консерваторских качеств, наоборот, представляется довольно современным человеком, прекрасно понимающим переживания простого подростка. Внешность ее не то чтобы примечательная, волосы неизменно собраны в пучок, а одета она, как всегда, в нейтральные цвета. Никто и не подразумевает, что эта вечно уставшая женщина, пытающаяся объяснить скучнейшие приставки и суффиксы незаинтересованным в них школьникам, пишет замечательные песни о такой жизни, которой у нее никогда не было и вряд ли будет. Довольно кризисный человек, не так ли? Обычно люди не задумываются об учителях в таком ключе, благо мы смогли выстроить контакт таким образом, что мне все ее переживания постижимы, а ей-мои. Ведь Татьяна Владимировна, видимо, тоже была бунтующим подростком, в какой-то момент отпустив все это, повзрослев, смирившись. Она человек с непостижимым мне чувством юмора, потому что хоть и слова ее были тверды, но глаза хитро поглядывали на меня, явно выражая одобрение. Все успокоились и начался урок. Я осторожно достал телефон, чтобы спросить Свету о ее местонахождении. На заднем фоне заиграл общий гул класса: кто-то задает вопрос, кто-то перелистывает страницы, ищет что-то в пенале, перешептывается. Все эти звуки создают тишину в кабинете, мы уже достаточно выросли, чтобы вести себя более-менее прилично и не раздражать и без того нервную Татьяну Владимировну. Света не отвечает, может быть, что-то стряслось? Она бы предупредила, наверное. Я не помню, когда она последний раз прогуливала уроки, да и прогуливала ли вообще. Это же самая прилежная ученица, этот факт всегда вызывает у меня добрую, но немного язвительную улыбку. Я же не отличаюсь прекрасной успеваемостью, как будто мне так приятно выполнять все эти задания в свободное от школы время. Я с удовольствием уделю его просмотру фильмов или чтению книг, сну в конце концов. Об экзаменах я особо не беспокоюсь, в последнее время я все больше и больше думаю о побеге, так что они мне явно ни к чему. В ходе урока нет ничего примечательного, меня лишь напрягает пустое место рядом со мной. Света так и не ответила, она не заходила в сеть с прошлой ночной переписки. Не стоит переживать раньше времени, это простой прогул, со всеми такое было. Но как будто что-то мне не дает покоя, тревожность из ниоткуда взялась у меня где-то на уровне груди, я отгоняю это чувство и пытаюсь сосредоточиться на монотонном голосе учительницы, на шорохе страниц и перешептывании одноклассников. Прозвенел звонок, я собрал вещи и уже хотел уходить из кабинета, как тут Татьяна Владимировна подозвала меня к себе. Одноклассники уже давно выбежали за дверь, буквально с первой нотой звонка. -Сегодня менее смешно, чем обычно. Сдаешь позиции. -Да, согласен, можно было и громче, но побоялся за ваши уши. -Впредь не повторяй такого, ты же видишь, что он настроен очень агрессивно, у Германа есть все задатки для того, чтобы устроить показушную драку. - Она была права, несколько раз меня пытались подловить возле дома, я в никудышной спортивной форме и являюсь легкой добычей. Благо каждый раз мне удавалось вовремя зайти домой, а после и вовсе избегать всякой встречи с ним и его друзьями. И все эти неудобства из-за моего острого языка! -Да, так и есть. Обещаю, что не допущу подобного, но его реакция явно стоит того. -Ты определенно нарываешься. Пойми, если с тобой что-то случится, то у нас не будет возможности тебя защитить. Мы даже выгнать его не сможем, о правосудии не идет и речи. – Герман был сыном очень уважаемого человека, настолько уважаемого, что никто до конца не понимает его род деятельности, но денег у них было немерено. -Я понимаю. -Тогда к чему все это. Или тебе так хочется потасовки? -Возможно. -Какого другого ответа я от тебя ожидала. Ладно, мое дело сделано, если что-то произойдет-обязательно обращайся ко мне, я это так не оставлю. Слишком много дозволено этому мальчику. - Спасибо за предостережение, Татьяна Владимировна. – я развернулся и еще раз прокрутил эти слова в своей голове. Это был, наверное, единственный учитель, который даже не пытался оправдать поведение Германа. Она оценивала его со всей строгостью, активно следила за его посещаемостью и не велась на его пустые угрозы. Сколько раз можно было услышать на уроках такие фразы, как «Да вы знаете, кто мой отец», «Один мой звонок-и Вас здесь не будет», и прочий пафосный бред. Герман даже не приблизился к пониманию, что вся строгость Татьяны Владимировны не что иное, как проявление заботы, скромная попытка помочь мальчику, чье сознание так затуманено деньгами, манией популярности и другими псевдоценностями. На другие уроки Света так и не пришла, она не заходила в сеть и не брала трубки. Я решил пройтись до ее дома, может, она заболела и не успела сказать об этом учителям? Или, может, ночью я ее сильно обременил своими высказываниями, что, задумавшись, она долго не спала? Это, скорее, можно сказать про меня, но на нее совсем непохоже. Света человек легкий, я не говорю, что ей чужды раздумья, но часто она не придает значения даже важным вещам, с ее слов: «зачем мне тратить силы на обдумывание каждого своего шага, если можно просто делать?». В этой простой фразе скрывается великая мудрость, в этом я совершенно уверен, но сам так никогда не мыслил, до недавних пор. Просто делать, просто уехать, поддавшись какому-то первобытному желанию свободы, что выражалось бы в отсутствии всяческих условностей и обязательств, которые мне изрядно надоели в моей нынешней обстановке. Я уже дошел до ее дома. Безликая и серая панелька возвышалась над дворовыми просторам постсоветского пространства. Без промедлений я набрал номер квартиры на домофоне. Протяжные гудки, перебиваемые только редкими звуками проезжающей машины и шелестом упавшей листвы. -Да? – раздалось на другом конце провода. Грубоватый женский голос был мне незнакомым. -А… Здравствуйте, я пришел навестить Свету, она дома? -Мальчик, ты кто? На какую-то долю секунды я опешил. Может, ошибся номером? Нет, не может быть. Или к ней ворвались воры, а она, привязанная к батарее, не может ничего с ними сделать? Абсурд… -Я ее друг… -Марин, хватит издеваться, впусти его уже. Дверь открылась. Это был голос Светы. Но что за Марина? В первый раз слышу. Какая-то довольно хамоватая дама, что-то забывшая в доме моей подруги. Чувствую, общение с ней у нас не задастся… Я медленно поднимаюсь по ступеням на пятый этаж, перебирая слова в голове. Будет ли уместно простое «привет» при обращении к этой… Марине. Или, мне начать грубить в ответ? Нет, Света вряд ли оценит, да и она доверяет этой грубиянке, вроде как. Я и не заметил, как уже минуту жмусь у двери, собираясь с мыслями, как это обычно со мной и происходит. Иногда решительности и смелости хватает только на фантазийные сюжеты… Я позвонил в дверь. Мне открыла рослая девушка с острыми чертами лица. Ее волосы были покрашены плохой красной краской, очевидно, сделано это было своими руками или у какого-нибудь неумелого знакомого. Думать над приветствием не пришлось: Марина, с высоты своего роста, окинула меня презрительным взглядом, и, развернувшись, ушла прочь из прихожей. -Зато обошлись без неловких приветствий… -подумал я. -Привет! Прости за ее поведение, тебе здесь всегда рады, конечно, просто… Я даже не знаю, с чего начать… -Света, что происходит? Целый день ты не берешь трубки, тебя нет в школе, учителя волнуются, да и я, впрочем, тоже беспокоюсь, а ты сидишь дома с какой-то… Мариной? -Да. - кратко и вполне доходчиво ответила Света. - Сбавь тон, я понимаю, что ты очень переживал, хотя поводов для этого практически не было. Я тебе уже все сказала насчет твоих беспочвенных истерик. Успокойся, и я все объясню. -Эм, прости? Да, прости за то, что я посмел тебе звонить посреди самого обычного дня, когда все и всё находится на своих местах, да, да, прости, что… -я хотел продолжить, естественно, совершенно неуместную тираду, но в рассудок меня привело утомленно-скучающее выражение лица подруги, видимо, она привыкла к таким приступам «материнской заботы». Мы и вправду это обсуждали, что иногда, даже практически всегда, я бываю чересчур тревожным, из-за чего рядом со мной становится невыносимо. Как будто я имею какое-то право отчитывать других людей за их поступки или за бездействие, даже если это обращено ко мне. Мне бы стоило набить татуировку «это не мое дело» и постоянно поглядывать на нее, как только появится желание читать нотации. Я громко выдохнул. -Прости. Ты меня знаешь. Что же все-таки произошло? -Забыли. Помнишь, я как-то рассказывала тебе о моей двоюродной сестре? -О боже, это она? -Да… -Но.. Как? Она же учится в одной из школ-интернатов, странно, что посреди рабочей недели ей дали выходной. -Она сама себе его и выделила, только бессрочно. Марина сбежала. Сбежала! Услышав это я испытал странные ощущения, с одной стороны, я ужасно разозлился на себя, что, в какой-то степени, мыслю также, как эта неопрятная и невежливая.. Марина. Столь безалаберно и отважно было с ее стороны покидать стены одного из самых лучших, самых роскошных и циничных заведений- школу для избалованных детей, где учителя действуют по системе одного кнута для того, чтобы выбить «всю дурь» из этих подрастающих правителей мира сего. Странно, что подобные заведения до сих пор существуют в самую гуманистическую эпоху, или самую лицемерную. С другой стороны, я увидел перед собой союзника, единомышленника, безусловно вызывающего уважение. Противостояние первого впечатления, того образа, что я успел создать в своей голове с реальностью очень ярко отразилось на моем лице, описывающем несколько эмоций сразу: шок, злость и восхищение. -Проходи, чего замер. Я пока чай сделаю. – окликнула меня Света. Я ни раз был у неё дома, ёё родители часто ездили по командировкам и нередко после школы мы заходили посмотреть фильм или просто поговорить. Совершенно обычно для подростков. В гостиной уже расположилась Марина. Её вещи были разбросаны по всей комнате, что нисколько её не смущало. В любом случае, она здесь ненадолго. Я неловко расположился на краешке дивана, руки были плотно прижаты к сомкнутым коленям, а спина приняла свое самое ровное положение. Марина бросила на меня быстрый взгляд и сразу же отвернулась, немного ухмыльнувшись. Да, наверное, она безошибочно считала страх и смущение, чего не скажешь по её свободной позе. Я тоже могу подмечать всякие тонкости. Фривольность и напыщенность – подумал я – ничего общего со мной. Совсем ничего. Она действует исходя из классического подросткового бунта, скоро её обеспокоенные родители доберутся до этой квартиры (или какого-нибудь придорожного вокзала, где она будет жить, когда Света её выгонит), подкупят Марину деньгами или обещаниями всего лишить, и она, как миленькая, побежит обратно в своё школьное заточение, вернётся в обычные серые будни, ненаполненные всяким удовольствием и смыслом. Я же действую из совсем других целей, во мне никогда не было и не будет духа подростка, внутренне мне лет, эдак, сорок, я нахожусь в кризисе среднего возраста и хочу перемен в ежедневной затхлости жизни. Хочу больше не видеть черствость и глупость окружающих, их насмешки, презрение… -И что ты на меня пялишься? Первый раз сиськи увидел? Я и не заметил, что все это время и в правду смотрел на Марину. Нет, не на её вычурно открытое место, а в целом. - Это больше научный интерес, нежели реальное проявление симпатии. – процедил я самым холодным и отстранённым тоном из своего арсенала. Но взгляд я все таки отвел. - Научный интерес к женской груди, я полагаю? Мальчик, расслабься, я шучу. Нет, правда, что ты так сидишь, как будто я чья-то мамка. Вот так, да, спокойно. А теперь можем поговорить, а не таращиться друг на друга. Ну, и какой вывод Вы можете сделать обо мне, ученый? -Если Вы интересуетесь всерьез, то я могу сказать, что Вы крайне взбалмошная и даже вульгарная особа. Чувствуете себя здесь как дома, хоть и навязались из-за своей бредовой и, честно говоря, обреченной на провал идею о побеге. Но я понимаю, что эта напыщенная гордость исходит из большой неуверенности, в частности в собственных умственных способностях и ограниченности внутреннего мира. Я считаю, что Вы… -Хватит. Я не желаю выслушивать всё это, особенно от какого-то сопляка, которого я выше на голову и, несмотря на мою, как Вы сказали это сказали, вульгарность, я гораздо воспитанее, нежели чем мальчик в аккуратно отглаженных маминой рукой брючках и наглухо застегнутой рубашечке. -На мне есть хоть какая-то одежда. -Слушай сюда… -Так, стоило мне отойти всего на пару минут, как вы уже начали ссориться. – строгий Светин голос прервал нашу дискуссию. – Что на этот раз ты выкинул? -Да, ничего особенного.. – запнулся я. -Вот ты слютняй! Ты даже не можешь признаться в том, что почти что назвал меня шлюхой! Стыдно стало, а? -Хорошо, ты шлюха. -Ах! – вскрикнула Света, а ее глаза тут же загорелись красным пламенем. Марина выглядела очень довольной. – Как ты смеешь раскидываться такими словами в сторону моего очень близкого человека? Как ты вообще, зная мою позицию, смеешь использовать такие слова? Прости, но тебе здесь не место. Уходи. -Но, но.. Она сама меня спровоцировала! – зачем я это сказал, теперь я выгляжу жалко. -«Но, но» - передразнила Марина – проваливай, ясно же сказано. Я еще раз взглянул на Свету, её выражение лица было непреклонным и очень строгим. От этого я покраснел ещё больше. Чтобы скрыть бешенный стыд, я постарался как можно резче встать с дивана и гордо смотреть вверх, только со стороны это выглядело ещё комичнее. Обливаясь потом, я быстро оделся и вышел вон. Не попрощавшись. Всё – таки с Мариной у нас есть нечто общее – неуверенность.