Хрусталь

Небоскребы Корусанта были темными и неприветливыми. Они безжалостно пронзают небо, их острые шпили уходят глубоко в плоть облаков. Прямо под ними грязно-серый смог укрывал старые трущобы, куда никогда не проникал рассеянный в воздухе свет. Нижний город был гнилым и уродливым. «Никогда не появляйтесь там в одиночку», — каждый раз вспоминал Рен наставления из детства. Он никогда не любил этот контраст: роскошь и нищета, а между ними — всего лишь сто пятьдесят этажей стекла и металла. Хакс, что странно, приходит в восторг. Он ступает на планету впервые за многие годы. Колыбель самой Галактики, где им отдают честь, а потом склоняют головы, почтительно и смиренно. — Говорят, солнце здесь — миф, — произносит Хакс, когда они высаживаются на планету и втягивают в себя ее воздух — странный и чуждый. Живой. — Да, я слышал об этом. Хакс улыбается, насколько это возможно, кидает на него взгляд, игривый и страстный, и его трость звонко стучит по трапу шаттла в такт их шагам. — Тогда мне нравится, — заключил он. Рен только фыркнул. Он знал, как Хакс не любит солнце. Да, Корусант станет для него лучшим домом. Кайло же солнце не нужно — оно всегда рядом с ним.

***

Наверное, он начал подозревать что-то еще в первые месяцы после их встречи. В тот самый момент, когда он подошел и схватил Хакса за его изящные запястья, тонкие и бледные, будто серп Луны, распаленный жаром их яростного спора. Одной его руки хватило, чтобы легко обхватить сразу оба, и те дрогнули, задрожали в плотном кольце его пальцев. Рен мог считывать его пульс собственной кожей — отклик его сердца, скрытого где-то в груди. Возможно, иногда он забывал, что у генерала оно было. Трость Хакса падает на пол, и звенит так громко и тонко, что сеет в затылке семена боли, где они вскоре прорастут, пульсируя так навязчиво и мучительно. Это раздражает его только сильнее. За обзорным экраном зиял бездонный излучатель «Старкиллера» — пропасть, темная и глубокая, ставшая свидетелем и наблюдателем его потери контроля. Он смотрел в глаза Хакса, сверкающие от досады и ярости. Тот прошипел, словно змея: — Не смей ко мне прикасаться. Кайло выдохнул один единственный раз — напряженно, устало — сжал челюсти и вместе с этим сжал пальцы. Бездействие Хакса почти льстило, и было слишком приятным: он жадно глотал его как сладкое вино, медом стекающее прямо в глотку. Но что-то под его пальцами, глубоко под слоями искусственой кожи перчаток, плоти и мышц, хруснуло. Что-то треснуло, словно он держал в пальцах давно иссохшую ветвь, и она вдруг раскололась на части — ты чувствуешь, как содрогается кожа, когда по ней скользит дрожь от этого громкого звука. Они оба замерли, словно услышали запл бластерных винтовок у себя над головами. Так замирают энталы, длинонногие и до ужаса боязливые, когда слышат шорох в глубине дремлющего и неподвижного леса. Так затихает океан перед штормом, так замолкает ветер перед резким порывом. В глазах Хакса, бледно-зеленых, светлых, теперь был лишь страх. Настоящий, неприкрытый, отчетливый. Кайло не смог удержаться: скользнул внутрь, с головой ныряя в мысли, эмоции, чувства — в разуме Хакса плескались шок, отвращение, стыд. Неизвестно, кто из них двоих испугался этого звука сильнее, но тот хруст прозвучал настолько неправильно, настолько оглушительно, что Рен мгновенно отступил назад, выпустил его запястья, теперь с надетыми браслетами из красных отпечатков его грубой хватки. И они тоже отдернулись от него, как от горящего пламени. Что-то в них издало этот звук, что-то в них поломалось, и Кайло смотрел на них еще целую секунду, мучительно долгую, ища раны, деформации, боль — любое доказательство того, что ему не послышалось. Его ладонь все еще покалывало, будто через нее прошел ток: он все еще ощущал в ней чужие и хрупкие суставы и кости. Все внезапно показалось искаженным, уродливым, странным. Он почти поверил, что сломал их, хотя сжал едва ли в половину всей силы. Не может быть, чтобы Хакс был так слаб. Невозможно, чтобы его кости издавали этот странный, сухой треск, словно давно мертвая кора дерева, только от нажима чужих крепких пальцев. Его разум впадает глубоко в размышления, парализованный, оцепеневший, потерянный, а Хакс в это время приходит в себя, поднимает с пола трость, и смотрит взглядом таким острым, словно спрятанное в голенищах его сапог монокулярное лезвие. А потом острый конец трости упирается ему в грудь, прямо в центр. Надавливает, и под дублетом мгновенно растеклась боль, тупая и крепкая. Рен выдохнул, скорее удивленно и растерянно. Он алчно следил за тем, что произойдет следом, не в силах откинуть сомнения, не в силах победить этот глупый азарт. — Клянусь, в следующий раз я ударю, Рен, — хладнокровно говорит Хакс, хотя это звучит как блеф, притворство, обман. «Сделай это», — подумал он внезапно и лихорадочно. Кайло почувствовал, как потеплело в груди, резко и необъятно, словно пожар. Он любил, когда Хакс ему угрожал: было в этом что-то заманчиво-возбуждающее, будто они играют в игру. Рен уже не думал, что хочет выйти из нее победителем — он хотел продолжать, пока кто-то из них двоих не устанет или не сдастся. Он преклонит колено, поцелует тыл его ладони, если Хакс победит. Он никогда больше не хотел слышать этот неправильный, ужасающий хруст. Он хотел всего лишь ответов, откуда тот взялся.

***

Их квартира на сто двадцать седьмом этаже. Это не выбор Кайло: это напоминает его квартиру на Чандриле, роскошные покои сенатора, с которых был виден весь мир. По крайней мере, он думает, что причина в этом. Только потом он осознает, что его гложет — здесь слишком для него высоко. Это абсурд, помешательство: Хакс всего лишь стоит на открытом балконе, его скрещенные в запястьях руки лежат на серебристых перилах, кисти направлены вперед, прямо в пропасть, и Рен чувствует, как его собственный разум поддернут страхом, словно вуалью. Если он упадет с такой высоты, от него ничего не останется, даже осколков. Его кости сотрутся в звездную пыль. Рен никогда не переплавит ее обратно в плоть или кровь. Он никогда не восоздаст мрамор его кожи, огонь его волос, зелень его глаз, неповторимые интонации голоса. Но ветер цепляется за его золотисто-янтарные волосы, скользит по лицу, все такому же бледному, хотя они на Корусанте уже почти месяц. Трость стоит рядом, опирается о бедро Хакса. Отсюда она кажется черной, как и предыдущая, давно утерянная. Рен подходит к нему и обхватывает его рукой, скользит горячей ладонью по изгибу талии, и наверное, это почти похоже на объятие, хотя бы для Хакса. Бледно-зеленые глаза все равно едва заметно теплеют, когда смотрят на него. Но он крепко держит его, даже если знает, что никто из них не собирается прыгать. Он не может позволить, чтобы Хакс разбился вдребезги во второй раз.

***

Он пробрался в медотсек всего лишь пару дней спустя. «Ты так любопытен, Бен», — раздается в его голове эхо прошлого, теплый голос матери. Не худшая его черта, думает Рен. Он с легкостью выводит из строя медицинских дроидов одним движением руки, затмевает и отворачивает экраны камер слежения, внушает редким корабельным врачам выйти. Он стирает себя, словно грифельные линии с бумаги, для всех. Нельзя было позволить, чтобы генерал об этом узнал, даже если какая-то его часть сладко заныла, вспоминая нестерпимый холод взгляда и острый конец трости на его груди, прямо над сердцем. Он не ищет долго. Кайло вламывается в базу данных с той же грубой силой, с которой всегда получает желаемое. Он жаден, он прекрасно знает об этом. Медицинская карта Хакса оказывается файлом столь огромным, что сбивает его с мысли, но только вначале. Строки текста становятся разборчивы, а термины теряют неясность. Он впитывает информацию с жадностью ранкора, наконец-то утоляющего голод спустя дни бесплодных скитаний. Сотни посещений, плановых и экстренных, оказания помощи высшего приоритета, десятки «отпусков» по болезни, и короткие, и длительные. И всегда один и тот же диагноз — перелом, все его виды и формы. Это слово стучит набатом в ушах: Рен беззвучно проговаривает его, шепчет только для себя одного, убаюкивает в уголках губ, пробует на вкус, как нечто сладкое. Он находит название этого порока, этой болезни — и слова почему-то надолго отпечатываются у него в памяти. Он еще не знает, зачем. Наверное, мало кто в Первом ордене по-настоящему знал о его диагнозе. Легче думать, что проблема с одной из ног или даже сразу с двумя: хромота, или просто-навсего поврежденный когда-то сустав. По крайней мере, именно так это выглядит — относительно невинно для посторонних глаз. Он почти может представить Хакса за работой у своей личной консоли: бледный, оссунувшийся, сжимающий зубы от дискомфорта и боли. Запертый в собственной каюте на целые дни, надежно укрытый где-то в рокочущей утробе «Финализатора», скрывающей его многочисленные пороки и слабость. — Стеклянный генерал, — усмехнулся Рен, и позволил экрану архива погаснуть. Это прозвище горело у него на языке с той самой встречи у обзорного экрана. Как оказалось, оно идеально ему подходило.

***

Все его попытки оказались тщетны. Его ярость выгорела дотла, опала к ногам, словно пепел. Он ищет врачей, ищет клиники, медицинские центры. Но они только продолжают качать головой, провожают его скорбным и испуганным взглядом, словно он сходит с ума. Рен говорит все, что знает — даже название. Предоставляет записи, доказательства. Бесполезно. Порок был слишком редким: ни одна система, ни одна раса даже не пыталась найти лекарство, не старалась облегчить симптомы. «И было ли это возможно?» — спрашивал себя Рен с внезапной горечью. Одно живое существо на семнадцать миллионов просто рождалось с ним, и с этим ничего нельзя было сделать. Если звезды были в тот день милосердны, то этот кто-то умирал еще в материнской утробе. Не успев родиться, даже не успев сделать вздох, они разбивались вдребезги прямо внутри. Рен попробует еще, позже. Его канцлер ждет его сейчас на Корусанте, дома.

***

Конечно, Рен не мог не восхищаться. Стеклянный генерал. То, как он тонко цеплялся за власть, было почти завораживающим. Стеклянный солдатик, стоящий на самой верхней полке. Одно движение — и останется лишь собирать осколки. Генерал Хакс опасно балансировал по тонкому краю. Первый орден не терпит слабости. Он раздробит кости Хакса в зубах и даже не заметит. — Ты хочешь мне что-то сказать, Рен? — небрежно спрашивает Хакс, когда он понимает, что на него смотрят непозволительно долго. «Ты великолепен, ты знаешь об этом?» — хочет ответить Рен, но молчит.

***

Никто и никогда точно не знает, на каком именно шаттле летит канцлер. Их всегда больше одного — и все, кроме одного, лишь пустышки. Истребители, словно шпионы, следуют за ними, готовые отразить внезапную атаку. Имена пассажиров и командного состава зашифрованы или не разглашаются. Координаты пункта назначения всегда закодированны, и код есть только у Кайло. Это тот контроль, который Рен может себе позволить. Но будь его воля — он бы запретил Хаксу покидать Корусант. Он не может — Хакс его не простит. Он не птица, которую можно посадить в клетку. Легче было бы запереть ветер, укротить волны, погасить солнце. Но он снова и снова приходит в ужас, когда думает о его хрупких костях. Даже неудачная попытка покушения может привести к его гибели, даже невинная тряска шаттла, столкнувшегося с небольшим астероидным полем, может стоить ему жизни. К нему не раз являлось это видение: то, как тошнотворно громко проламывается свод черепа, сталкиваясь со стеной или приборной панелью. Кости головы всегда были смехотворно тонкими, хрупкими — изогнутые плавной дугой пластины, которые так легко вдавить внутрь, если того захотеть. И потому он делает, что может. Чувствует, как кольца Силы затягиваются вокруг Хакса с каждым его шагом вне их квартиры, и не может остановиться. Кайло больше не собирается рисковать.

***

Когда он впервые целует Хакса, он практически слышит тот самый хруст, словно проламывается тонкий слой льда. Конечно, это Кайло лишь кажется — это не могут быть кости. Губы, которые он с жаром целует, невообразимо мягки и податливы. Этот хруст идет прямиком из недр груди — что-то там разламывается и не зарастает обратно. Возможно, это его воля, гордость, заносчивость. Он не имеет ничего против. Нежность, с которой он прикасается к Хаксу, удивляет его самого. Как бы Рен не был силен, его сердце все еще слабо для привязанностей. Наверное, в этом и кроется причина, почему он делает это: почему не сопротивляется, почему позволяет самому себе свершить это преступление — пойти против всего, что он знает и думает. Влюбленность всегда так отвлекает — ее легче уничтожить, чем с ней связываться. «Это ненадолго», — думает он, когда Хакс внезапно отвечает на поцелуй. Это скоро закончится. Страсть умирает быстро. Ее корни никогда не прорастают так же глубоко, как любовь. Неясный трепет поселяется у Рена в груди. Ничто в теле Хакса не обнажает его порок: конечности худые и стройные, целые. Рен почти боялся увидеть зияющие дыры, в которых светится алебастр разбитых на части костей. Рен почти боялся увидеть отломки, что будут торчать через кожу, как бледные скалы посреди моря. Ничего из этого нет. Но ему нравится это чувство: осознание, что он держит в своих руках что-то хрупкое. То самое ощущение, когда в зажатом кулаке отчаянно трепещется бабочка: ты можешь стереть напыление ее крыльев одним легким прикосновением пальца, лишить возможности летать, обречь ее на погибель. Точно так же, как он может переломать кости Хакса одними только руками, не оставив снаружи ни одной капли крови. Ему даже не нужна Сила. В любой момент он может сжать пальцы и услышать под их кожей хруст. Он мог бы сломать эти тонкие запястья, эти стройные лодыжки. Обездвижить. Заставить его конечности безвольно болтаться, словно у шарнирной куклы. Эффективнее, чем перерезать связки, и так же болезненно. Но вместо того, чтобы разбить его на куски, Рен почему-то начинает дорожить им. Несправедливо, что он обхватывает щеку Хакса мозолистыми теплыми пальцами, а тот позволяет. Смотрит в ответ, словно бросает вызов и ему, и себе. «Такой хрупкий, — снова подумал Рен, — но не слабый». Возможно, Хакс был сильнее всех на этом корабле. Нет ничего сильнее стекла, что хочет стать сталью. Он кладет его на кровать бережнее, чем прежде хотел. Кайло не знает, что с ним происходит: он никогда не был терпелив или нежен, но по-другому сейчас почему-то не может. Он прикасается аккуратно, легко. Целует осторожно, расчетливо. И Хакс насмешливо выгибает бровь, смотрит так проницательно, даже пронзительно. Может быть, он уже догадался о том, что Рен что-то знает. И сейчас просто молчит, играет с ним — смотрит, насколько велика его покорность, его готовность служить. — Какие узкие кости, — небрежно заметил Рен, смыкая пальцы вокруг его тонкой лодыжки. Он почти слышит — чувствует — треск. — Если ты скажешь еще хотя бы слово о моих костях, я тебя пристрелю прямо здесь, — рычит Хакс, и Рен не может не усмехнуться. — Нет смысла прятаться, — просто заявил он. И что-то в глазах Хакса меняется.

***

Насколько он знал, Хакс ходил с тростью с детства. Конечно, у него была любимая: черная и гладкая, как отполированное дерево, но крепкая и прочная, как алюсталь. Такая же изящная, как и он сам. Хакс спускался вместе с ней на «Старкиллер», она была у него на «Финализаторе», а потом и на «Господстве». И Рен точно знал, когда слышал ее — то раскатистое и последовательно звучащее эхо, с которым она постукивала по хромированному полу под его ногами. Неспешные шаги Хакса мгновенно терялись на фоне этого звука: четкого и резонансного, ровно полторы секунды между каждым. Надо признать, этот звук Кайло всегда успокаивал. Крошечная колыбельная для испепеляющего хаоса его разума. Теперь у него была новая трость. Теплого, медного оттенка коричневого. Теперь в рукоять были инкрустированы драгоценные камни — багровые и блестящие, как истекающие соком зерна граната. Рен предложил сделать трость на заказ, но Хакс быстро отмахнулся от этой идеи. — И какой я буду подавать пример? — спросил он. Кайло почти закатил глаза, но сдержался. Хакс по-прежнему не терпел излишеств сверх меры. Просто в какой то день на Корусанте они зашли в дорогой магазин — из тех самых, в которых кошелек важнее льстивых речей или внешнего вида. И там были трости — целые сотни: различной длины, всех цветов, с изогнутой крюком рукоятью или, наоборот, прямой и массивной. Хакс пробыл там меньше пятнадцати минут. Он просто остановился рядом с одной, разглядывая блестящее в свете ламп дерево. Оттенок у него был удивительно теплый. Цвет коррелианского бренди, жарких закатов, переходящих в ночь. Древесина была обработана утончено и дорого. Несколько камней, впаянных прямо в рукоять, только раззодоривали, притягивали взгляд. Капля роскоши, заключенная в чем-то столь простом, даже дешевом. Хакс, наверное, влюбился в нее с первого взгляда. — Вот эта, — сказал он, указывая на нее рукой. Ее тонкий стан сиял через защитное стекло. Рен за его спиной только кивнул. Он думал, что Хакс выберет черный цвет и прочную сталь, как и прежде. Он ошибался. Там были и белоснежные трости, как снега Илума. Они бы идеально подошли к его парадному мундиру. Рен до сих пор обожал, когда Хакс был в белом, излучая лунный свет, словно нависший над Корусантом спутник и его брат-близнец. Они выходят оттуда спустя пару минут, и Кайло вновь осознает, что прислушивается к этому слаженному, четкому звуку. Теперь он звучал мягче, расставшись с хромированным полом их давно покинутого и разрушенного дома. Рен понял, что ему нравится. Люди расступались перед ними, патрулирующая центр города охрана отдавала честь. Несмотря на то, что одеты они были почти по-граждански, их лица знал каждый. Хакс даже снял венец, тонкой линией серебра проходящий через его лоб. Новая трость выглядела красиво в его тонких пальцах. Камни пылали, как кровь. Но Кайло чувствовал, как закипал гнев в груди, неумолимо и медленно. Он купил бы Хаксу их все, десятки, сотни и тысячи — по одной на каждый день года, и пусть бы он менял трость каждое утро, выкидывая те, что едва ли успели отслужить сутки. Он бы дал ему все, если бы только Хакс попросил, но тот никогда ничего не просит и не требует. Как всегда довольствуется меньшим, чем заслуживает. Избегает изобилия, будто заразы. Не терпит расточительства, даже если об этом никто не узнает. — Тебе нравится? — спрашивает Хакс вечером, и стоит перед ним гордо, с прямой осанкой, разминая на рукояти трости узкую ладонь. Изящная и стройная статуэтка, которую Рен опять хочет сжать в своих пальцах. — Я удивлен, — отвечает Кайло. — Слишком просто на твой взгляд? Рен слегка качает головой. Он не знает, или просто не может подобрать слов. — Ты никогда не умел смотреть глубоко, — снисходительно говорит Хакс. Он прищуривается: Хакс опять его дразнит и даже этого не скрывает. — Это дерево чинар, — объясняет тот терпеливо, и Рен потрясенно выдыхает. — Они сохранились только на Кантонике, но ты и так это знаешь, не так ли? Да, Рен знает. На громадной площади Канто-Байта высадили сотни таких деревьев из когда-то привезенных семян. Хакс смотрит на трость, потом на него. Его глаза почти неуловимо теплеют, словно дерево передало им крупицу своего света. — Родиной этого дерева был… — Альдераан, — хрипло заканчивает за него Рен. — Тысячи людей проходят мимо каждый день и даже не задумываются, что рядом с ними находится давно потерянное наследие, — Хакс поднимает трость и с усилием и твердо опускает обратно на пол. — Ужасающая небрежность, ты так не считаешь? Кайло внезапно подходит к нему, поспешно и слишком взволнованно. Он тянется к розовым губам Хакса, нестерпимо желая его поцеловать, внезапно тронутый. Он хотел пообещать ему всю Галактику, звезды, планеты, и даже сингулярные черные дыры, хотел принести ему головы их врагов, кинуть их алебастровые черепа к ногам Хакса, хотел превратить неугодное в пепел и равнодушно рассеять в бездушном вакууме космоса. «Я люблю тебя», — хочет сказать он. Это билось в его венах, пело на его коже. Его сердце почти болит, будто это чувство сжимает его изнутри. Трость свистит в воздухе, и Рен знает этот звук тоже. Он предвкушает удар по верхней части бедра, и не промахивается с догадкой: Хакс ударил его прямо там, задетый его равнодушием и неосведомленностью. Рен невольно отпрянул, но в его горле едва ощутимо клокотал и бурлил смех. Боль от удара была достаточной, чтобы вырвать из поглотившего его помешательства. — В твоих руках это целое оружие, — недовольно проворчал он, но все равно продолжает тянуться к его резко очерченным в ухмылке губам. Может, даже хорошо, что Хакс выбрал дерево. Стальная трость била в два раза больнее.

***

Иногда Хакс становился игривым, страстным. Он забывал о гордости, используя факт своей слабости для собственного удовольствия. Рен никогда не был против — он наслаждался этим точно так же, искренне и затаенно. — Разве тебя не учили, как обращаться с хрупкими вещами? — спрашивает Хакс, отталкивая его жадные руки. Рен повинуется, позволяет захватить контроль. Играет виновного, готового к любому наказанию, которое ему изберут. Он лежит на постели, его волосы темным ореолом рассыпались рядом. Хакс нависает над ним сверху, сжимает его стройными бедрами. В ярком свете каюты он выглядит красивым, здоровым, счастливым. Хакс прекрасен и беспощаден. — Нет, — сдавленно говорит Рен. — Я всегда был слишком вспыльчив, ты это знаешь. Он понял, что трещит, гудит, прямо как световой меч. Нестабильный и дикий. Это правда: он не умеет обращаться с такими вещами. Он разбивал все хрупкие вещи в доме матери, когда был еще ребенком. Он разбивал зеркала, в которые невыносимо было смотреть. И когда ярость вновь засыпала, он заставляя осколки парить в воздухе, словно звезды, сверкающие и острые. Он знает, что всегда сжимает сильнее, чем надо: ему жизненно необходимо быть глубже, ближе, плотнее. Иногда Хакс смотрит с предостережением, и отголосок страха прослеживается в его сужающихся зрачках, словно бездонные черные дыры. Он не был изнежен, но с ним приходилось обращаться осторожно, не теряться в эмоциях. Так, как Рен почти не умел. Он хотел бы попробовать. — Но ты мог бы научить меня, — слегка взолнованно говорит он, и Хакс склоняет голову, смотрит снисходительно, но так завороженно. — Я так и сделаю, — шепчет он, и его горячее дыхание Рен чувствует на своей шее.

***

Рен на Кореллии. Один из многих миров, которые он посетил за последние годы. Каждый следующий мир отнимает у него надежду. И здесь он тоже не находит того, чего ищет. — От этого нет лекарства, — женщина в белых одеяниях, такая же неприкаянная, словно ангел прямиком из Иего, говорит спокойно и немного испуганно. Кайло не знает, чего ожидал. Наверное, это начинает походить на безумие — искать то, что не создал никто. — С этим рождаются и с этим умирают, — продолжает она, и Рен слышит в ее голосе легкий акцент. Он не хочет слышать ничего: слова лишь подпитывают его боль, его сомнения, его решимость. Ввергают его на мгновения в пучину отчаяния, в которой он тонет. Ответ едва ли не вынуждает его взяться за световой меч — испещрить кремовые стены очередной клиники огненными и зияющими траншеями, убить всех, кто находится рядом. Вспышка гнева, секундное помешательство, и не более. Он уже не тот, что был прежде — Галактика знает своего Верховного лидера, и он не безумец, он держит себя в руках, как ему и положено. Но горечь так сильна, что он почти утратил контроль. Ему снова приходится уйти ни с чем. — Мне жаль, — говорит она, когда он молча направляется к выходу. Кайло не знает, какой это по счету раз. Он прекратил считать после пятьдесят пятого.

***

— Знаешь, Рен, это не самая тяжелая форма, — говорит Хакс однажды. Его спальня, постель пропахла сигаретами — дорогими, но от этого запах не становится лучше. Привычка курить после близости у Хакса была заложена в генах. Эта шальная мысль всегда вызывала у Рена улыбку, даже если он никогда не прекратит морщиться от ядовитого запаха. — Может быть хуже? — спрашивает он. Звучит глупо, как-то по-детски. Ухмылка Хакса жестокая, пустая. Неизвестно, что он думает, неизвестно, что скажет. — Есть те, кто не может даже ходить, — отвечает он. — Прикованы к постели всю свою жизнь, если родителям не хватило смелости застрелить их еще в детстве. Рен не знает, что ответить. «Это не жизнь», — думает он, пока его тело все еще налито усталостью. Несколько минут назад оно двигалось, дышало, жило — вытягивало удовольствие и его же в ответ получало, зажигало искры в нервных окончаниях, заставляло приятно дрожать мышцы. — Поэтому ты можешь считать, что мне повезло, — признает Хакс, и тушит сигарету в пепельнице, держит ее побелевшими пальцами, пытаясь на рассыпать остатки пепла прямо на кровать. Дахание Хакса по-прежнему едкое, горькое, но Кайло все равно целует его, притягивает ближе, пока тот снова не упадет в его объятия, горячие, крепкие и надежные. Когда-то кожа Хакса таила в себе прохладу вечной зимы Илума, но сейчас она горячая, словно огонь. Он вспоминает его мединскую карту. Металические штифты в его ногах, даже даты их постановок. Отчетливый снимок прутьев, тонких и прочных — его каркас, опора, фундамент. Ложь Хакса горчит, но за сигаретным дымом это почти незаметно.

***

В худшие дни Хакс приходил в ярость, когда Рен вновь обращался с ним, словно с фарфоровой куклой. В лучшие — удерживал на кровати, сжимая белоснежными и стройными бедрами, вцепившись в его адамово яблоко узкой ладонью, пока объезжал его, одурманенный удовольствием, то плавно поднимась, то неаккуратно падая всем телом, взмокшим и блестящим в уходящем свете Корусанта за своей спиной. «Я не слаб», — говорил его взгляд, когда он еще сильнее опускался в колыбель бедер Рена. «Я не хрупкий», — говорили его пальцы, окольцовывающие шею Кайло и крадущие воздух после особенно приятных толчков. И Рен мог только стонать, сдавленно или откровенно бесстыдно, потому что в такие моменты Хакс не желал слышать слов. Он разрушал его, не давал желаемого: мог мучать его часами, пока Рен не взмолит о пощаде и не прохрипит очередное извинение, пустое и вымученное, горящими от укусов губами. Возможно, Хакс отпустит его. Возможно, нет. Даже если Рен и виноват, он никогда этого не признает. Пусть так, но он не простит себе, если с Хаксом опять что-то случится.

***

«Старкиллер» стоит Хаксу семь переломов. Три перелома в обеих ногах, два — в правой руке, и два ребра с разных сторон. Когда Рен просыпается, он ищет его, панически обводит комнату глазами, но не находит. Он зовет его, но никто не отзывается, кроме медицинских дроидов и одного из корабельных врачей. Он ищет его в Силе: тот яркий огонь, который никогда не гаснет, живой, яростный и такой знакомый. Собственная боль его почти не волнует. Он находит Хакса лишь спустя несколько дней беспамятства и пребывания в бакта-камере. Тот не выглядит и в половину так же ужасно, как выглядит сам Кайло, но его сердце все равно сбивается с ритма, когда он видит стальные фиксаторы на его ногах и руке. Хакс не мог ходить еще одиннадцать дней.

***

— На Иллодии есть медицинский центр, — осторожно говорит Рен, — говорят, он особенный. Хакс выглядит невыносимо усталым, как только он это произносит. — Прекращай, Рен, — только и отвечает он. — Иначе вскоре о твоих отчаянных попытках пойдут слухи. Верно, он почти может представить, как они распостраняются, словно коррозия, пожирающая металл, среди жалких остатков Сопротивления. Разговоры о том, что Верховный лидер летает с планеты на планету, и везде говорит одни и те же симптомы, требует одно и то же лекарство. Неукротимый шепот о том, что новоиспеченный канцлер хрупкий, словно стекло. Чепуха. Это не стоило того, чтобы о нем беспокоиться. Слухи всегда остаются слухами — деформированные ошметки первоначального замысла. Когда-то давно Хакс еще мог размышлять об этом с юмором. «Они бы смеялись до смерти, узнай, что я запросто могу умереть, просто неудачно споткнувшись», — когда-то сказал он, и его глаза тоже смеялись, блестящие и изумрудно-зеленые. Рен чувствовал, что и сам бы мог улыбнуться. «Это действительно становится смешным, когда ты это озвучиваешь», — признал он, целуя его секунду спустя. Тот их вечер был полон тихого смеха, белоснежных искр веселья, сверкающих между ними, как брызги воды. Но не сейчас. — Ты до сих пор боишься слухов? — спрашивает Рен, и тут же жалеет об этом. Хакс мгновенно приходит в ярость. — И кому это нужно, Рен? — взрывается он, и его аура в Силе становится ярко-красной и черной, как старая кровь. — Я говорил тебе это десятки раз, но ты не слушаешь меня, крифф бы тебя побрал! Его канцлер ужасен в гневе, даже более ужасен, чем Рен. Он смотрит в его глаза и видит в них только горечь, только унижение. Ненависть к себе, настолько сильную, что ее жар проходит сквозь кожу. Кайло пытается взять его за руку, но Хакс отталкивает его ладонь. — Я никогда не просил тебя об исцелении, я живу с этим с самого рождения, но это не дает тебе покоя с самого нашего знакомства, не так ли? Рен отворачивается, необъяснимо задетый. Но он знает, что Хакс прав: он не должен чувствовать себя обязанным, но все равно чувствует. Он по-прежнему не прекращает попыток. Исцеление подарило бы Хаксу крылья, которых тот был лишен с самого рождения. Только это тянет его вперед. — Я не новая вершина Силы, которую тебе жизненно необходимо покорить, — почти шипит Хакс. — Я сказал тебе прекратить, и ты прекратишь! Он всего лишь хотел, чтобы Хакс был счастливым.

***

А потом случилось «Господство». Удар, от которого задрожали, разламываясь, стены. За одно короткое мгновение все накренилось в сторону, перевернулось, стало неправильным. То воспоминание до сих пор мучает его разум, ранит яркостью картин и видений. Рен впивается пальцами в волосы, когда глубокий ужас подступает неукротимой волной. Он искал Хакса практически на ощупь, интуитивно. Он не знал, где он был — мог только догадываться, потерянный среди пепла и ядовито-черного дыма. Рен искал его разум в Силе, напрасно и тщетно стараясь не сойти с ума от тысяч голосов, парализованных замешательством, болью и паникой. Высшее командование, офицеры, штурмовики, инженеры и техники: все их голоса то сплетались в один, то вновь рассеивались по углам, слово длинные тени в углах комнаты за секунду до рассвета и пронизывающих лучей света. Он слышал крики, вопли и стоны. Он слышал мольбу о помощи, приглушенную и слабую, но продолжал идти дальше. Он слышал боль и страх в голосах, нестерпимо глубокие и бездонные. Кайло всегда казалось, что он к этому давно привык, безразличен. Он вновь оказался не прав, потому что эта какофония звуков убивала его, бессмысленная, хаотичная и оглушительная. Его тошнило от звуков, шатало и вело в сторону. Они дезориентировали его, сбивали, вели по ложному следу, заставляли терять драгоценное время. Он продолжал идти дальше, но понимал, что все кончено. Его сердце кровоточило болью. Он задыхался, как утопающий. Он отвергал в мыслях смерть, но она вновь к нему приходила, терзала границы рассудка. По пути Рен успевает умереть тысячу раз: он знает, что Хакс не мог выжить. Это было бы чем-то невозможным. Но из него вырывается какой-то животный, отчаянный звук, когда он его все же находит. В нем словно взрывается сверхновая, заполняет в его груди голодную, темную пустоту. Тело, которое он достал из-под обломков находившейся под командный мостиком палубы, принадлежало мертвецу. Почти. Лишь одни только звезды знали, как сердце Хакса не остановилось от болевого шока. Оно, пусть и слабо, продолжало стучать лишь по привычке — такое же упрямое, такое же сильное, как и его владелец. Рядом лежала его любимая трость, оплавленная и раскаленная до медно-рыжего. И когда Рен осторожно, насколько мог в той ситуации, поднял его на руки, то мгновенно ощутил, как тело Хакса безвольно провисло, словно перерезанная, прежде натянутая до тонкого и хлесткого свиста струна. Его разум поглотила боль — их общая, разделенная одна на двоих. Он помнил, как выл, словно раненый зверь — в его крике уже звучала предстоящая скорбь, невыносимая боль от утраты. Он чувствовал это: жизнь Хакса угасала и плавилась прямо у него на руках, как свеча, стремительно стекала на пол, словно воск. В любой момент, в любое мгновение эта искра в Силе могла окончательно и навсегда угаснуть. Он этого не переживет. Кровь оставляла за Реном ярко-алый след, рубиновый хвост невидимой кометы. Он шел, почти не ощущая на руках тяжести. Он слышал треск огня, отшатывался от горячего воздуха и языков пламени. Глаза болели от тяжело оседающей стальной пыли и пепла. Он не знал, жив ли еще Хакс — возможно, он уже держал на руках хладный труп. Его разум в Силе оказался утерян: был ничтожным, крошечным, словно песчинка. Он не ощущал его, как ощущал все эти годы. Он даже не мог различить его золотисто-яркую ауру: воздух вокруг Хакса был полон лишь боли и крови. Рен не знает, как не сошел с ума. Больше половины костей в теле Хакса оказалась сломана, органы повреждены отломками. Состояние было критическим: скорее мертв, чем жив, скорее просто тело, чем человек. Хакс провалился сквозь проломленный пол, когда тот раскололся прямо под его ногами, прямо на нижнюю палубу. Падение, которое расплющило его позвонки, словно глину.

***

Они поженились легко, внезапно даже для Кайло. Без церемонии, без свидетелей, без торжественной речи. Первый месяц их жизни на Корусанте. Самый тяжелый месяц для Хакса, который все не отводил взгляд от исполинских панорамных окон. «Меня видит весь город», — вздрагивал он с несвойственным ему волнением, даже смущением. «Нет никого выше нас», — отвечал Рен, и это правда, выше их квартиры были лишь облака, лишь небо. Конечно, это не помогло. Хакс по-прежнему не мог забыться сном, пока Рен не закрывал его широкой спиной от горящих огней Корусанта, смотрящих на него в ответ. В ту ночь Кайло проснулся один. Половина постели рядом все еще хранила тепло, стоило его пальцам коснуться дорогого и белоснежного шелка. Он нашел Хакса на балконе, за беззвучно открытыми стекляными дверями, опасно прозрачными, особенно в неумолимом сумраке ночи. Тот дошел без трости, не желая разбудить его ее громким звуком. Он редко мог сделать подобное. Они соприкасаются плечами, когда Рен становится рядом. Хакс не удивлен, увидев, что он тоже проснулся. Что-то именно в этой ночи было особенным. Огни города были рассыпаными рубинами, яркими и кроваво-красными. Где-то изредка среди высоких шпилей роскошных домов загорались всполохи — теплые и румяно-янтарные, прямо как расплавленное золото, прямо как мед, словно это взмывала в небо стая огненных птиц. Ночь была мрачной, глубокой: небо окрасилось густой, бездонной синевой. Ветер был легким и прохладным. Они пили ночной воздух, словно охлажденное во льду вино. До рассвета на Корусанте было еще два часа. Вскоре небо переменится, станет нежно-розовым, прямо как губы Хакса. В одно мгновение Рен почувствовал это — незыблемость, уверенность, решимость. — Ты выйдешь за меня? — спрашивает он. Кажется, небо должно было пойти трещинами от одних только слов. Но оно по-прежнему молчало, укрывало их темнотой. Рен никогда не понимал, каково это — быть связанным с кем-то таким образом. Сердце опять суматошно забилось в груди, словно он вернулся в прошлое, на годы назад. — Да, — просто говорит Хакс, и в сиянии золотых огней его лицо окантовано светом. Наверное, та ночь действительно была особенной, необыкновенной. У них не было колец, не было свадебных нарядов. Хакс не был в белом, как Кайло когда-то хотел. Вместо этого их голые плечи целовал ветер, обнаженные стопы заледенели на прохладном полу. «Если я упаду, ты поймаешь меня?» — блестел проницательный взгляд Хакса, когда он ответил согласием. Рен только молча склонил голову, словно присягая на верность, и в его волосы влетался ветер. Он знал, что Хакс прочтет его ответ даже в разлитых вокруг чернилах ночи. «И никогда не дам разбиться», — говорил его царственный поклон, даже если губы оставались сомкнуты. У него почему-то больше не осталось храбрости и слов для признаний. Они не произносят этой клятвы, но все равно слышат ее. До рассвета еще два часа, и они связывают свои жизни узами брака на открытом балконе, а впереди только пропасть и золотые огни города. Их взаимное молчание ничего не значит: в нем нет сомнений, и нет сожалений. Они давно научились читать между строк, прослеживать истину в чертах лица. И в утреннем свете не потеряют своей силы несказанные слова, клятвы не утратят преданности, прикосновения и взгляды не растворятся в молочной дымке, ласково окутывающей Корусант одновременно с рассветом. Он отнес Хакса обратно в спальню на руках, слушая приглушенные возмущения, слишком устаршевшие и слишком небрежные. Они занялись любовью, и впервые Рен позволил вечной тревоге угаснуть. Трость до сих пор стояла у кровати, там же, где Хакс ее и оставил.

***

Он взывал к Силе, словно к неизвестным Богам. Его мольбы звучат совсем как молитвы, кровь на искусанных губах была жертвенным вином, которое следовало бы расплескать на алтарь. Рен кричал на стены собственной каюты, как обезумевший. Ему некого было винить, некого было за это убить — его ярость была бесцельной, бессмысленной. Он сжигала его заживо. В груди жжется беспомощность, от которой он не может дышать. Кровь в склерах полуприкрытых глаз Хакса в сумерках медотсека кажется черной. Его лицо — изваяние, безучастное, холодное и бесцветное, как камень. Тонкие и золотые нити его ресниц горели в свете многочисленных ламп. Два месяца в бакта-камере. Еще двадцать восемь дней в медикаментозной коме. Шесть операций, чтобы восстановить его нервные сплетения, поврежденные и израненные костными отломками. Некоторые его кости пришлось лепить заново — взамен тех, что были стерты, уничтожены, низвергнуты до пыли. Лучшие медики Первого ордена следили за тем, чтобы его кости в будущем могли срастись правильно, чтобы костный мозг, хлынувший в кровь, не закупорил сосуды, чтобы органы продолжили функционировать правильно. В его ногах нашли стальные штифты: их, бесполезно болтавшихся в мягких тканях, пришлось вынуть, а потом заменить. «Без них генерал Хакс просто не сможет ходить», — сказали они. Это была гонка со смертью, самая настоящая и чудом у нее выигранная. Хакс — оболочка, исхудавшая и опустевшая. Его кожа тонкая, как пергамент, мертвенно-бледная, натянутая на останки того, что когда-то было его стеклянными костями. Рен и сам стал кем-то другим. Призраком. Кораблем, потерявшем свет маяка в бескрайнем темном океане. Марионеткой, запутавшейся в своих нитях. Эти месяцы он блуждает в холодной тьме, ища солнце. — Мы сделали все возможное, Верховный лидер, — говорят ему, но Кайло не верит. Всегда можно сделать больше.

***

— Ты почти умер, — вдруг говорит Рен, словно только сейчас понимает. Он не может остановить мысли, несущиеся шумным и бурным потоком, словно река. В такие ночи он просто не может заснуть: война опять его догоняет, вцепляется зубами и пальцами, тащит назад. Прямо к руинам, прямо в осколкам. Он вспоминает тело, что висит у него на руках, словно плеть — в нем нет ни одной твердой линии, лишь мягкость, ужасная, неестественная, пугающая. Он оглядывается вокруг, не понимая, что делать, не зная, куда бежать — вокруг только грохочущие и стонущие от натуги палубы, нависающие над ними, как тяжелое небо из стали, каждое из которых может упасть и их раздавить. Терзаемый неясной болью, Кайло продолжает: — Я мог тебя потерять. Страх расплескивается в груди, словно шипящая лава. Он скидывает с себя одеяло, когда ему внезапно становится жарко. Балкон до сих пор открыт, и прохладный воздух целует его обнаженную кожу, взмокшую за долю секунды, стоило воспоминаниям снова вернуться. Он чувствует, как в груди стучит сердце — суматошно и дико. Хакс отвлекается от книги, которую читает прямо в кровати. Смотрит мягко, как и всегда под покровом ночи. — Кажется, именно я должен об этом вспоминать, а не ты, — говорит он. Хакс был погружен в сон целых три месяца, пока его тело восстанавливалось. Целых три месяца, во время которых Рен был погружен в самое настоящее безумие. Смятение, которое не давало спать, есть или пить. Он приказал удалить шрамы Хакса после ранений, после операций: он не хотел лишних напоминаний. Прозвучавшие слова начинают звучать глупо, абсурдно. Кайло хочет перевернуться на живот и зарыться в подушку лицом: Хакс его не понимает и никогда не поймет. — Прекрати думать, — тот наклоняется, и в свете золотого ночника у кровати его кожа тоже становится золотой. Его пальцы пахнут как одна из его дорогих, новых книг — бумагой и чернилами — когда он зарывается ими в черную гриву его волос. Кайло смотрит на него, прищуривается. — Это приказ, канцлер? — Да, — сразу же отвечает Хакс. И какое-то время они молчат, объятые уютной, приятной тишиной. Кайло снова переводит взгляд на сумрачное небо, на близнецов-спутников, ярко-перламутровых и светящихся, как жемчины, слыша мягкий шелест страниц. Он действительно старается не думать, погружается в дрему на несколько мгновений. Веки медленно начинают тяжелеть, и держать глаза открытыми приходится с усилием. — Ты же не оживил меня с помощью Силы или что-то в этом роде? — внезапно спрашивает Хакс. Казалось, он хотел задать этот вопрос не один раз — слова звучат странно напористо, твердо. Рен удивленно и как-то глухо смеется, хотя в груди по-прежнему клубок из страха, ужаса, прошлого. — Нет, — отвечает он. — Нет, ты справился сам. «Сила мне не ответила», — мелькнуло у него в голове. В губах Хакса почти прослеживается улыбка. — Все-таки я оказался не настолько хрупким, не так ли? — насмешливо спрашивает он, и Кайло может только кивнуть. Спустя какое-то время страх его покидает — отступает, как волны, обратно глубоко внутрь. В ожидании, чтобы снова явиться в тот самый момент, в который не ждут. Чтобы снова заставить его вспомнить дым и кровь на губах, медленно и изощренно пытать, словно пленника, ввергнуть его в агонию, в которой он горит, будто вокруг него действительно пламя. Он никогда не выберется из этой тюремной камеры. Рен не засыпает — не может, даже не пытается. Просто смотрит, как засыпает Корусант, вечно громкий, вечно яркий. Всегда полный жизни. На «Господстве» умерло девять тысяч человек, обяъятых огнем и металлом. Его стеклянный генерал выжил, пусть и вылепленный заново. «Сила уже и так сделала мне подарок, не так ли?» — вдруг подумал Кайло, закрывая глаза.

***

Хакс все еще в медотсеке. Восстановление идет медленно, но верно. Кайло хотел бы иметь возможность ускорять время. Всепоглощающая тьма, когда он спал, больше не дарила покой. Ярость угасла, сменившись истощением, выпивающим его до дна. Его стеклянный генерал все же разбился вдребезги, а он ничего не мог сделать. Оставалось лишь ждать, растрачивать запасы терпения. Рен всегда ненавидел ожидание — больше всего в своей жизни. Тьма закручивается, поглощает его, и она так похоже на забвение, на сон. Он сидит у его кровати, а вокруг лишь белизна и стерильность. Белый цвет ослепляет. Но внутри него — темнота. Возможно, именно здесь он впервые задумывается о том, что Хакс родился под несчастливой звездой. Его порок — словно проклятие. Но то, что он родился и выжил — словно благословление Силы, к которой он по-прежнему глух. Кайло не может представить, что это значит — иметь подобную слабость. Не бегать, не дышать полной грудью. Не падать на кровать, беззаботно, неаккуратно и резко. Никогда не ударить в ответ, не ощутить в руках эту приятную боль. Держать спину ровной, даже если все, чего хочется — это согнуть ее, встряхнуть с плеч тяжесть собственного тела, такого худого и все равно слишком тяжелого. Он вспоминает, как иногда плечи Хакса опускались, словно под тяжестью всего мира. Иногда его безупречная осанка накренялась в сторону, словно подбитый шаттл, готовый упасть. Иногда Хаксу было так тяжело даже просто стоять. Рен сидит у его кровати и продолжает взывать к звездам и Силе. Конечно, никто ему не отвечает.

***

— Когда-то я думал, что хотел бы, чтобы ты их сломал. Они в постели, разогретой и мягкой. Хакс закончил работать с документами раньше положенного, и змеей проскользнул под одеяло, прижался к нему, ища то ли тепла, то ли ласки. Рен притягивает его ближе, думая только о его шелковой коже. — Мои запястья, — объясняет Хакс, когда Кайло в недоумении смотрит на него. — Тогда, на «Старкиллере». — Зачем? — искренне спрашивает Рен. Он вдруг боится узнать, куда их заведет этот странный разговор. — Мне хотелось увидеть, будешь ли ты сожалеть. И есть ли в тебе что-то, помимо гордыни и ярости. Возможно, однажды он действительно думал, чтобы выбить трость из рук Хакса — увидеть, упадет тот или по-прежнему будет стоять. Надломятся ли его ноги, внезапно утратив опору. Протянет ли Хакс к нему руку, рефлекторно и в попытке удержаться вертикально. Тогда он еще не знал, что чувствует: он принимал голод за ненависть, влюбленность — за азарт. Рен не знает ответа на вопрос Хакса. Он знает только то, что теперь стирал бы губы в кровь, целуя место переломов, словно его прикосновения забирают боль, а любовь — исцеляет. Теперь он жаждет поместить Хакса в защитный пузырь Силы, чтобы никто не смел к нему даже прикоснуться. Он не знает, что сделал бы тогда, шесть лет назад. — Ты безумен, канцлер, ты знаешь об этом? — пробормотал он. — Да, — хрипло рассмеялся Хакс, и совершенно не выглядит сожалеющим.

***

Три месяца страданий. Три месяца боли. «Господство» застыло в пространстве — расколотое, расчленненое, разломанное. Но когда Хакс наконец-то открывает глаза, Кайло осознает, что почти рыдает, словно ребенок.

***

— Прекрати искать, — внезапно говорит Хакс. Рен поднимает голову, смотрит на него в недоумении, но глаза Хакса направлены не на него, а на темное небо за панорамным окном. Оно впервые за месяц родило ливень. Слова, их интонация слишком внезапны: в воздух их столовой уже вылилось спокойное, дымчато-серое утро, а Хакс грел ладони о кружку с горячим кафом и не выглядел готовым для разговоров, тем более подобных. В его собственных руках почти рассыпался один из древних фолиантов Силы — пожелтевшие страницы оставляли на пальцах золотистую пыль. Он моментально забывает о нем, слыша горечь в прозвучавших словах. Рен знает, о чем тот говорит, но Хакс все равно продолжает, озвучивает: — Ты наконец-то должен просто смириться. Они говорили об этом так много раз, и всегда это заканчивалось ссорой: никто из них не желал уступать. Но внезапно что-то меняется. Он видит, как Хакс устал — ждать его дни напролет, и каждый такой день служит напоминанием о его собственной слабости. Дождь снаружи словно бы начинает бить с удвоенной силой. Кайло думает о том, как легко носить его на руках в спальню: как тот пренебрежительно закатывает глаза, возмущается, играет в ленивую безучастность под его взглядом, но в чертах его лица, уголках его губ все-таки таится улыбка. Кайло думает о том, что привык к его трости с первого дня, привык к этому четкому звуку, через полторы секунды каждый, который всегда сопровождал Хакса, как тень, а его собственный разум заполнял тишиной. Он все еще помнит ее острый конец в центре своей груди, прямо над сердцем, и даже то, насколько был этим жестом очарован. Кайло думает о том, как Хакс скользит на нем, обнаженный и распаленный страстью и яростью, доказывая то, каким сильным, выносливым, крепким он может быть, если захочет. Он вспоминает моменты, когда Хакс брал его широкую ладонь в свои руки: как учил прикасаться к нему именно с той силой, с которой стекло дрожит, но не бьется, и Кайло покорно позволял своим мышцам расслабиться, позволял сделать прикосновения мягче. Его любовь такая же, как и любовь Тьмы — страстная, сильная, жестокая. Но даже в нее успела проскользнуть нежность, потому что с Хаксом нельзя по-другому. Стекло навсегда останется стеклом, как бы оно не хотело стать сталью. Рен склоняет голову, и внезапно все становится таким, каким и должно быть. — Я сделаю так, как ты просишь, — признает он. Он практически не успевает осознать собственную капитуляцию, как Хакс смотрит на него в ответ. За его спиной небо светлеет, и дождь вдруг словно бы прекращается по щелчку пальцев. — И пускай я упаду, если мне суждено упасть, — внезапно говорит он, и эхо этой так и не отзвучавшей клятвы вновь наполняет грудь Рена теплом. — Тогда я стану тем, кто поймает тебя, — продолжает Рен, внезапно ощущая, как внутри тоскливо и страстно трепещет что-то до ужаса хрупкое, словно хрусталь.