Бессмысленно, безнадёжно, без...

      Они идут молча, пиная носками ботинок воздух. Маша руки за спиной держит, Ксюша — в карманах, плечами соприкасаются, трутся на каждый шаг. Вздыхают попеременно.       — И что дальше?       Ксюша пожимает плечами. У неё для такого сценария нет, нет заготовленных фраз и уверенности, нет чувства, что всё… не то чтобы правильно — у Ксюши ничто и никогда правильно не шло, но понятно хотя бы было. Предсказуемо.       Маша в похожем ощущении варится, только у неё смелость есть, желания осознанные и мягкость какая-то, ей к компромиссу — ближе, знать бы только условия.       У Ксюши нет ничего.       Пар от джула, как Митя и говорил, дырки в лёгких проделал и вместе с кислородом что-то важное ещё утекло. Давно и безвозвратно. Ксюша пытается к себе прислушаться, хоть какие-то желания нащупать: может, целоваться? Или молчать вместе? Или наоборот, в кои-то веки с умным человеком поговорить не через зеркало? Или кофе? Спать? Она себя физически не ощущает: словно нет её, нет человека. Только функция, уходящая за пределы системы координат, действие, не задумывающееся о конечной точке.       Утонула эта точка — и всё. Дальше — пустота.       — А ты… вообще о чём думала?       Наверное, проблема в конкретный момент — именно в том, что Ксюша не думала. Ткнулась Маше в губы — слишком долго та на Ксюшины смотрела, слишком пристально: зачем? А руки потом под рубашку по инерции запускала, не встречая сопротивления. Сама вздрагивала и отстраниться пыталась, но Маша касалась уверенно и сложно было этому не поддаться. Ксюша, конечно, не жалеет, но то, что Маша привыкла к «как положено», к правилу трёх свиданий, к ухаживаниям и открытым признаниям, она осознаёт слишком поздно. И теперь Маше объяснения нужны, почву под ногами прощупать, а Ксюша джулом затягивается и пар в сторону выпускает.       Он в прохладной ночи белым-белым кажется, почти мягким.       — Ксюш, ну что я как со стенкой разговариваю! — не выдерживает Маша, останавливаясь. Ксюша делает ещё пару шагов вперёд, не успевая среагировать. — Мы же взрослые люди!       Ксюша замирает, слова и обида ей в спину прилетают. И вот прямо сейчас Ксюша себя взрослой совсем не ощущает, ни капельки. Словно не научили её. Она разворачивается, смотря на Машу исподлобья.       — А ты чего хочешь?       Маша воздух шумно втягивает, полную грудь набирая. Вот тебе и «о-па», она отвечать прямо тоже не решается. Но наверняка не от того, что не знает: боится потому что. Потому что не дура, чувствует и понимает, что с Ксюшей нельзя по человечески, не умеет та, вообще этого понятия не осознаёт — боится. Ксюшу остерегаться учили и своё внутри беречь, учили играть по правилам, которые ей лишь выгодны, учили не доверять никому — вдруг отберут те крохи, что в ней остались?       Ксюше кажется, что у неё изначально ничего и никогда не было, не досталось, проиграла в генетической лотереи. И пустотой своей вакуумной, дырой чёрной в груди она ни с кем делиться не хочет.       А иногда кого-то сожрать хочется со всеми потрохами, чтобы хоть чуточку меньше ныло за рёбрами.       — Ну вот ты сама сначала определись, — бросает Ксюша, — а потом вопросы задавай.       Маша головой дёргает, будто бы ругательство сплёвывая, и нагоняет Ксюшу.       — Вообще-то, это ты ко мне пришла, — напоминает.       — Ты попросила.       — Я попросила документы завести и то — только потому, что тебе по пути было! — взрывается, но быстро гаснет, выдыхая. Она права — но это не значит, что она была против подобного расклада.       К себе притягивала ближе, отчего у Ксюши сердце заходилось и перед глазами мутнело.       А потом она предложила прогуляться, «проветриться» и Ксюше, которую сбежать тянуло, это приглянулось как некий компромисс, на пару минут оттягивающий неизбежное.       И теперь они идут в никуда, достаточно близкие для того, чтобы выпить кофе в перерыве какого-то совместного совещания, для того, чтобы документы завозить, чтобы заглядываться, но не для того, чтобы сексом заниматься и не испытывать по этому поводу никаких душевных терзаний.       — Я влюблена в тебя, — сдаётся Маша и в её голосе проскальзывает охриплость.       Ксюша заставляет себя не вздрогнуть. Наверное, это очевидно?       Она выдыхает ягодный пар.       — Зря.       Маша жмурится, сжимает руки в кулаки. Конечно она знала, что рассчитывать на взаимность — идиотизм полнейший, но надежда умирает последней.       — А ты не хочешь попробовать?       Ксюша едва не прыскает. Останавливается, заглядывая Маше в глаза — а с губ полуулыбка кривая не сходит, горькая, в Машиных глазах разбивает что-то.              — Попробовать — что? Вместе быть, свидания, объятия, секс по расписанию, ужины совместные и спать под одним одеялом? — она фыркает. — Прости, со мной такое не прокатит.       Она джулом снова затягивается — и отпустить не может вдруг. Рука дрожит, и остаётся только в мундштук вцепиться и дышать, от Маши позорно отвернувшись. Она эту ситуацию вообще не представляет, вообразить не может, чтобы с кем-то, чтобы спокойно, нежно даже… Ксюша — запертый в чёрном костюме с оверсайз-пиджаком ураган, чума и ведьма, её наславшая. Ксюша слишком задолбалась, чтобы что-то ещё в своей жизни строить, следить за этим, налаживать. Ей и одной-то — сложно.       Её лучше в комочек сложить, оставить под кроватью, под плинтусом, позволить глаза закрыть и забыть на пару месяцев, чтоб не трогал никто, ни звонков, ни встреч, никаких «блять»… Утонуть позволить в собственных негативных эмоциях, задохнуться.       Маше эта концепция непонятна настолько, что даже в голове сформулировать не удаётся. И она приближается к мнению большинства, что Ксюша — просто стерва и эгоистка, может, даже получше многих, потому что не даёт на свой счёт обмануться и кровь пить ни из кого не пытается, так только, если заденет нечаянно.       Маше хочется сказать, что психотерапевт Ксюшин — идиот полный. Или Ксюша — коза упёртая. Дура. Машу злость обуревает и обида, потому что хоть и генерал-лейтенант, но это не значит, что у неё сердце железное. Она, конечно, убиваться не будет, выпьет сегодня только пару бокалов красного сухого и спать ляжет, и на Ксюшу никак иначе, кроме как на коллегу, больше не посмотрит. Губы подожмёт — и не посмотрит. Но вот сейчас — рыдать хочется от чёрствости женщины, которая так недавно на ухо стонала осторожно и улыбалась до щекотки под рёбрами.       Она думала, что Маша не видит, но Маша всё-всё замечала, кожей чувствовала. На то и генерал-лейтенант.       Ей казалось, что Ксюша — живая. Конечно она знала людей на неё похожих, знала, что существуют такие, к которым прикасаться вообще нельзя, но Ксюша совершенно иное впечатление производила при близком знакомстве. О Тихомирове своём с какой-то материнской досадой и нежностью говорила, о зайчонке, о детстве и юношестве — вскользь, но так открыто.       Поэтому Маша в то, что Ксюша мертва — не верит, в стерв и ведьм не верит и, наверное, не поверит никогда. Может, Ксюша такой казаться хочет, может, она в первую очередь саму себя обманывает, только жаль — помочь себе она не даст поэтому.       — Ну и? Зачем дальше идёшь?       Маша усмехается.       — Нравится. А ты?       Ксюша вздыхает, стонет рычаще про себя.       — Не знаю, — бросает. И сворачивает от Маши.       Получается — что на дорогу, на красный, и Маша её за рукав дёргает на себя под шум проехавшей машины — хоть та Ксюшу и не задела бы нисколько.       — Совсем уже что ли?       Ксюша пожимает плечами. Она хочет дальше пойти, но Маша вздыхает и обнимает её со спины, носом в холодный пиджак на плече утыкаясь. И Ксюша в её объятии крепко замирает, даже не думает почему-то сопротивляться. То ли потому что руки у Маши сильные, то ли потому что она сама — тёплая. Приятно, вообще-то, хоть если по заданной траектории продолжить двигаться, то Ксюша вырываться и брыкаться должна…       А теперь они стоят на перекрёстке в обнимку. Ксюша накрывает Машины ладони.       — Отпусти, а? Ты ж не сможешь меня заставить…       Маша нехотя расцепляет руки и поводит плечами, пряча озябшие ладони в карманы.       — То, как ты говоришь и ведёшь себя, наталкивает на мысль, что тебя можно переубедить, — осторожно шепчет, бросив на Ксюшу короткий взгляд. Та смотрит, вникая в смысл сказанного — словно прислушивается, но вокруг только редкие шины по асфальту гудят и ночь задушенной весной дышит.              На самом деле Ксюша к себе прислушивается. Вдруг и правда переубедить можно? Ей же с Машей хорошо и легко, легче, чем со всеми остальными. Маша нервы не делает, Маша не тупит, Маша не смотрит в рот, Маша из системы ценностей не выбивается. И трахается Маша — охуенно. Только это не значит, что её внутрь можно, у Ксюши всё равно для неё ничего нет и не будет.       — Пожалеешь потом, — качает головой Ксюша. — Себя лучше переубеди. И чего ты вообще пристала, «нет» — значит «нет», что за мужицкие нападки на мои личные границы?       Маша воздухом давится — возмутиться хочется, только стыдно становится, потому что правда: чего это она? Если Ксюше на самом деле не комфортно, на самом деле это не нужно, мало ли, какая у неё картина мира в голове. Она же была замужем; Маша, конечно, это не считает объективным опытом, мужики мудаки и пахнут так себе, но всё же…       Смириться прямо сейчас, когда Ксюша ещё рядом идёт, потому что налево — дорога, а направо — череда домов, трудно невыносимо.       — Страшно представить, что ты там в своих личных границах делать будешь, — бурчит Маша, голову склонив так, что пряди взгляд прячут.       — А может наоборот — ничего страшного?       В голос яд просачивается, едкий, Ксюша шаг ускоряет, пытаясь от этого самого страшного сбежать.       Уплыть хотела — да не вышло.       Маша продолжает:       — Тогда бы ты не ходила к психотерапевту шесть раз в неделю…       — …это фигура речи…       — …и не копила на личный остров. Тебе хоть компенсацию выплатили?       Ксюша вздыхает судорожно и останавливается — словно от растерянности силы разом покинули. Маша оборачивается: у Ксюши на лице маска безразличия по швам трещит и зрачки дрожат, в свете фонарей поблёскивают.       — А-а т-ты откуда знаешь?       — Связи. Так что?       Ксюша голову к груди клонит, языком по кромке верхних зубов проходясь. Сглатывает — непонятно что, но горькое, чёрное и липкое, до омерзения и мурашек под кожей. И идёт, Машу плечом оттесняя.       — Вот обзови меня коррупционнеркой и проваливай. Только не говори, что понимаешь, — частить начинает и носом шмыгает, — и не осуждаешь.       Маша вздыхает, догоняя. Она как-то имела неосторожность резко высказаться о коррупции и гнилой системе — и не те пафосные речи, что Тихомиров пел, не с обострённым чувством юношеской справедливости, как Скворцова… Ксюша тогда хмыкнула и взгляд отвела, и в рассеянной улыбке горечь промелькнула. И это было ещё до того, как остров Ксюшин потонул — цель жизни, без которой смысла что-то делать не было, без которой сил нет и воли…       И Ксюша теперь среди всего настоящего потеряна: ворохов бумаг, проектов, слов глупых и идей дурацких, ругани, противостояний, давления с Площади, и всем от неё что-то надо — а ей — уже ничего. Она между строчек, в плиточных швах растворилась.       — Не понимаю, — честно признаётся Маша. — Объясни. Что ты там делать собиралась?       У неё голос тихий, просящий, и Ксюше остаётся только вздохнуть и попытаться донести свою мысль — которую она уже забыла.       — Не знаю. Хотела подальше от всего и от всех, чтоб ничего этого, блять… — она снова вздыхает. От самой себя подальше тоже хотелось. Как будто на пляже под шёпот волн демоны её не достанут. Испугаются солнечных ожогов, крики чаек и шум прибоя их в транс введут, усыпят, убаюкают…       Ксюша ртом дышит, осознавая, что это, на самом деле, не решение было — а побег. Глупый, такой же бессмысленный, как и всё, что Ксюша делает. Три с половиной года — псу под хвост и даже не потому что остров этот блядский утонул — потому что Ксюша на него собственноручно слишком большие надежды возложила, которые всё равно бы разбились. Не три с половиной года — все сорок, блять…       Ей же просто нельзя кому-то доверять и на что-то надеется!       И вот она, сука, Маша, рядом идёт и всё это предлагает, словно проблема не в Ксюше, словно это не Ксюша своих демонов с собой носит.       Маша касается её плеча, останавливаясь.       — Ладно, — они обезоружено поднимает руки и делает шаг назад. — Я просто буду рядом. Я не иллюзия, но ты можешь рассчитывать на мою поддержку.       Ксюша что-либо ответить не успевает: Маша, улыбаясь, её в уголок губ целует и уходит быстрым шагом. Она не бежит, но несмотря на сказанное, Ксюше кажется, что её уже не догнать. Когда кажется, креститься нужно, потому что Маша за свои слова отвечает, но… разве Ксюше не хотелось, чтобы она ушла?       Ксюша жмурится и вызывает такси, понятия не имея, где находится; телефон сжимает слишком сильно. Такое ощущение, что она снова проебалась — хотя даже не начинала. Ей вообще к людям — нельзя.