Из любви к искусству

      Вторым происшествием, взволновавшим всех, стала неожиданная болезнь директрисы. У мадам Валериус внезапно открылась скоротечная чахотка. Доктора не давали никаких прогнозов, но настоятельно рекомендовали поберечь себя и сменить климат.        Ни то, ни другое не подразумевало управлением пансионом, а потому полгода спустя после памятного визита графини, их снова собрали в большом зале. На этот раз для того, чтобы объявить: мадам Валериус покидает свой пост. Кто займет ее место — пока неизвестно, нового директора назначит графиня де Шаньи, а пока она не приняла окончательного решения, исполнять обязанности будет мадам Дюпре.       Услышав эту новость, собравшиеся зашептались. Никому не хотелось иметь над собой такую грубую начальницу. И лишь сама мадам Дюпре втайне торжествовала: ей удалось втереться в доверие к графине. И тут такой шанс! Уж она-то своего не упустит… Конечно, внешне никак этого не показывала: еще не время. Зато уж когда кресло директора будет принадлежать ей по праву, вот тогда она и припомнит всем обидчикам!       Однако едва проводили на покой мадам Валериус, как новая директриса показала себя во всей красе. Во-первых, она значительно урезала все траты. Так, что теперь и свечи, и дрова, и продукты было приказано экономить. А потому за месяц до Рождества воспитанницы внезапно оказались в спартанских условиях. Теперь они дрожали от холода под тонкими одеялами, ели жидкую похлебку вместо полноценного обеда и учились в полутемных классах. Кристин к таким лишениям было не привыкать, в отличие от Мэг. Та очень страдала, разбивая по утрам ледяную корочку в тазу для умывания и ощущая голод сразу после обеда.       Но куда больше Кристин беспокоило, что мадам Дюпре начала изводить ее пуще прежнего. Она никак не могла взять в толк, что плохого сделала новой директрисе. И конечно ни за что бы не подумала, что та взялась выживать ее из пансиона. Мадам Дюпре была человеком того склада, что ради теплого места готов на любую, даже самую мелкую пакость своим ближним. Она заметила, с какой неприязнью смотрела тогда графиня на Кристину, застав ее в компании со своим сыном. Рассудила, что могла бы выслужиться, если бы имела повод отчислить Кристин Дае из пансиона. И начала усиленно его искать. Теперь после уроков вокала Кристин каждый раз плакала. Она старалась никому этого не показывать, однако держать лицо становилось с каждым разом все тяжелее и тяжелее. И однажды не выдержала. Это случилось за две недели до Рождества. В воскресенье на дополнительном (и это тоже было ее нововведением) уроке мадам Дюпре в который раз начала распекать Кристин. Та не смогла взять слишком высокую ноту. — Мадемуазель Дае, извольте, наконец, петь, а не скрипеть, словно старая телега! Вы не в состоянии ни станцевать без ошибок, ни чисто исполнить романс, ни сыграть на музыкальном инструменте. Зато строить глазки богатым кавалерам горазды! Я не могу понять, кто и почему решил, что Вы вообще можете здесь обучаться?       Возможно, если бы это было сказано один на один, Кристина стерпела бы. Возможно, если бы мадам Дюпре сама была безупречна, и не сбивалась бы порой при исполнении пьес, Кристина смолчала бы.       Но эта безобразная сцена происходила на глазах у всего класса. И ее отчитывала женщина, которая сама, судя по всему, не очень разбиралась в том, что преподает. — Очевидно тот же человек, который допустил Вас до преподавания здесь, мадам… — тихим и ровным голосом проговорила Кристин. Класс замер. На какое-то мгновение повисла зловещая тишина. И в этой тишине отчетливо раздался хлопок. Мадам Дюпре ударила Кристин по щеке. Класс загудел. — Дерзишь директрисе, мерзавка? Ну ничего! Завтра же тебя здесь не будет. Ты отчислена! Я уведомлю твоего опекуна и отошлю ему копию приказа. И чтобы завтра к вечеру тебя здесь не было! — взвизгнула та.       Кристин лишь упрямо сжала губы и вышла из класса. Она не чувствовала ни боли, ни страха, а только пустоту. Никто и никогда не поднимал на нее руку. Кристин была очень зла и решила, что и сама здесь не осталась бы. Она шла, ничего не замечая вокруг, и, внезапно, столкнулась в холле с каким-то человеком. — Кристин! Что случилось? Я стою здесь уже около часа, и никто… — Здравствуйте, Эжен, — сухо отозвалась та. — У нас был урок, и я нагрубила мадам директрисе. Меня отчисляют. Вы сегодня как раз вовремя: полагаю, Вам выдадут уведомление для месье Эрика. — Отчисляют? Директриса? Что еще за ерунда, погоди-погоди…       Но Кристин больше не смогла ничего пояснить. Она закрыла лицо ладонями и беззвучно разрыдалась. Как ни старался Эжен, но больше ничего не смог от нее добиться. Где-то в глубине коридора раздались шаги, и в холл высыпали воспитанницы. Они что-то живо обсуждали, но разом примолкли, застав Кристин с Эженом. От стайки девочек отделилась Мэг Жири. Она махнула одноклассницам рукой, чтобы их оставили одних. Потом отвела растерянного Эжена в сторонку и шепотом пересказала все произошедшее. Тот только расстроенно крякнул: — Вот ведьма! И не зазорно ей этак на девчонку-то… — пробурчал Эжен и покосился на заплаканную Кристину. Та уже успокоилась и отвернулась к окну, чтобы вытереть слезы. … Эрик довольно усмехнулся, выслушав рассказ Эжена: — Вот девчонка! Так поставить на место зарвавшуюся бабу надо суметь… — Да, однако ее выгоняют из пансиона, и теперь нам необходимо забрать девочку к себе, причем сделать это нужно уже завтра, — Эжен сложил руки на животе и выжидающе уставился на хозяина. — Зачем? — искренне удивился тот. — Потому, что ей некуда больше идти. — Дворецкий почувствовал глухое раздражение.       Месье Эрик- далеко не дурак, и прекрасно все понимает сам. К чему эти глупые ужимки?       Эрик поджал губы и стал расхаживать по столовой взад-вперед. Он явно был не в восторге от такой идеи. И, судя по всему, вовсе не считал это обязательным. — Эжен, друг мой… — вкрадчиво начал он, — позволь тебе напомнить один пустяк: за мной охотятся. Если что, — тут хозяин непроизвольно сжал кулаки, — пострадает и она. Разве ты этого хочешь? — Она пострадает намного больше, если окажется на улице. Куда ей, по-вашему, деваться? В бордель? — Нахмурился Эжен. — Можно подумать, что она не сможет устроится горничной. Кажется, однажды Кристин озвучила именно это желание? — Эрик поправил маску и вперил в дворецкого тяжелый взгляд. — Не сможет, и Вы сами прекрасно это понимаете! — А почему я должен об этом думать, Эжен? Разве мало было для нее сделано? Разве не пытались мы вылечить ее отца? Разве не организовали похороны? Я и так помог ей всем, чем мог… — Вы официально назвались ее опекуном. Это означает, что взяли на себя ответственность за девочку… Нельзя бросать добрые начинания на полпути… — Добрые начинания? Позволь напомнить, что это не я начал. А у меня, знаешь ли, от всех этих добрых начинаний в жизни одни проблемы. — Что ж… — Эжен встал из-за стола, — В таком случае, позвольте мне завершить мое доброе начинание и дайте расчет. Мы уедем с Кристин в Перрос — Гирек, и станем там жить, никак не создавая Вам проблем. Эрик едко усмехнулся: — Ах, да… И правда: какая чудесная идея! Вот только жить вы там будете хоть и счастливо, но не очень долго. Если до вас доберутся мои персидские «друзья», то могу побиться об заклад, подвесят обоих в качестве чудесного украшения прямо на воротах. — Я услышал о «Ваших персидских друзьях» семь лет назад, и до сих пор никто не попытался меня повесить, — стоял на своем Эжен. — И исключительно благодаря моей осторожности! — Эрик всерьез разозлился. — Так это именно благодаря Вашей осторожности они стали Вас преследовать? — Эжен, дьявол тебя раздери, следи за языком, или я сам его укорочу! — тихим от бешенства голосом проговорил патрон, — Ты и представить себе не можешь…-он вдруг оборвал себя на полуслове, сжал кулаки и прикусил губу. — Простите, месье Эрик, но я не могу бросить Кристин на произвол судьбы. — Далась же тебе эта девчонка! Ладно… Завтра утром съездишь за ней и привезешь ее сюда. Будет горничной, раз уж так об этом мечтала… -Сдался тот.