Никогда не курить

Они знакомятся изначально только из-за Пети. Это он становится тем, кто в один день в школе подтягивает за локоть парня, который явно не горит желанием идти к компании остальной его семьи, и без обиняков говорит: — Знакомьтесь, это мой одноклассник и лучший друг, Кас. — Привет, Кас! Меня зовут Люда, — мгновенно радостно протягивает свою руку мальчику второклашка Люс, улыбаясь во все свои зубы, почти половина из которых ещё молочные. Парень, представленный Касом, улыбается в ответ и пожимает протянутую ладонь. — Что, просто Кас? — в это же время недоверчиво спрашивает Сюз, приподнимая бровь точно так же, как это делает мама. — Вообще, Каспиан, — поясняет друг Пети, — но это звучит сложно и странно. Поэтому лучше просто Кас. А ты Сюзанна, верно? — Верно, — уже куда более благосклонно отзывается старшая сестра, но так и не откладывает свои учебники, чтобы хоть как-то закрепить знакомство. Однако её полуулыбка вроде как похожа на одобрительную, дружескую. Петя рядом немного светится от счастья, глядя на то, как родня принимает его друга. Вот только… — А ты, Эд? — окликает он мальчика, который молчал до сих пор. Эдуард из всех Певенцев самый отстранённый — если посмотреть со стороны, то можно и не понять, что он из той же семьи. Просто сидит рядом какой-то пацан, в добром полушаге от собственной младшей сестры. Слишком большая дистанция, слишком тёмные волосы, слишком колкий взгляд. — Привет, — совершенно без эмоций бросает он, даже не смотря в сторону Каса, и продолжает писать в тетради. — Прости, не принимай на свой счёт, он всегда такой, — виновато качает головой Петя и пытается подтолкнуть друга ближе к сёстрам, и тот почти не сопротивляется, кивая, однако… Садится в итоге ближе к Эду. Уже после того как возвращается со своими вещами и укладывает на колени собственный учебник, усердно готовясь к русскому. Оба молчат весь оставшийся отрезок перемены под фоновый шум других школьников, бегающих по этажу, и негромкий разговор Пети, Сюзанны и Люс на заднем плане. Никто в него не вслушивается, и Кас вежливо отказывается, когда Петя один раз пытается втянуть его в общение. Только после этого Эд всё же скашивает на него короткий нечитаемый взгляд. Был бы он длиннее — тогда можно было бы заметить искру любопытства и даже заинтересованности в этом взгляде. Кас не реагирует, продолжая с призрачной улыбкой листать учебник на своих коленях. Так, со стороны, он кажется странным в том плане, в котором Эд до этого считал лишь себя. И в то же время Кас совсем другой. Это сложно объяснить, и пока Эд просто не знает даже половины этих сложных слов. Но это определённо начало. … Через год, через два года, через три — Эд всё никак не может объяснить, каким образом Кас из «лучшего друга Пети» переквалифицировался вместо этого в «единственного друга Эда». Это по-настоящему загадочная трансформация, и он не в силах осознать, как кто-то может выбрать его вместо его во всех отношениях более крутого старшего брата, ведь это очевидно, что Петя самый классный парень во всей параллели, так все считают. Но Кас в такие моменты всегда оказывается рядом, чтобы дружески хлопнуть по плечу, улыбнуться и заверить, что ему плевать на чужое мнение. Что лучшего друга, чем Эд, он для себя никогда не найдёт, и это единственное, что имеет значение. Возможно, постепенно Эд начинает ему верить. Они вместе сидят над домашкой, иногда в компании с другими Певенцами, но чаще просто вдвоём, как одинаковые задроты-отличники, а потом мама Лена зовёт их пить чай и включает им старое советское кино, которые оба втайне сильно любят, хотя и пытаются притворяться, что это не так. Сложно не поверить человеку, если видишь его искренность насквозь. … Спустя очень много времени — как ни крути, почти шесть лет прошло с того первого момента, — Эд едва ли может вспомнить день их знакомства. Ему на голову давят экзамены, как и Касу, и разница в два года никак не мешает им вместе страдать от этого и груза ответственности на плечах. У Каса на носу поступление, у Эда — ещё два года школы, потому что для него изначально нет другого пути, чем высшее образование, так родители говорили всем своим четырём детям. Чтобы готовиться в тишине (квартира Певенцев перестаёт быть хорошим вариантом, когда там Петя, который в таком же мандраже перед экзаменами становится невероятно шумным и взрывоопасным), приходилось немного хитрить. Умершие родители Каса оставили ему не только достаточно неплохую сумму, к которой он получит доступ, когда станет совершеннолетним, но ещё и отдельную двухкомнатную квартирку вдобавок. Хотя жить в основном ему приходится всё же с опекунами, но последнюю пару лет часто вместо этого он сбегал в эту полностью свою квартиру, где пусть не было света и воды, зато всегда было тихо и спокойно. А если притащить с собой пару бутылок газировки, большую упаковку чипсов и фонарик или светильник в дополнение к телефону — то тогда это место вообще превращается в рай на земле. Эд — единственный, кто бывал здесь кроме него, и иногда они даже оставались с ночёвкой, чаще всего по выходным и только если Эда отпускала мама. Стоит признать, это случалось достаточно часто, чтобы он почти что жил на два дома, если верить ощущениям. А ещё в этой квартире у Каса была припрятана гитара. Её он тоже нашёл в старых вещах отца и с тех пор не отлипал пальцами от ровного тёмного грифа и жёстких струн. К тому времени, когда её увидел Эд, Кас научился уже неплохо играть, но он порой рассказывал, насколько непросто было в первое время. Учиться по видеоурокам из интернета — это та ещё головная боль. И Эд определённо до глубины души оскорблён тем, что из всего бесконечного репертуара музыкального творчества планеты Земля Кас выбрал для себя именно… Группу Нервы. Оказывается, он знает почти все их песни (что не то чтобы большой сюрприз — Эд видел его плейлист в телефоне и тогда уже успел покритиковать его с видом эстета) и при этом примерно половину, кажется, умеет плюс-минус сносно играть сам. Эду остаётся только принять это и стараться не слишком громко фыркать вслух, когда посреди его заучивания конспекта по анатомии рядом совсем тихо начинают наигрывать простенькие ноты. Кас вместе с этим почти всегда ещё намурлыкивает текст себе под нос, и его приглушённый голос, на вкус Эда, звучит куда лучше попсовых гитарных аккордов. Не то чтобы он хоть раз говорил это вслух. Вместо этого он каждый раз предпочитает тайком вслушиваться в тихое пение. — Кофе — мой друг, музыка — мой драг, и всё, что вокруг, я могу сыграть… С гитарой в руках Кас сидит прямо на полу, забив на чистоту джинсов, которые и так все давно в пыли, и так он опирается спиной на стену и, откинув на неё и затылок, с прикрытыми глазами творит эту музыку так, будто находится где-то очень-очень далеко. Так далеко, что Эд не может туда за ним последовать. От этой мысли всегда немного больно, но он старательно подавляет эти эмоции и просто продолжает слушать. — Дорога — мой дом, небо — моя тетрадь. Пока мы вдвоём, мы точно не будем спать… — Фу, пошлость какая-то, — беззлобно влезает со своим комментарием Эд, даже не скрывая свою улыбку в тот момент, когда замолкает гитара. В воздухе вокруг разлито что-то невыносимо тёплое, из-за чего даже Кас ничуть не злится на то, что его так резко прервали. Он приоткрывает глаза, совсем немного, и убирает пальцы со струн и вместо этого поглаживает тёмный гриф и светлый лакированный корпус. — Ничего ты не понимаешь, это же про любовь, — с ленивой улыбкой мечтателя отмахивается он от друга. — Как будто ты много в ней понимаешь, — необидно колет в ответ Эд. — Конечно понимаю, у меня же есть чувства. Кас говорит это так легко, так просто, будто обсуждает погоду за окном. Будто одни только эти слова не заставляют что-то неизвестное тревожно заледенеть в животе Эда. В тишине, которая резко перестаёт быть уютной, он слишком шумно сглатывает и боится, что его может услышать весь дом. Эд даже не может понять, что с ним происходит. Гонит это чувство от себя. Лишь непроизвольно вырывается: — Чувства, это в смысле?.. — Доживёшь до моих лет — тоже непременно влюбишься в кого-нибудь, — как-то грустно усмехается Кас, и Эду так же совсем не смешно, но он рефлекторно отбивает подкол о возрасте, как делает это всегда, даже не задумываясь: — О, заткнись, старче. Что-то мелькает такое в едва приоткрытых тёмных глазах Каса, что зажигает его взгляд. — Ах так? В следующее мгновение гитара резким движением отставляется в сторону, а Эд понимает, что его мимолётный шанс бежать только что был утерян безвозвратно. Остаётся только обороняться. Возиться на полу, как два сцепившихся в охотничьей игре щенка, им тут не впервые, и вся предыдущая неловкость с метафорическим грохотом разбивается о сбитое дыхание, сжатые только для хватки, а никак не драки кулаки и сдавленные короткие смешки, отражающиеся от полупустых стен забытой квартиры родителей Каса. Видимо, дома правда и стены помогают, потому что спустя какое-то время вымотавшийся Эд оказывается под завалившимся на него Касом, который руками умудряется перехватить его запястья и придавить к полу. Эд напрягается, но недостаточно, чтобы выбраться, и вскоре просто замирает так, пытаясь скорее отдышаться, чем вырваться. Тем более что чужой вес сверху кажется таким опьяняющим, что Эд не может до конца понять, от чего у него на самом деле кружится голова — от нехватки кислорода или от какого-то седативного действия Каса на его организм, когда он давит своим весом на его живот и бёдра. Это не больно. И ещё не-больнее становится, когда он понимает, что Кас тоже не двигается. Просто… находится сверху. И, кажется, сам едва дышит, при этом не в силах оторвать своего немигающего взгляда от лица Эда. Это одновременно невероятно быстрые и оглушающе долгие секунды, когда они вот так смотрят друг на друга, как заворожённые. Пронизанные то ли силой момента, то ли совпадением обстоятельств, то ли прорывающейся сквозь все заслоны мощью того, что так долго подавляли и закапывали глубоко внутри себя. Поэтому Эд совсем не удивлён, когда в одну секунду его губы накрывают чужие, нервно обкусанные, но мягкие и именно те, которыми он бредил последние года два, даже если не мог себе признаться. Он движется навстречу осторожно, неопытно, как в тумане, и всё это ощущается сном ровно до того момента, когда Кас отстраняется. На невыносимо долгое мгновение Эд просто не хочет в это верить, буквально гонится за ощущением его губ на своих, инстинктивно приподнимаясь следом, и открывает глаза только в последний момент, почти сталкиваясь с ним носами. Глаза Каса — непроглядно чёрные и широкие. От шока или чего-то ещё, Эд не успевает даже подумать, потому что его мозг совершенно отказывается включаться. Кас снова смотрит на него сверху вниз, но на этот раз он моргает, неуверенно, и в ту же секунду отпускает руки Эда, до того прижатые к полу. Делает это так, будто после этого Эд обязан был вскочить и уйти. Из этой комнаты, из этой квартиры, из всей жизни Каса. Эд никогда этого не сделает. Он не двигается с места, хотя внутри колотится что-то на грани паники, но Эд не может позволить себе сейчас думать об этом глупом страхе. Сейчас весь его мир — это Кас. Кас, который самыми кончиками пальцев легко касается его лица, его рука немного прохладная от скользящих по полу сквозняков, оглаживает почти невесомо его щёку. Время вокруг едва-едва идёт, задержавшись на этом моменте, от которого замирает дыхание. Оба парня одинаково хотят остаться в нём навсегда, когда тут только они вдвоём, только признались в том, что душили в себе так долго. И это оказалось взаимно, во что всё ещё сложно поверить. Выдохнув, Кас нервно облизывает губы, и Эд хочет тут же повторить этот путь своим языком. Он удерживает себя. — Ты уверен? — шепчет Кас, давая выбор — чёрт, конечно же давая выбор, потому что они оба должны быть полностью уверены в том, что делают, Эд понимает это. — Боже, просто заткнись, — рычит он и резким, почти невозможным рывком меняет их положения местами, пользуясь эффектом неожиданности. Теперь уже удивлённый Кас оказывается спиной на полу, а Эд сверху, прижимаясь вплотную и атакуя его губы, потому что оторваться сейчас кажется равным смерти. Он хочет утопить Каса в том, что чувствует, чувствовал всё это время, пока мучался от болезненного осознания собственной неправильности, медленно приходящего понимания, что даже не может вспомнить точный момент, когда влюбился в своего лучшего друга, этого до невозможности романтичного фаната песен группы Нервы. Господи. И тот влюблён в него в ответ. В этот день они долго говорят и ещё дольше целуются, как одержимые. … Никто не может их винить, что после этого они ещё больше времени проводят отдельно от остальных Певенцев. Пытаться объяснить им всё — слишком рискованно, и они решают, что пока оставят всё как есть. Зачем что-то менять, если сейчас всё хорошо. Возможно, только Люс о чём-то догадывается. Но Эд знает, что кто-кто, а его младшая сестрёнка никогда не станет его выдавать, потому что… ну, это же Люс. Она ангел и точно не предатель. Поэтому становится всё больше и больше вечеров в заброшенной квартире, пропитанной пылью и памятью давно умерших хозяев, и эти стены становятся единственными свидетелями их первой любви. Меняется очень малое. Они по-прежнему могут свободно называть друг друга лучшими друзьями, и это не становится ложью. У них нет секретов, нет чего-то, что было бы больно и неприятно скрывать — Эд отстранённо понимает, что эта открытость может сыграть с ними злую шутку, но он не хочет думать об этом, когда настолько по-тихому прекрасно счастлив. Даже рядом Кас опять играет эти свои слащавые песенки и негромко гладит гитарные струны огрубелыми от музыки пальцами. Эд просто продолжает лежать головой у него на коленях, ютясь рядом с корпусом гордого инструмента, что выглядит так, будто гитару Кас любит больше, чем его. Это абсурдно смешно, и из-за этого Эд становится немного более глупо раздражительным. Кас затягивает самое начало простенькой мелодии, долго наигрывает, пока качество не начинает ему нравиться, и только тогда своим глубоким, задумчивым и совсем не похожим на оригинал голосом он поёт, больше проговаривая текст: — Я не хочу курить после любви, я хочу наслаждаться тобой… — Ты и так не куришь, дебил, — не удерживается от комментария Эд, с его губ срывается привычное пренебрежительное фырканье. И… Кас снова делает эту штуку, которую так может делать только он один, — на оскорбление из уст Эда он безмолвно опускает голову и улыбается, тепло и позабавленно, будто Эд на самом деле сказал что-то очень милое или смешное. Никто больше так не реагирует на его слова. Брат и сёстры обычно просто закатывают глаза или осуждающе вздыхают, но… Никто, кроме Каса, не способен читать его так глубоко. — Я восприму это как комплимент своему образу жизни, хорошо? — с прежней одуряюще мягкой счастливой улыбкой риторически спрашивает Кас. Его по-домашнему тёплый взгляд тёмных глаз настолько густой, что почти ощутимый. Эд уверен, что может почувствовать эти прикосновения на своём лице, согревающие, как чистый солнечный свет в летний день, хотя на улице сейчас почти по-зимнему холодно. Это не имеет значения. Сила переполняющих сердце эмоций настолько велика, что Эд боится, что то может взорваться прямо у него в груди. Или наоборот, может остановиться. От перегрузки, от того, что оно не предназначено для чего-то настолько монументального и всепоглощающего. В его груди определённо недостаточно места для этих удушающих его чувств. — Каспиан, — зовёт он, произнося эту полную версию, кажется, максимум третий или четвёртый раз в своей жизни. — М? Кас издаёт вопросительный звук, пока заканчивает проверять гитарные колки и отставляет инструмент в сторону, вместо этого выворачиваясь из-под Эда и ложась рядом с ним, просто потому что… им можно? — У тебя до безумия красивое имя, — наконец выдыхает Эд то, что хотел сказать примерно полжизни. Такое глупое, романтичное, бессмысленное, на что у него не открылся бы рот, если бы не эта разрывающая его грудную клетку влюблённость, накатившая сейчас особенно сильно, как стремительный приступ. Он физически может почувствовать, как на лице Каса рядом расплывается эта его сентиментальная улыбка, и поворачивается тоже, когда слышит шорох с его стороны. Теперь их лица в считанных сантиметрах друг от друга, взгляды жадно скользят по чертам и линиям, чтобы отпечатать их в своём сознании навсегда. Что-то такое мелькает в глазах Каса, когда он улыбается чуть острее. — У тебя тоже, Эдуард… — медленно, растягивая гласные, выговаривает он, и Эд уже знает, что он скажет дальше, поэтому заранее угрожающе щурится. — Если ты сейчас закончишь эту фразу так, как я думаю, то клянусь… — …Каллен, — с азартной ухмылкой договаривает Кас, сверкая искрами в глазах. — Тебе конец, овечка! Эд не будет оправдываться за то, что знает цитаты из «Сумерек». Вместо этого он лучше показательно укусит Каса в шею, дурея от того, что теперь ему это можно, а потом мягко лизнёт языком саднящую солёную кожу, потому что ему можно, можно, можно, о боже. Наверное, он никогда не сможет привыкнуть к этому ощущению дозволенности и опьяняющего чувства, что кому-то это нравится так же, как ему. Не просто кому-то — Касу. Единственному человеку вне круга семьи, который когда-либо вызывал у него такое полное доверие. Даже лучше — это неповторимое желание вцепиться и никогда не отпускать, пробраться под кожу, остаться жить внутри его совершенного и такого яркого сознания. Эд просто знает, что оно истинно прекрасно, сознание настоящего мечтателя, который сейчас откидывает голову, подставляет шею, тает под его пальцами и губами, вручая себя в чужие руки столь беззаветно и доверчиво. Если любовь Каса ощущается так, то Эд готов терпеть его помешанность на всех этих слащавых вещах хоть всю жизнь. … (Он даже не догадывается, насколько это правдивые и пророческие для них слова. Он не будет догадываться об этом ещё очень долго.) … Они… ссорятся? Расстаются? Вот так? По крайней мере, они на улице, и они кричат. Друг на друга. Очень злобно. Потому что об их чуть более близких, чем дружеские, отношениях узнали Петя и Сюзанна, а значит, Люс тоже. И это чёртов ад. Настолько страшный, панический, что Эд злится, горит от этой злобы, а всё светлое в нём стремительно и с шипением окисляется до незамутнённой слепой агрессии. Они оба виноваты, потому что надо думать, прежде чем целоваться где-то вне закрытых дверей и глухих стен, — но здесь и сейчас в нём живо лишь желание обвинить весь мир и смыть с себя этот панический, пронизывающий его до костей ужас. И, чёрт возьми, забыть шок, отвращение и разочарование в глазах ближайшей родни. Это было невыносимо больно. Поэтому сейчас он выливает свою боль на всё вокруг, до чего может дотянуться. И, разумеется, ближе всего к нему Кас. Он всегда где-то совсем близко, но впервые от этого становится так тошно. Эд совершенно не воспринимает то, о чём они спорят, кричат, орут друг друга — он не слышит ничего за оглушающим шумом тока крови в ушах. Та кипит в его венах, горячая и жгучая, выталкивающая все эти обидные слова из его рта, как отравленные стрелы, которые со свистом поражают свою цель. Он спотыкается об одну фразу, которую говорит в запале: — …и вот к чему всё пришло! Чтоб ты знал, я никогда этого не хотел! Кас, до того не менее разгорячённо огрызавшийся на него, вдруг замирает. Совсем. Абсолютно. Эду кажется, что он даже перестаёт дышать — будто одна из этих стрел правда попала в его лёгкое навылет. В его глазах — боль. Предательство. Полное поражение, на фоне которого — Эд может поклясться — на секунду мелькает слабое шальное неверие. Что-то похожее на: «Ну это же не может быть серьёзным, это просто невозможно, это не…» Эду противно, что он настолько хорошо знает все малейшие выражения лица Каса до последнего оттенка. Потом и эта искра надежды в нём гаснет. Остаётся абсолютная пустая тьма. — Раз не хотел, ты должен был сказать сразу, — говорит он бесцветным, ровным голосом и… И он уходит. Эду тошно до невыносимости. Он не знает, как сможет жить без Каса рядом. Потому что это всё только что звучало как полный конец. Всему. … В одиночестве жить трудно. Но Эд постепенно учит себя привыкать. Единственной его компанией становится молчаливая Люс, которая просто не умеет бросать людей (в отличие от самого Эда, да?), и это — просто лишнее чёртово доказательство, что семья Певенец недостойна столь чистой души этой девочки. Эд любит свою младшую сестру, любит и брата со старшей сестрой, но даже эта любовь не в силах растопить резкую неприязнь последних. Да, Эд попадает в тотальную немилость. Он почти осязает холодный страх, жалость и непонимание в глазах старшей родни, которые не рассказали ничего об этом инциденте родителям, но и не забыли, не простили. Они молчат, не говорят об этом не то что с родителями, но даже между собой, даже с Эдом, но их глухое осуждение, разлитое в воздухе, настолько сильное, что его можно потрогать рукой при желании. В свою очередь, Эд отказывается оправдываться или притворяться, что они что-то не так поняли. Он никогда не сможет правдоподобно соврать, что между ним и Касом ничего не было. Нет, Эд умеет врать, весьма неплохо, на самом деле. Но только не о Касе. Потому что его сердце болит от одной лишь мысли об этом. Предать его ещё сильнее, окончательно оборвать эту связь между ними грязной ложью. Эд просто не сможет, у него не откроется на это рот. Кас — это нечто святое и неприкосновенное для споров и грязи внутри его семьи. Они вдвоём почти не видятся даже в школе, потому что Петя и Сюз почти не отходят от Эда, установив над ним подобие старшего надзора, который не позволяет ему делать глупости, словно совсем маленькому. Хотя вот у Пети экзамены на носу. Ему бы этим заняться, а не бестолковым, непутёвым младшим братом, который совершил одну огромную ошибку в своей жизни. По их мнению, это ошибка. Этот надзор бесит, но Эд будет проклят, если покажет это. Он должен быть смирным и послушным, если хочет ослабить их бдительность. Потому что… Потому что в любой момент, когда ему удаётся избавиться от «хвоста», рядом почти магическим образом оказывается Кас, общества которого ему отчаянно не хватает. Нервный, напряжённый, но улыбающийся этой призрачной полуулыбкой Кас, что почему-то простил Эда за все его жестокие слова. Как делал это всегда, даже если этот случай казался особенным по своей масштабности. Но всё равно они раньше в любой ситуации находили способ поговорить, всё обсудить и помириться. Не было ссоры, с которой они не могли бы справиться, преодолеть, восстановить. Ничто не может быть концом света, пока их по-прежнему так сильно тянет друг к другу, а гнев и обида прогорают и утихают настолько стремительно. Эду сейчас всё ещё немного больно от мысли, что он ранил своими словами самого близкого себе человека, но каждое быстрое, мимолётное касание, которое ему дарит Кас, — потому что нечто большее было бы слишком рискованно, — немного облегчает этот давящий груз вины в его груди. Он надеется, что Каса его прикосновения исцеляют не меньше. Перемена шумная, а угол, где они ненадёжно спрятались от бдительного конвоя, нависающего над Эдом, вообще ни от чего не защищает, но Кас всё равно находит время, чтобы среди прочего почти что прошептать ему на ухо: — Я не хочу искать сотни других, следы которых не видел в тебе. Ты заменила мне целый мир… — О, ну конечно ты решил её допеть, я должен был догадаться, — вместе с закатыванием глаз ворчит Эд, даже не дав ему закончить, едва сдерживая улыбку. Однако это правда — он слышит фантомную музыку и гитарные наигрыши в уникальной тональности знакомого инструмента. Это уже привычка, он уже просто точно знает, как это должно звучать. Кас словно читает его мысли, потому что озаряется изнутри, как лампочка, работающая на топливе из чистой веры и надежды. Если не прикосновения Эда, то его слова точно должны помогать Касу — потому что в его глазах больше нет той кошмарно больной пустоты, на их месте там искорки живости и смелости. Разве что с небольшой примесью отчаяния, но тут дело уже совсем не в глупых необдуманных словах Эда. — Несколько месяцев, всего несколько месяцев, Эд, — сбивчиво говорит он как свою маленькую литанию к небесам, молитву, переплетённую с обещанием и клятвой. — Всего несколько месяцев, и мы уже будем так далеко, осталось совсем немного дождаться. Экзамены. Они сдадут экзамены, каждый свои, и после этого… Уедут. Раз и навсегда. В Санкт-Петербург. Разумеется, потому что Кас неисправимый романтик, а значит, у него обязательно есть мечта жить в северной столице, это же такое клише. А Эд просто пойдёт за ним хоть на край мира. Да даже и за него, если это будет означать, что там он сможет поцеловать Каса без страха услышать громкий и полный осуждения окрик старшего брата, который так невовремя оказался не в том месте. Что угодно и где угодно лучше, чем в этом постоянном страхе и отторжении. Если это называется «бороться за любовь» — то что ж, Эд готов ко всему. Подождать несколько месяцев, сдать экзамены, купить новую симку для телефона, оставить родне подробную пояснительную записку и уехать в город мечты самого ценного для себя человека, этим раз и навсегда лишившись всего этого блестящего будущего с высшим образованием и лёгкой жизнью под надёжным крылом семьи. Плевать. Эд откроет себе новые двери. Он со всем справится, потому что Кас будет рядом с ним на всём этом пути. Звонит звонок на урок, и они расстаются. На время, лишь на время, потому что и пара дней, и пара месяцев ничего не значат, если после этого они смогут достигнуть того, что хотят. Эд огрызается на Петю, когда тот наконец находит его взволнованным взглядом возле класса, где у Эда сейчас занятие. А что, сам виноват, что настолько невнимательно следил за младшим братом, что тот успел повидаться и даже поговорить с тем, кого как раз Петя рядом с ним и не хотел видеть. Пусть не расслабляется на протяжении всего того недолгого времени, пока Эд ещё тут. А потом… Совсем неважно, что будет тут потом. … Эд колышется на невероятно приятной грани между сном и реальностью. Только в этом затуманенном состоянии разума он так и не может понять, отчего это — от убаюкивающе ровного стука тяжёлых колёс поезда по рельсам или от ощущения, что все его надежды воплощаются в жизнь — прямо из снов выходят в окружающий мир. Возможно, от обеих причин сразу. В их купе кроме занятых ими двух нижних мест занята ещё только всего одна из верхних полок, и женщина в возрасте там как раз недавно заснула — если сильно прислушаться, можно услышать её негромкое сопение. Вместо этого Эд предпочитает прислушиваться к тому, как Кас выстукивает костяшками музыкальный ритм на столике между их кроватями, пока сам Эд сидит рядом и прижимается близко, кладёт голову на его плечо. Только благодаря этому он вместе с этим слышит и то, как Кас тихо-тихо, как в трансе, напевает, едва размыкая губы, неразборчиво и больше про себя: — Я собираюсь в путь, может быть, навсегда, дай мне в дорогу пару сигарет. Я просто хочу рискнуть, ждут меня города, я найду Бога и попрошу за всех… Эд заранее написал большое объяснение-просьбу своей семье. Там было всё: и полная правда об их с Касом отношениях, и их дальнейший план на жизнь, одну общую на двоих, и несколько слов для каждого родного Эду человека. Разумеется, там была и просьба не искать его, не заявлять в полицию. Он верил, что смог достаточно обосновать это там, а также всё же верил, что семья правда любила его и позволит жить так, как он сам выбрал, будучи совершенно трезвым и осознанным в своих решениях, да к тому же ещё он и не был одинок. (Для Люс у него была отдельная записка, и она ждала её в укромном месте у её кровати, где никто другой бы не нашёл. Эд доверял ей больше всех.) Лишь одного в этом прощальном письме не было. Там не было извинений. Потому что никто и никогда не заставит Эда почувствовать вину за то, как и к кому он испытывает любовь. Это предмет гордости и источник уверенности, а не повод просить прощения за то, что полюбил он «не того». Ни за что Эд не станет стыдиться Каса и того прекрасного, что чувствует к нему всем сердцем. — И я покину дом, но найду себя в старых дорогах на пути к мечте, и если причина в том, что моя жизнь — косяк, это немногое поменяет в ней… Конечно, этот радикальный переезд был не таким уж простым решением. Эд правда терял многое. Речь не только про его семью, но и про перспективы. Он хотел стать врачом столько, сколько себя помнил, а теперь это становилось более сложным и тернистым путём. Университет отодвигался в какие-то нереалистичные дали, меняясь на колледж, но он почти не сомневался, что сможет поступить в достаточно приличное место, чтобы обучаться на профессию, которую хотел. Первое время они будут жить на ту приличную сумму, что оставили родители Каспиана ему в наследство, которое он недавно получил как совершеннолетний, а дальше, Эд был уверен, они справятся с тем, чтобы найти подработку или полноценную работу. Конечно, это будет сложно и временами едва выносимо, но они будут друг у друга, чтобы поддержать. Навсегда теперь. — Но я не умею врать, я не умею жить, и я прощаю что нельзя прощать. И я не метил в рай, я не хочу там быть… — прерывает поток его мысли всё такой же тихий голос Каса, и Эд не может не улыбнуться. — Мне бы допеть, мне бы доиграть, — легко подхватывает он мотив и вплетает свой голос к Касу. Ритм, который тот выстукивал до этого, запинается. Эду очень весело, и никогда прежде ему не было так ошеломляюще легко, как здесь и сейчас, в этом поезде в полудне пути от города белых ночей. Он чувствует себя полноценным. Возможно, впервые в жизни. — Я собираюсь в путь, может быть, навсегда, дай мне в дорогу пару сигарет, — они намурлыкивают мотив уже вместе, единым дуэтом, будто так было всегда. Музыка в их головах утихает вместе с затихшим тактом постукивания, и Эд чувствует на себе изумлённый взгляд Каса, даже если не видит его, по-прежнему крепко прижимаясь к его тёплому боку. — Ты знаешь текст, — в процессе осознания ровно констатирует факт Кас. — Но ты же ненавидишь Нервы. — Я не могу не знать любимую группу моего парня, — расслабленно усмехается Эд, старательно обыденно произнося последние слова и довольно щуря глаза, — и их песни тоже. Возможно не все, но я, хм-м, приложил некоторые усилия. — Эй, Эдс, — зовёт Кас. У него какая-то другая интонация. Более низкая, словно бы севшая. Эду кажется, что она немного подрагивает. И он убеждается в этом, когда, слегка отстранившись, всё же смотрит в лицо своего по-прежнему лучшего друга и видит там растроганность почти до слёз, сильную гордость и нечто похожее на настоящее благоговение. — Эд, ты — лучший парень на свете. Они ни разу до этого не называли друг друга так, по крайней мере точно не вслух, но… Да. Эду нравится, как это звучит. Очень нравится. Ну вот, теперь и он тоже готов прямо тут расплакаться, хотя сентиментальный из них двоих именно Кас. Заразил своей чувствительностью, вестимо. — Что ж, у тебя невысокие стандарты, — беззлобно шутит Эд вместо слёз, слегка скалясь, потому нет ничего более приятного, чем улыбка Каса от его шуток. И Кас не разочаровывает. Знакомая тёплая улыбка расползается по его лицу будто бы даже без его воли, будто она сильнее любого его самоконтроля. Вот только сейчас в ней ещё больше этого весело-разочарованного бессилия, когда Кас медленно качает головой, смотря в пол, и бормочет так тихо, что во всём мире могут услышать только они двое: — Боже… Каждый раз я думаю, что не могу влюбиться в тебя ещё больше, и каждый раз я ошибаюсь. Я ведь и правда не умею жить — без тебя. Он сглатывает и заглядывает Эду в глаза, ищет там что-то, и Эд очень надеется, что находит, потому что — господи, кого он обманывает, он обожает то, насколько его парень искренне-слащавый, прямо как его музыкальные кумиры. Ладно, всего один раз, пока этот праздничный день побега к новой, полноценно собственной жизни ещё не закончился. Один раз можно. — Я тоже без тебя уже не умею, — скороговоркой признаётся Эд и целует быстрее, чем Кас успевает осознать его слова. Остаётся только молиться, что в самый неподходящий момент проводница не решила предложить всем купе по чашечке чая. Это было бы… неловко. Но на самом деле Эду плевать. И он, чёрт возьми, гордится этим. … Их квартирка совсем маленькая, притаившаяся на четвёртом этаже пятиэтажки, скромная и хранящая в себе только то, что жизненно необходимо. Имеющиеся деньги они стараются растянуть на как можно большее время, а Кас уже разбирается с подработкой для себя, где хватит только аттестата о среднем общем. Параллельно он уже подал документы в несколько вузов на заочное обучение филологического направления — и Эд знает, что, как бы Кас себя ни накручивал, его баллов может хватить даже на бюджет. Поступить в медицинский колледж на порядок легче, и на свой счёт Эд в принципе переживает мало. В учёбе они всегда были хороши примерно одинаково, даже если любимые предметы и не всегда сочетались. Такая жизнь ни разу не простая: тянет подсознательная тоска по старому дому, дни быстро скатываются в рутину, которая приходит с самостоятельной жизнью, состоящей из учёбы/работы, готовки еды и уборки. Под конец каждого вечера усталость просто сшибает с ног на пару с головной болью. Эд сначала запрещает сам себе разочаровываться — а потом понимает, что на самом деле не разочарован. Потому что наравне со всей этой серостью — есть ещё и многое другое. По выходным прогулки с Касом по городу на Неве, и даже самые узкие проулки или широкие шоссе с низко нависающим над крышами свинцовым небом… Эд может признать, что в этом есть своя доля очарования. Сурового такого, северного и немного депрессивного очарования, но всё же. А Кас так и вообще расцветает в этом царстве серости и холодной речной воды, с энтузиазмом туриста таская своего парня по «все статуи кошек Питера, Эд, мы обязаны увидеть каждую из них!». Боже, он правда так чертовски сильно его любит, раз позволяет делать с собой такое. Но коты правда были классные. Эду больше всего понравились Елисей и Василиса. Он даже смог закинуть рублёвую монетку удачи на карниз, где сидел Елисей. А потом ещё одну для Каса, потому что он расстроился, что сам такой меткостью не обладал. Эд был полностью уверен, что лично ему оба раза просто повезло, не более. Это… Чёрт, да, да, да, ладно, Эд просто до отупения сильно влюблён и не видит мира за пределом творческого хаоса, деятельной энергии и лирической меланхолии любви всей своей жизни, это правда. Потому что наравне с кипучим желанием гулять по улочкам Северной Венеции до собственной смерти они иногда наоборот остаются дома — это уже дом для них, и с каждым днём там появлялось всё больше и больше личных знаков того, что это место принадлежит им и только им. Иногда они хотят тишины и покоя под защитой своей крепости, а для этого устраиваются и целый выходной могут смотреть какой-нибудь приятный сериал с дополнением в виде чая и печений. Эд до сих помнил своё отчётливое удивление, когда под звучание спокойной фоновой музыки из ноута — «Отстань, Эд, я слушаю не только Нервы!» — Кас в какой-то момент встал, сделал пару шагов, развернулся и протянул руку Эду. Так ненавязчиво, но приглашающе. Так, как в исторических романах кавалеры приглашают на танец своих прекрасных дам. — Что ты от меня хочешь? — недоверчиво прищурился Эд. — Ну же, просто доверься мне! — хмыкнул вместо нормального ответа Кас, но беззлобное веселье в его взгляде не могло врать. — Вальс я сам едва ли знаю, поэтому просто… пойдёшь вместе со мной неловко позориться перед нашей мебелью в качестве судей? Такому было просто невозможно отказать. Под звучание медленной музыки, чем-то всё же отдалённо напоминающий какой-то вальс, они в уютном молчании топтались почти что в объятиях друг друга, не расцепляясь ни на секунду, пока не закончилась вся длинная композиция. Эд даже не назвал бы это неловким. Скорее просто… до невозможности нежным, когда сердца было на грани разрыва от нахлынувшей спокойной, счастливой и всепоглощающей любви. Той самой её абсолютной версии, которая появляется между теми, кто сходится характерами раз и навсегда, заключает брак, состаривается вместе и умирает пусть в разные дни, потому что судьба — та ещё сволочь, но с идеальной светлой памятью друг о друге до своих последних минут в этом мире. Эд хотел такой жизни для себя и Каса. Пусть им было всего лишь почти по двадцать, в самых глубинных мечтах Эда всегда было что-то такое… вечное. В любом случае, именно это воспоминание было совершенно особенным. Но чаще всего именно в такие спокойные дни, разумеется, Кас достаёт свою гитару, которую он привёз с собой как наиболее важное из своего имущества. Нет, Эд не ревнует. На самом деле, это вызывает теперь лишь добрую, немного печальную ностальгию, которая под мягкие гортанные рифы гитары уносит в не такое уж и далёкое прошлое. — Тысячи дорог за спиной и ни одной домой. Залечил раны тишиной… — О нет, она же такая депрессивная, ужас, — с первых слов узнаёт песню Эд, однако придирается лишь для вида, и Кас это явно знает, судя по тому, как он слегка улыбается и продолжает играть дальше, не останавливаясь ни на первом куплете, ни после припева. Со второго куплета Эд уже подключается за компанию. — Тысячи мостов за спиной сгорело со мной… В конце концов, это так похоже на них, что не подпевать невозможно. Даже Эду. У Эда же есть чувства. Да и можно сказать, что его покусал его парень, так что этот романтизм отчасти передался — не полностью, но чего только не сделаешь ради любви. — Чистого сердца стук под рваный темп и грязный звук — он никогда тебе не будет врать… У Каса неидеальное исполнение и недостаточно хорошо натренированный голос всего лишь любителя, а не вокалиста — но Эд уверен, что всегда может услышать стук его сердца за всем этим, как только он берёт в руки гитару. По сути, из искренности, надежд, мечт и веры и сотканы все его музыкальные перформансы. Музыка не как профессия или работа, а как способ успокоиться и обрести покой, найдя гармонию в звуке и в душе. Для этого не нужно идеальное исполнение. Такой взгляд на вещи Эд чертовски любил. Как любил и Каса, много лет, даже тогда, когда считал любовь выдумкой. Как давно это было. И где они сейчас… Такой долгий путь. Что ж. Эд предпочитает считать, что испытание совместным проживанием и рабочей рутиной они выдержали. Звучит как отличное и более чем успешное начало новой жизни, самостоятельной, с чистого листа. … Эд всегда знал, что если он кому и мог доверять, то это Люс. Люда с рождения была самой «зрячей» из Певенцев, из тех людей, которые могут видеть чужие души, и в другом веке её назвали бы ведьмой. Хотя скорее — доброй волшебницей. Поэтому именно ей единственной из всех Эд оставил записку с номером своего нового телефона с просьбой позвонить ему, когда в семье всё успокоится, потому что… ну… Это у Каспиана были опекуны, которые в нём человека не видели, и ему из всей родни было печально оставлять только двоюродного брата Рилиана, с которым у них была разница чуть больше, чем между Петей и Люс. (Да, как говорил Кас, всем в его роду давали странные имена, и его, и Рилиана это касалось напрямую.) Эд же здраво понимал, что вряд ли сможет так же решительно раз и навсегда порвать со всей своей семьёй. Тем более что он знал, что они не были к нему злы, а просто… боялись. Они могли поменять своё мнение. Все Певенцы со временем могли бы стать такими принимающими, как Люс. Возможно, это заняло бы очень долгий срок, но оно определённо того стоило. И поэтому в один вечер, почти два года спустя после своего переезда в Санкт-Петербург, Эд совершенно не ожидал, что его партию в шахматы с Касом прервёт телефонный звонок. С очень знакомого номера, окончание которого он всё ещё помнил наизусть. Так и получилось… вот это. Импровизированная поездка в гости. В смысле, Петя, Сюзанна и Люс едут посмотреть, как устроился и всё это время жил их брат с его парнем, с которым он сбежал два года назад. Казалось бы, что вообще в такой ситуации могло пойти так? Ничего. Ни одного повода, почему бы это не стало огромной катастрофой от самого начала и до самого конца. Последнее, что Эд помнит о своих старших брате и сестре, — страх и неприятие в их глазах, когда они узнали, что он в отношениях с парнем, а не с девушкой. Они не хотели видеть его таким, считали, что из-за только одного этого он «неправильный» и должен стать «нормальным». Такое воспоминание довольно сложно перебить чем-то позитивным. Но, возможно, первый шаг будет иметь большое значение в этом. Всё же их семья всегда крепко держалась друг за друга, и если не кто-то со стороны, то хотя бы время должно было их примирить. Вряд ли Певенцы хотя бы когда-нибудь смогут делать вид, что они друг другу чужие. Но, конечно, Эда трясёт перед их приездом, он почти не спит в ночь перед этим. Переполненный нервозностью и тревогой, он сидит в их общей с Касом постели, опираясь спиной на изголовье, и бесконечно прокручивает в голове худшие сценарии того, чем может закончиться для него завтрашний вечер. Так и так получается: совершенно ничего хорошего. Как и всегда, Кас безошибочно чувствует его настроение, словно тончайше настроенный на чужие эмоции камертон. Если кто-то и может справиться с плохим настроением Эда, то это именно Кас. Будто большой ленивый кот — который, кстати, не имеет проблем со сном, в отличие от Эда, — он шевелится под одеялом и в итоге половиной тела заползает на колени своего парня, уложив голову ему на бедро. Тактильный контакт успокаивает, приятное тепло расходится от каждой точки их соприкосновения, и вскоре Эд уже сам начинает рассеянно путаться пальцами в густых отросших волосах Каса, пока тот счастливо вздыхает и подаётся ещё немного ближе. Какое-то время они молчат в этой темноте, разрезаемой только огнями фонарей с улицы никогда не спящего города, слушая лишь далёкие звуки ночного шоссе, но потом Кас всё же говорит: — Эд, выдыхай. Всё будет в порядке. Люс не позвонила бы тебе, если бы что-то было не так. Значит, они готовы и хотят попробовать понять тебя. Его голос низкий, густой и медленный ото сна, и он говорит не открывая глаз, словно бы наполовину всё ещё спит. Будто желание успокоить своего парня — то, для чего Касу не нужно даже полностью пробуждаться, будто это его самый естественный инстинкт. У Эда щемит сердце от того, насколько человек, мирно дремлющий на его коленях, на самом деле ему доверяет всего себя и даже больше. Насколько сам Эд доверяет ему в ответ, раз делится всеми своими даже самыми пугающими страхами, и годы не в силах этому помешать. А вот чему время может помешать, так это… — Я не видел никого из них два года, Кас, целых два года, — высказывает одну из причин своего беспокойства Эд. — Думаешь, после такого перерыва возможно что-то восстановить? Я сильно изменился за это время, они тоже наверняка изменились. Завтра тут встретятся незнакомые люди, и что они смогут друг другу вообще сказать? Нельзя сказать, что от одного только проговаривания проблемы вслух ему стало легче, но что-то в этом правда есть. В любом случае, под покровом ночной темноты делиться своими страхами проще, они кажутся не такими постыдными и словно сливаются с окружающей тьмой, теряются и растворяются в ней. Вот бы на самом деле растворилась эта необходимость общаться завтра с людьми, которые когда-то вели себя так, будто готовы отказаться от собственного брата. — Ты любишь их. А они любят тебя, — убеждённо повторяет Кас то, что говорил весь день, всю неделю, каждый раз, когда они поднимали тему семьи Певенцев. — Это аксиома, а всё остальное — наносное, не имеющее такого большого значения. Ничто и никогда не изменит суть, хорошо? Если они сами решили приехать сюда, то они хотят попытаться тебя понять. Твоя семья никогда тебя не бросит, Эд. Только тут Эд замечает, что Кас уже не находится в этом полусне, а вполне ясно и осознанно смотрит на него снизу вверх. Так серьёзно, сосредоточенно и… немного печально. Потому что они говорят о семье. Нормальной большой и любящей семье, которой у него никогда не было. — Кас… — выдыхает Эд, теряясь в поиске нужных слов, но тот лишь мотает головой. — Всё в порядке. Мне хватает тебя и того, что, возможно, завтра я снова смогу увидеть своих хороших друзей. Мне не нужно ничего больше, я уже давно перерос свою обиду на дядю, это неважно. Сейчас у меня есть всё, что я когда-либо хотел. С этими словами он тянется вперёд, чтобы неудобно, но крепко обнять Эда за талию, прижавшись к нему так крепко, словно только это способно удержать его в реальности. Дать ему смысл. Отчасти Эд понимает это чувство. И поэтому он шумно выдыхает и той рукой, что раньше была в волосах Каса, касается его щеки, заставляя посмотреть на себя. — Эй, — окликает он тихо, просто обращает на себя внимание, чтобы Кас точно услышал то, что он хочет сейчас сказать. — Мне тоже нечего желать, кроме тебя. Так было всё это время и будет дальше. Не думай, что я хочу увидеть брата и сестёр, потому что тебя было… — Эд сглатывает, следующее слово отдаёт горечью на его языке, — что тебя было недостаточно или что-то в этом роде. Это не так. Кас вздрагивает крупно, что Эд чувствует эхо этого даже в своих костях, и прячет взгляд, опустив лицо. Эд знает, что попал именно туда, куда хотел, — в самую больную и уязвимую точку. Вот только хотел он не навредить, а исцелить, помочь, избавить от страха так, как Кас делал это для него. Мягкими словами и честными действиями, своей искренностью и глубочайшей привязанностью. — Я знаю, — бормочет Кас куда-то в одеяло, слова едва можно различить. — Стараюсь, по крайней мере. У Эда привычно уже сжимается сердце. Он принимает, обожает и хочет защищать этого человека любым: сильным или слабым, переполненным сожалением и болью или свободой и лёгкостью — он просто… — Каспиан, — зовёт Эд в темноте, которая скрадывает все страхи. — Я люблю тебя. Это глупо, но… Это первый раз, когда кто-то из них говорит это вслух? То, что очевидным, хотя и непроизнесённым коконом укрывало их всё это время, кажется, с самого момента их знакомства, когда для обоих всё уже было решено зародившимся взаимным интересом. Кажется, Кас тоже понимает то, насколько это важный момент. Всё, что Эд может разглядеть в полумраке, — это отблеск его глаз, широко раскрытых и смотрящих прямо на него сейчас так, будто Эд как минимум повесил на небо луну. Однако он даже успевает начать немного нервничать, потому что Кас смотрит, но не говорит. А потом он всё же открывает рот. — Я тоже тебя люблю, очень сильно. Примерно лет с тринадцати, — выпаливает Кас торопливо, но под конец Эд может даже услышать улыбку на его губах. Господи, он так любит, любит, любит своего парня, что от этого его сердце может разорваться, не привыкшее к настолько большим и интенсивным чувствам. — Боже… — совсем бессильно смеётся Эд, обмениваясь своей улыбкой с Касом, который крепче сжимает свои руки вокруг него. — Думаю, тут победа останется за тобой. Мне и правда понадобилось немного больше времени. Воспоминания о прошлом стираются, как сбрызнутые отбеливателем, когда вместо любых слов Кас снова шевелится, поднимается на локтях, подтягивается ближе и наконец соединяет их губы, как уже давно того хотелось. Для Эда до сих пор каждый их поцелуй как откровение. Кусочек его личной идеальной мечты и в то же время то, что крепче всего способно привязать его к реальности, ощутить каждую клеточку собственного тела живой частью общего целого, дрожащей от затопляющего его чувства. Это прекрасно. Это причина, по которой Эд не отпускает Каса от себя, а движется навстречу, удобнее склоняет голову и с этого идеального угла делает всё, чтобы заставить его почувствовать себя так же хорошо. Возможно, Эд с годами становится немного одержим тем, как гладко скользят их языки вместе, как от этого все голоса в его голове замолкают, а каждая мышца резонирует и поёт, как струны тонко отлаженной гитары под пальцами Каса. Это ощущение вызывает привыкание, и Эд готов остаться в каждом таком моменте навсегда, просто окружённый со всех сторон самым любимым человеком в своей жизни, впаявшийся в него так крепко, что идея отстраниться даже на миллиметр кажется самоубийством. Когда они всё же расцепляются — через минуту, час, день? скорее всего, целую вечность — то задыхаются друг другу в губы и пытаются согнать пелену тумана с глаз. Кровь приятно и горячо кипит под кожей, напевает в такт учащённому пульсу. Кас, снова походя на большого кота, мягко сталкивает их лбы и трётся носом о щёку Эда, чтобы хрипло прошептать ему на ухо: — Тебе стало легче? У Эда дрожь проходится по коже от тона его голоса, и он сглатывает, медленно выдыхает — и тогда чувствует, как напряжение, паника и тревога и правда покидают его тело, заменяясь низко гудящим удовлетворением и блаженным покоем, которых ему так не хватало. — Немного, да, — кивает он. — Спасибо. Кас немного посмеивается, всё такой же прекрасный, даже в темноте и с растрёпанными руками Эда волосами, и он наконец укладывается рядом, всё так же прижимаясь к его бедру и боку как можно ближе. — Всегда, — бормочет он вместо «пожалуйста». — А теперь давай спать, умоляю, а то уже скоро рассвет, а нас ждёт большой и сложный день. Спокойного утра. Эд усмехается и просто не может держать при себе руки — немного ерошит и так пребывающие в крайнем беспорядке его волосы. — Хороших остатков снов, — желает он в темноту, и темнота в ответ жмётся к нему теплом Каса, его сонным мычанием в знак то ли согласия, то ли благодарности, и воспоминанием — одним из тех, что Эд унесёт с собой когда-нибудь в могилу. Когда дыхание Каса замедляется до того, как всегда дышат спящие, шумно и размеренно, Эд улыбается, глядя на занимающуюся за окном пыльную предрассветную зарю. Он ждёт и убеждается, что Кас, контуры тела которого он теперь способен рассмотреть рядом с собой, точно спит. Потому что Эд не уверен, что выживет, если Кас услышит то, что он сейчас скажет. Когда над горизонтом появляется первый кусочек солнца, Эд тихо, почти себе под нос проговаривает, будто пытаясь спрятать слова от себя самого: — Я не хочу без тебя спать, я не хочу умереть в кровати, я не хочу без твоих объятий, невыносимо тебя желать… Пропев — проговорив — пробормотав эти строчки, он чувствует в груди чистые искры азарта и разжигающегося веселья от такой глупой мелочи. Всю усталость от бессонной ночи как рукой снимает, и внутри расцветает это чувство пламенной победы, какое бывает в детстве после выигранных незрелых споров и редких случаев, когда получается в чём-то с блеском обставить более старших ребят, даже если это достижение только для тебя. Такое яркое и такое бессмысленное чувство полного душевного подъёма, которое не испытать, после того как становишься «скучным взрослым». Но здесь и сейчас… Эд немного процитировал песню Нервов прямо над Касом, пока тот спал, и он никогда не узнает, что его парень перенял у него настолько много романтичной чуши, верно? Верно. И, боже, как же Эд обожает его за то, что именно Кас единственный мог подарить ему столько неповторимых по своей силе эмоций. Что бы ни случилось завтра, они будут друг у друга всегда — и это единственное, что имеет значение во всём чёртовом мире. … На самом деле, встреча с роднёй проходит не так плохо, как Эд предполагал. На удивление, после примера Люс, которая первым делом обняла брата, как только вошла в квартиру, потом то же самое делают и Петя с Сюзанной, пусть даже это выглядит и ощущается более неловко. Касу достаётся более разнообразная реакция, и если от восторженной младшей девочки ему перепадают такие же тёплые и крепкие объятия, как Эду, то вот мнение старших оказывается немного иным. Сюз просто чуть ли не шепчет своё неуверенное «привет», глядя куда-то в пол, что на неё совсем непохоже, а Петя становится самым последним и… Эд с замеревшим дыханием ждёт вердикта старшего брата — так напряжённо, будто ему снова семь лет и он может только смотреть широко раскрытыми глазами на такого взрослого Петра и ждать его одобрения. Такая долгая разлука точно разучила его подавлять это инстинктивное уважение к брату. Хотя он даже никогда не осознавал его. Петя в итоге просто нейтрально протягивает старому другу ладонь для рукопожатия, что со стороны кажется немного… официозным? холодным? Эд надеется, что это лишь из-за того, что они долго не виделись. Может, шанс на исправление всё ещё есть, как говорил Кас, потому что Эд ничего в жизни сейчас не хочет больше, чем исполнение его слов о крепости любви и связей внутри семьи Певенцев. Когда спустя полчаса разговоров по большей части с неунывающей Люс, забирающей на себя всё внимание, старшие брат и сестра тоже начинают улыбаться, Эд и правда чувствует, что всё это обретает шанс на правдивость. Это обретает смысл, и надежда расправляет свои крылья в его душе сильнее, чем когда-либо. Без спешки беседа продолжается, и теперь Сюзанна активнее перехватывает слова Люс, иногда заканчивая её фразы, пока Петя пытается рассказать свою версию тех же событий. Всё застолье становится куда больше похоже на семейное, и Эд торопливо обменивается с Касом одинаково воодушевлёнными взглядами. А потом атмосферу этого постепенно уходящего напряжения вдруг разрывает самый неожиданный, но знакомый звук. Звонок в их дверь. Такой же, как тот, после которого Эд впустил брата и сестёр почти час назад. На этот раз они с Касом одинаково ничего не понимают. В голове мелькает сотня разных теорий, предположений, догадок, но все они не имеют смысла, потому что никого сегодня больше не ожидается. В этом нет никаких сомнений. Происходит что-то странное. Не оглядываясь на притихшую родню, Эд в полном молчании поднимается со своего места за столом и идёт в прихожую, с мимолётным удовольствием отмечая краем глаза, как Кас следует за ним с опозданием всего лишь в один шаг. Благодаря этому, этой поддержке, тонкий звоночек тревоги в сознании удаётся подавить. Однако они всё ещё абсолютно не знают, кто это может быть. Почти подкрадясь к входной двери, Эд заглядывает в глазок, прищурив другой глаз, и… Он не уверен, что может поверить тому, что увидел. Но он даже не оборачивается на замершего за его спиной Каса, когда тут же, без долгих размышлений отпирает замок. И снова воцаряется давящее на уши молчание, как только дверь распахивается перед незваным гостем. Пауза тянется слишком долго. Ещё немного — и это рискует стать чем-то ужасным. Кас становится тем, кто первый прерывает тишину. — Рилиан? — глухо выдыхает он полным неверия голосом, и лишь после этого Эд находит в себе силы посмотреть на него. Он смутно помнит двоюродного брата Каса, но они никогда не общались, Кас всегда крайне остро воздвигал стену между всеми Певенцами и своей собственной семьёй, точнее теми, кто едва мог таковой называться. Эд не хотел давить на него, не хотел причинять боль, вызывая эти воспоминания, поэтому вместо всего предпочитал тоже обходить эту тему стороной и просто безусловно дарить свою любовь так, чтобы Кас знал, что может поговорить с ним о чём угодно, но никогда не чувствовал себя обязанным так делать. Это было бы неправильно. Теперь Эд не уверен, что это было самым верным решением в его жизни. Если честно, в данный момент ему почти полностью плевать на неожиданно заявившегося на их порог Рилиана, которого даже не должно быть в этом чёртовом городе, — не плевать Эду только на то, насколько болезненно уязвимым выглядит Кас прямо сейчас, лицом к лицу столкнувшись с кусочком своего прошлого. Которое было далеко не такое счастливое, как у Эда, самая важная часть прошлого которого сейчас сидит за столом в соседней комнате. — Может, я всё же зайду? Рилиан нахохлившийся, как маленький воробей, он ведь на несколько лет младше даже Люс, и этот насупленно-оборонительный взгляд исподлобья заставляет его выглядеть ещё меньше. А вот растрёпанные тёмные волосы делают его преступно похожим на Каса, и их одновременные различия и сходства занимают слишком много места в голове Эда прямо сейчас. Это чертовски отвлекает. — Привет, конечно, проходи, — немного охрипшим голосом говорит он гостю, делая шаг назад и пропуская парня наконец в квартиру. Самым привычным и естественным на свете жестом Эд на ощупь цепляет всё ещё отчасти находящегося в ступоре Каса за запястье и тоже немного подталкивает его назад, чтобы в узком коридоре прихожей всем хватало места. Это нормально для них, они постоянно друг друга касаются, особенно в своей квартире, своей крепости, но… Впервые в этой крепости есть чужие люди. Заметив, как колючий взгляд Рилиана пробегается по их рукам, Эд впервые задумывается о том, как это должно выглядеть со стороны. Но ему не стыдно за это. Никогда не будет. — Привет, Эдуард, — с какой-то остро заточенной усмешкой наконец роняет Рилиан, по-прежнему разглядывая больше их с Касом, чем что-либо в квартире. И это немного жутко. В смысле, никто не зовёт его Эдуардом. Даже в семье. Только если это не шутка или угроза. Не похоже, что Рилиан шутит, и Эд просто очень сильно надеется, что это и не второй вариант. Боже, он ведь так хотел, чтобы этот день прошёл хорошо. Именно в тот момент, когда неловкость и удушливое молчание превышают все разумные пределы, со стороны комнаты слышится шум, и через пару секунд оттуда показываются остальные Певенцы в полном составе, разыскивающие запропастившихся хозяев. Увидев Рилиана, вылезшая вперёд Люс ахает и прикрывает рот руками, прежде чем отшатнуться назад и чуть не врезаться в Сюзанну. А Петя только скользит по картине собравшихся в прихожей людей спокойным взглядом и обычным своим тоном говорит, как ни в чём не бывало: — О, Ри, привет. — В смысле «привет»? — изумлённо переспрашивает Эд, мечась взглядом между ними. — Вы знали, что он тут будет? — Эй, я вообще-то здесь, — ворчит Рилиан, но его голос звучит слишком тихо и тонет в последующем ответе Петра. — Да, знал, — равнодушно кивает старший брат. — Это же я дал ему ваш адрес, как бы он ещё вас нашёл. Эд просто не находит слов. Это неслыханно. На какое-то время весь его мир сужается до Пети и их очередного столкновения, каких было так много в детстве, что и не счесть. За всем этим Эд даже не замечает, как отпускает руку Каса из своей и делает насколько шагов к брату, чтобы тот точно понял всю серьёзность ситуации. — Ты не мог решать такое единолично! — гневно шипит на него Эд. — Я был не один, меня поддержала Сюз, — по-прежнему равнодушно хмыкает Петя и кивает в сторону старшей из сестёр. Эд едва может перевести на неё взгляд, слишком занятый адреналином противостояния с братом. — Да, это показалось мне волне логичным и справедливым по отношению к Рилиану, — чуть более серьёзно кивает Сюз, но ведёт она себя так же наигранно равнодушно, как и Петя. Это бесит только больше. В тот самый момент, когда Эд уже делает глубокий вдох, чтобы на выдохе высказать им всё, что он думает о таких шутках и выдаче их с Касом домашнего адреса кому-то без спроса, — его просто резко обрывают. — И вы ничего не сказали мне?! — почти кричит Люс, о которой ненадолго все забыли, и… Это даже немного забавно. Пока вся картинка сходится у Эда в голове, ему становится смешно, пусть даже немного истерично. Чёрт. Это ведь так до невозможности нелепо. Конечно Петя и Сюзанна ничего не сказали ни одному из них, разумеется они этого не сделали. Потому что Эд при побеге оставил свой телефон только Люс. Никому из старших, только ей одной. Разумеется, как только они узнали о возможности увидеться, они рассказали Рилиану, которого тот же Петя наверняка знал намного лучше, чем Эд. Это всё было злобной, подлой, хотя при этом и очень, очень справедливой местью. От такого осознания Эд чувствует сплетающиеся в его груди одновременно веселье, обиду, уважение, азарт и такое огромное количество других эмоций, что они грозятся разорвать его тело и хлынуть наружу каким-нибудь слишком ярким срывом от того, насколько сильно он в последнее время перенапрягал свои нервы. Но этого не происходит, потому что в самый нужный момент Эд слышит у себя за спиной голос, который мгновенно возвращает его на землю. — Ну, проходи, что ли, — скомканно предлагает всё так же настороженному Рилиану Кас где-то позади, где Эд даже не может их увидеть. Но ему это и не нужно. Один только звук интонации Каса уже заставляет бурю внутри Эда блаженно притихнуть. Это именно то, что ему сейчас нужно, и он чувствует себя пробуждённым от какого-то странного транса, когда обращает внимание на стоящих перед ним брата и сестёр, особенно на брата, с которым… Они опять спорили? Боже, это было так глупо и по-детски. Эд улыбается спокойно и уравновешенно, и Петя спустя пару секунд отвечает тем же. Все столпившиеся в маленькой квартирке заметно расслабляются и выдыхают, расслабляя тревожно напряжённые лёгкие, меняя болезненно замершие позы. Как приятно знать, что им всё ещё не обязательно нужны слова, чтобы понять друг друга. Они возвращаются за стол все вместе, с Рилианом в том числе, и ему место тоже находится. Вот только Эд замечает — конечно же он замечает — непривычную тишину со стороны Каса. Его взгляд слишком стеклянный, слишком пустой, смотрит либо никуда, либо останавливается и застывает где-то в одной точке возле Рилиана. Тот, впрочем, сам не особо лучше, потому что почти ничего не говорит, только наблюдает за бодрым разговором Певенцев и иногда скользит нечитаемым взглядом по всем присутствующим, выглядя при этом слишком серьёзным. Кажется, что он просто слишком необщительный и подозрительный, постоянно ждёт какого-то подвоха ото всех вокруг. Когда Кас встаёт и говорит, что ему нужно проверить, всё ли в порядке на кухне, — что, кстати, очень низкокачественная отмазка, по более чем профессиональному мнению Эда, — сам Эд ждёт совсем недолго, чтобы последовать за ним. Никто и слова против не говорит, и он благодарен им за это чувство такта. На кухне находится Кас, опирающийся о стол и нервно запустивший руку в свои волосы. Эд знает его жесты и знает значение этого. Растерянность. Неуверенность. Ещё немного — и всё это может обратиться в страх. Он подходит, намеренно не стараясь скрыть шум шагов, давая Касу знать о своём приближении, чтобы не пугать ещё больше. Тот никак не реагирует и словно бы не замечает, слишком глубоко погружаясь в себя. Что-то меняется, только когда Эд становится перед ним и осторожно приближается ещё — протягивает руку почти с вопросом, вежливым предложением, давая выбор. Лишь тогда Кас отмирает, какое-то время смотрит на протянутую ладонь, сосредоточенно моргая, и в итоге слабо кивает. — Ты в норме? — Думаю, теперь да. И Рилиан хороший парень, просто… Надо дать ему время. — Мне он нравится. На меня похож. — Да нет… — Старого меня. До того, как я начал жить с тобой и… успокоился. Это очень, очень щадящее слово для того, чтобы охарактеризовать его изменение. Но в то же время самое подходящее, чтобы описать чувства. Именно это Эд начал ощущать в себе, когда спустя какое-то время после переезда наконец по-настоящему поверил в то, позволил себе поверить в это. Он чувствовал покой. Впервые в своей жизни. Покой — это Кас, и их общий дом, и каждая минута, что они проводят вместе. Которую никто не собирается отнимать. Только позволив себе воспринимать всё это без торопливого чувства суеты, спешки куда-то, побега от кого-то, Эд по-настоящему понял, что может остаться так жить навсегда — и ему это понравится. Тогда он стал меняться и наконец окончательно вышел из своей нестабильной и вспыльчивой подростковой фазы. Не нужно быть злобным, ершистым и колким, если рядом есть Кас, который всегда постарается выслушать и понять, потому что Кас всегда это делает. И Эд может доверять ему что угодно. Всю свою жизнь. Он так надеется, что Кас чувствует то же самое. Судя по тому, как тот расслабляется в его руках, как замедляется и углубляется его дыхание, как стабилизируется нервное сердцебиение, которое Эд чувствует в его груди, когда прижимается так близко и плотно, — то да. Да, это ощущение покоя и дома полностью взаимно. А значит, ради этого стоит жить. Улыбаясь, Эд немного отстраняется и тянет Каса следом за собой снова в сторону комнаты. Несильно, ненавязчиво, чтобы он мог остановиться, если захочет. Он не останавливается и послушно следует. Только у самой двери, за которой смутно слышны смешанные голоса всех их гостей, Кас немного тормозит, и Эд мгновенно оглядывается на него, готовый ожидать столько, сколько понадобится, или дать пространство, если оно нужно. Но Кас только выдыхает и говорит: — Он не привык, что его могут искренне любить. Рука Эда ненадолго задерживается на дверной ручке, пальцы в задумчивости поглаживают светлую латунь, прежде чем он всё же делает это — открывает дверь и вместе с этим улыбается Касу. — Если он задержится в этой семье, у него есть шанс это исправить, — негромко говорит он напоследок, а потом почти без перехода повышает голос и обращается уже к Рилиану: — Эй, тебе вообще нравится, когда тебя зовут Ри? Создаётся впечатление, что мальчик не ждал этого вопроса, но всё же в глубине души отчаянно надеялся, что кто-нибудь его задаст. Под удивлёнными взглядами старших Певенцев он закатывает глаза и кривится, немного скаля клыки, но парадоксально при этом почти улыбаясь Эду, как маленький волчонок. — Не очень, — фыркает парень. — Но это всё равно намного лучше, чем Рилиан. Где-то в стороне Петя, который даже не подумал о такой возможности, смущённо морщится, имея совесть хотя бы немного выглядеть виноватым. А Эда правда даже немного мутит от осознания, насколько Рилиан на самом деле похож на самого Эда в таком же возрасте. Кажется, та же мысль приходит на ум и Люс, которая торопливо переводит взгляд с одного на другого, при этом взгляд этот полон либо наивных вопросов, либо самых верных догадок. — Придумаем что-нибудь другое, если хочешь, — в качестве мирного жеста предлагает Рилиану Эд, когда садится за стол и приглядывает за Касом, которого втянула в какой-то разговор Сюз; так мило, так по-семейному. — Похоже, нам было бы неплохо познакомиться получше, что скажешь? Эд не любит делать первые шаги, не любит проявлять инициативу в каком бы то ни было общении, но здесь и сейчас… Здесь и сейчас за этим столом сидят ближайшие и единственные люди, которых он может назвать семьёй — или которых от всей души хотел бы таковыми назвать. И ради них Эд готов совершенно на что угодно. В последний раз переглянувшись с Касом, он чуть не захлёбывается в хлынувшей на него благодарности и привязанности. Одним только взглядом Кас говорит иногда больше, чем словами, и Эд обожает его за это. Обожает его за всё. Любит. Больше всего на свете. На другом конце стола Рилиан прислушивается ко всем вариантам забавных искажений его имени, которые бодро накидывает Люс почти без передышки; Петя скомканно извиняется перед ним, что не поинтересовался, приятно ли ему сокращение «Ри», прежде чем его использовать; а Сюз как-то смущающе шутит над преданным «собачьим» взглядом Каса, которым он смотрит в сторону Эда, отчего тот мило краснеет, но даже не пытается это отрицать. Всё это выглядит и звучит как большая единая семья. … Будни и выходные летят так быстро и незаметно, что даже испугаться этому Эд не успевает. Как-то незаметно проходят недели, месяцы, года. Время отмечается только прошедшими важными датами и редкими особенно выдающимися событиями. У Петра появились серьёзные отношения, и с этой девушкой он правда пытался построить нечто долгосрочное. Кажется, что-то даже получалось, но не то чтобы Эд знал избранницу брата слишком хорошо, они всё ещё жили в разных городах. Сюз среди прочего попробовала отношения с девушкой, ей не понравилось, а после этого она с головой ушла в благотворительность, чтобы применить куда-то на пользу проснувшееся в ней стремление заботиться о людях. Где-то между всем этим Рилиан против воли своего деспотичного отца собрался в долгое кругосветное путешествие, чтобы попробовать жить без указки родителей, абсолютно свободным. Пригласил с собой Люс, с которой он сильно сдружился в последнее время. Разумеется, она согласилась, не успел её младший товарищ даже закончить фразу с предложением. Кажется, сейчас они были где-то в Перу, а через неделю должны были оказаться в Бразилии, и оба постоянно слали фотографии всего интересного, что могли найти вокруг. Им было определённо весело вместе. Кас тем временем прошёл магистратуру, закончил аспирантуру и, пока собирал свою кандидатскую работу, преподавал в одном вузе, куда его приняли по рекомендациям от знакомых профессоров и доцентов в сфере литературоведения. Его увлечённость этим и способность размышлять вслух о каких-нибудь взаимосвязях и конфликтах направлений позднего классицизма и раннего романтизма буквально на протяжении часов всё ещё одинаково ставили Эда в тупик и восхищали. В любом случае, бывали дни, когда он просто чуть ли не сутками напролёт слушал научные мысли своего парня, и даже если понимал там не всё, это не мешало ему получать удовольствие от процесса. Ничто во всём мире не могло затмить совершенное зрелище того, как у Каса сияют глаза и бродит по лицу лёгкая сосредоточенная улыбка, появляющаяся во время его вдохновенных и, казалось, бесконечных рассуждений о теории литературы. Где-то между магистратурой и аспирантурой они переехали в новую квартиру в другом районе незабвенного Санкт-Петербурга. В первую очередь — ради исполнения ещё одной маленькой мечты Каса, а именно — жизни в мансарде. («В чём вообще смысл мансарды, если тут солнце дай бог три раза в месяц?» «Ещё скажи, что тебе это не нравится, Эд, ну не лги мне».) В процессе переезда Эд даже не находил в себе сил ворчать на вспомнившего их совместные молодые годы Каса, который вполголоса намурлыкивал подправленные под себя строчки: «А где-то за сотни дорог только пять веток метро, и манит своей простотой родной город», хотя Питер определённо никогда не был для них фактически родным городом. Пожалуй, это было неважно. Возможно, Эд и сам немного чувствовал эту пресловутую ностальгию, когда с высоты своего почти сорокалетнего — страшно подумать — возраста вспоминал шестнадцатилетнего себя и свои с Касом поступки того времени. Они оба изменились с тех пор, но по-прежнему держались друг за друга так же крепко, как раньше, а то и крепче. Так получалось, что их любовь стала тем объединяющим фактором, который непоколебимым монолитом стоял в центре их жизней с самого детства до их нынешнего возраста, и на этом ничего не заканчивалось. То, к чему всегда можно обратиться при необходимости, откуда можно черпать силы и спокойствие, куда можно сбежать, если всё вокруг становилось слишком. Так было в восемнадцать — так оставалось и в тридцать восемь, только стало теперь это чувство куда глубже, основательнее, монументальнее. В конце концов, что могло быть более потрясающим, чем Кас, получивший вместе с должностью преподавателя в университете причину не только мысленно вернуться в свои студенческие годы, но и совершенно законно определённо назло Эду напевать по вечерам «завтра снова эта первая пара опять» или «завтра вставать в восемь». Он точно издевался, припоминая их старую шутку о глупых подростковых группах, но делал это с таким очаровательным ребячеством, что это не могло не растапливать сердце Эда так часто, что то даже не думало черстветь, как это было с некоторыми людьми в их возрасте. Как он мог — когда несмотря на все слова про «восемь часов», как пелось у Нервов, Кас вместо этого ставил всегда будильники сильно заранее, на семь или даже шесть утра, чтобы точно успеть подготовиться абсолютно ко всему. Эд очень сильно врал бы, если бы сказал, что этот маленький факт ничего с ним не делает. Но как Кас невероятно обрадовался, получив эту должность, так он отдавался ей всеми фибрами души, и это включало в себя в том числе и стремление везде опережать время и все возможные графики, чтобы сделать всё идеально. Где-то в глубине души Эда всегда немного вело от такой гиперответственности и совершенной пунктуальности, поэтому и тут он мог просто утянуть своего Каса в сторону кровати или неожиданно напасть с поцелуями взахлёб под их любимыми мансардными окнами, только потому что может, потому что никто не осудит и потому что это пламя, согревающее и яркое, в них не утихло за все эти годы и всё так же позволяет чувствовать себя невыносимо живыми в эти моменты. Такая жизнь была потрясающей. Даже в ней редко случалось что-то выдающееся — их счастье просто очень любило тишину и могло находить наслаждение даже в веренице самых обычных дней. Эду плевать было, кто мог назвать их за это скучными, — ничто больше не имело значения, пока им с Касом это нравилось. В конце концов, с какого-то этапа те лекции, которые читал Кас своим студентам, стали из очных дистанционными, и так их квартира стала ещё немного оживлённее, дважды в неделю вспыхивая голосами молодых людей, которых Кас в отличие от многих свои коллег любил вызвать на дискуссию не только на семинарах, но и на лекциях. Ради этого он по-прежнему просыпался по будням ни свет ни заря, целовал всё ещё спящего Эда в лоб в качестве утреннего ритуала и пожелания удачи на весь день, а потом шёл готовиться к своим лекциям, которые начинались раньше, чем Эду было пора выходить на смену в больнице, где он работал. Но пока они оба ещё не успели привыкнуть полностью к новому формату и тому, что со всегда включённой камерой преподавателя их квартира принадлежала им в меньшей степени, чем обычно, — конечно, успел произойти один маленький инцидент. И разумеется, всё дело в случайностях. В отличие от Каса, который не только готов вскочить в любое время ночи, если только сделать это частью его ответственности, которую он не может предать, но и вообще склонен к бытию жаворонка, Эд такими качествами не блещет. Ночное существо, нередко страдающее бессонницей, подходит ему гораздо лучше. Поэтому, разумеется, проснуться перед утренней сменой — задача для него нелёгкая. С добавлением Каса, читающего литературные лекции теперь прямо из дома, это стало немного легче. Эд порой может проснуться от его утреннего поцелуя, а потом просто лежать ещё минимум час и слушать тщательно составленную и живую справку о спекуляции над вопросом реальности Шекспира, которая доносится из коридора через открытую дверь густым и любимым до дрожи голосом. Под него и можно постепенно окончательно прийти в себя и начать новый день. Как-то однажды он просто слишком погружается в себя и действует слишком уж на автомате. Настолько, что вместо того, чтобы обойти Каса с его ноутбуком, он более естественным и привычным для них действием, до сих пор полусонный, проходит из спальни мимо, касаясь его плеча и походя легко прижимаясь губами к темноволосой макушке своего любимого человека. Краем глаза он замечает светлую улыбку на лице Каса, и в тот момент это кажется самым правильным на свете. Только на кухне, вместе с бодрящим запахом кофе, у Эда включается мозг и до него доходит, что именно он сделал полминуты назад. Готовка завтрака резко прерывается. Однако смелости его хватает только на то, чтобы опасливо обратиться в слух и постараться понять, что происходит после его действий у Каса с его учениками. А слышно всё происходящее из-за угла оказывается очень хорошо. Из динамиков щебечут приглушённые голоса, и один выделяется особенно звучно: — Простите, Каспиан Каспианович, но кто это был?! — с изумлением спрашивает высокий голос какой-то молодой девушки. Быстро Эд вспоминает, что сегодня пара была у второго курса, у группы, которую Кас считал почти что своими личными воспитанниками. Именно эти активные ребята часто брали у него дополнительные задания и готовили доклады с такой увлечённостью, которая вызывала лёгкую обеспокоенность их свободным временем. Но Кас любит их. И Эд слышит похожее на его собственное тревожное осознание в голосе, когда он говорит, на ходу подбирая обходительные формулировки: — Пусть это будет нашим маленьким секретом от деканата, недаром вы мои любимчики, так что… — Кас сглатывает, звучит немного неуверенно, слишком сдержанно со следующими словами: — Это был мой сожитель. — И-и-и-и? — хитро подзуживает всё та же девушка. Вместо ответа на такую провокацию Кас смеётся — Эд отмечает даже на слух его нервозность и волнение, от которых у него сжимается сердце, — и спустя небольшую паузу он всё ещё со следами смеха в голосе вздыхает так, будто набирается сил. — Ладно, ладно, хорошо! — наконец останавливает он фоновый гул голосов учеников и уже куда тише добавляет: — Это мой муж. Гражданский. Его слова — запрещённый приём. Эд с резким выдохом закрывает глаза и сильнее опирается спиной на стену, когда это слышит, потому что… Что ж. Тут вот в чём дело. Они давно вместе. Настолько, что Эд не уверен, что может вспомнить, каково это — не любить Каса. Ради всего святого, им под сорок лет каждому, и больше половины своих жизней они провели вместе! Статусы, которыми это можно назвать, совсем не должны их беспокоить. Не должны. Но Эд не может ничего поделать с тем теплом, которое разгорается в его животе каждый раз, когда Кас без малейшей капли сомнений и раздумий представляет их одной семьёй в совершенно буквальном смысле. Даже если юридически это невозможно — неважно. Отсутствие глупых бумажек с печатями и золотых колец не делает их менее близкими, реальными или надёжными. Кас — романтик. А Эд влюблён в этого конкретного романтика на протяжении почти что всей своей жизни, с тех самых пор, как осознал свою способность влюбляться вообще. Разумеется, ему тоже нравится называть его своим мужем, это даже не вопрос. — …можно что-то о нём узнать? Вы так мило смотритесь вместе! — спрашивает голос уже другой студентки где-то далеко, и Эд уверен, что пропустил часть каких-то её слов раньше, слишком глубоко уйдя в себя. Но это не мешает ему слышать, как вместе с шумным выдохом облегчения часть напряжения покидает тело Каса. Эду даже не нужно его видеть, чтобы представлять, как расправляются и опускаются его плечи и расслабляется поза. Скрипит кресло, когда он откидывается на его спинку, и Эд просто знает, что досконально правильно предсказал каждое малейшее изменение в эмоциях своего мужа. — Оу, ну раз вам интересно, а программу мы и так немного опережаем, на удивление… — так же на выдохе говорит Кас с лёгким недоверием. — Все хотят об этом послушать, да? — Да! — встречает его немного нестройный хор. За углом Эд усмехается, и эхо своего слегка удивлённого смешка слышит из уст Каса. Похоже, современная молодёжь куда лояльнее к любым людям, и в отличие от их сверстников даже не думает осуждать кого-то за любовь. В следующую секунду где-то в затылке Эда появляется тихое неспокойное чувство. Оно тёмное, не совсем честное, почти предательское, но… Какое-то низкое любопытство поднимает свою голову в его сознании. А правда, что Кас может сказать про их отношения спустя всё это время? Сейчас, когда он думает, что Эд не слышит его. Когда ему не нужно пытаться соответствовать хоть чьим-то ожиданиям. Чувствуя себя немного преступником, Эд продолжает слушать. — Что ж, хорошо… — начинает Кас задумчиво в ответ на интерес своих студентов. — Эд, Эдуард то есть; мы с ним знакомы с детства, учились в одной школе, но далеко отсюда, в другом городе. Мы дружили, очень долго и крепко, хотя у меня ушло действительно много времени, чтобы набраться храбрости ему признаться… — Я так и знала, что это вы сделали первый шаг! — Это комплимент? — с немного смущённым смехом уточняет Кас, и в его тоне звучит добродушная улыбка. — Буду считать, что да. В общем, потом, м, как раз когда я должен был стать студентом, то есть был даже моложе вас, мы переехали в Питер. Первое время было непросто, но со временем всё образовалось, если говорить коротко. Эд спасает людям жизни, он медик… Кас обожает хвастаться его достижениями даже больше, чем своими, и поэтому Эд решает пожалеть бедных, ни в чём не виновных студентов, которые определённо не готовы выслушивать оды в честь партнёра одного из их преподавателей. Они на это не подписывались. Поэтому в следующую секунду его руки уже опускаются на плечи Каса, который немного вздрагивает от неожиданности, но потом тут же откидывается назад, окончательно расслабляясь под ладонями Эда с расплывающейся по лицу доверчивой полуулыбкой. — Я хирург-травматолог, если быть точнее, — отчётливо поправляет его Эд, склоняясь немного ниже, чтобы попасть в ракурс камеры ноута, и смотрит прямо в её чёрный глазок. — Кстати, надеюсь никогда не познакомиться ни с кем из вас лично, безголовые оторвы. — Вот за такое чувство юмора я его и люблю, да, — хмыкает Кас, запрокидывая голову и пересекаясь с ним глубоко влюблённым взглядом. Боже, Эд хочет поцеловать его губы прямо сейчас. Но потенциально шокировать учеников — это так же плохо, как и дать им повод для глупо неуместных пересудов или обсуждений чужой личной жизни, что точно неуместно для времени лекции. Так что с приложением огромной силы воли Эд удерживается, переводя взгляд на экран, откуда на них смотрят больше десятка пар глаз студентов. Он наигранно цинично усмехается в их сторону. — Ещё какие-нибудь вопросы глубоко личного характера или я могу идти завтракать? Я не Кас, не могу функционировать на одних только разговорах об исторических романах Вальтера Скотта и Гюго. — О, так ты всё же внимательно слушаешь мои лекции? — мурлыкающим тоном интересуется Кас, щурясь в игривой ехидности. — Эм-м… На самом деле, это — очень опасный вопрос. Потому что Эд не может перед всей этой затаившей дыхание толпой студентов открыто признать, что — да, он целый час до этого или даже немного больше лежал в их общей кровати и ловил каждый отзвук любимого голоса из-за приоткрытой двери, не погружаясь в сон, но и не поднимаясь на ноги, просто расслабленно держась за реальность самыми кончиками пальцев, не более. Призрачный дух сандалового одеколона Каса, надёжно пропитавший всю их спальню, только помогал этому близкому к райскому делирию состоянию, из которого Эд совсем не хотел вырываться, зная, что до его личного будильника остаётся ещё достаточный срок. В конце концов, он заслужил это время на то, чтобы просто ничего не делать с утра в течение хотя бы одного часа, наслаждаясь всеми этими маленькими деталями, которые означали присутствие его мужа в их общем доме: приглушённый голос издалека, повествующий об особенностях исторических романов, примешивающийся лёгкий привкус сандала в воздухе вокруг, хранящее остатки его тепла одеяло, фантомный след его поцелуя на лбу Эда. Всё то, что успокаивало это маленькое и перманентно тревожное существо внутри самого Эда, которому нужны были все эти постоянные и неопровержимые доказательства того, что у них всё хорошо сейчас и будет в будущем. Что он может не беспокоиться хотя бы о самом главном в своей жизни. …И буквально ничего из этого не подойдёт для ушей пусть совершеннолетних, но всё же детей по ту сторону экрана. — Вы потрясающе друг другу подходите! — избавляет его от необходимости отвечать уже знакомый звонкий голос молодой девушки из динамиков и этим эффективно отвлекает на себя внимание Каса. — Спасибо, Анжелика, но лучше бы ты на наших семинарах с такой же уверенностью отвечала. — Ну Каспиан Каспианович!.. — немного ноет та, и опасная тема, кажется, на этом исчерпывает себя. Никто не мог бы винить Эда за то, что после этого он весьма торопливо сбегает обратно на кухню, на прощание легко сжав пальцы Каса. Как бы он ни хотел остаться сегодня дома, рабочий день никто не отменял, и в любом случае это стоило того, чтобы потом в полной мере отдохнуть в их ближайший отпуск, который с каждым днём всё ближе. Кас сказал, что у него есть какой-то план-сюрприз, и это означало лишь то, что будет что-то невероятно романтичное, но будь Эд проклят, если скажет, что ему это не нравится. За завтраком Эд по привычке готовит две порции вместо одной и вместе со своим кофе заваривает ещё чашку крепкого чёрного чая с бергамотом, которая исходит паром на краю стола, пока он сам быстро завтракает, поглядывая на часы. Времени остаётся не так много, и это подкидывает небольшую идею ему в голову. Видимо, сегодня он всё же достаточно хорошо познакомится со всеми этими студентами из любимой группы Каса. — Простите, что снова вмешиваюсь, — кривовато улыбается он в камеру ученикам, когда с негромким стуком ставит перед Касом на стол тарелку и чашку чая. — Но я как минимум профессионально не могу дать этому человеку умереть от гастрита. Поэтому, ребята, следите, чтобы он хотя бы что-то ел, пока вы отвечаете. Быстрее, чем Кас вскидывает на него по-детски обиженный взгляд, кто-то из студентов с готовностью отзывается: — Сделаем, Эдуард… эм-м… — запинается на отчестве другой голос, на этот раз принадлежащий парню. — Можно просто по имени, от меня же не зависят оценки в вашем дипломе, — подмигивает ему Эд. — Вообще, вы будете мне настоящими друзьями, если проследите за его едой, потому что я ухожу на смену, а Кас иногда настолько увлекается, что напрочь забывает о материальном. Причина этого разговора только закатывает глаза и не слишком старательно пытается скинуть с плеча руку Эда. Разумеется, ему это не удаётся, и Эд в отместку легко приглаживает волосы Каса ровно в том месте, куда рано с утра пришёлся его сонный поцелуй, и начавший всю эту историю. — Почётный пост приняли! — шутливо отдаёт честь парень, и к нему присоединяются ещё несколько его одногруппников. — Вверяю в ваши руки, — на прощание кивает им Эд и уже делает шаг к прихожей, чтобы собираться на работу. — Всем хорошего учебного дня, я пошёл. — Хорошего дня! — на этот раз более дружно и тепло отзываются студенты. Кас, видя такой единодушный сговор всех вокруг против себя, может только пытаться сдержать ласковую улыбку. Оборачиваясь к собирающемуся Эду, он повышает голос: — До вечера, Эд! Поменьше тебе оскольчатых переломов сегодня. — Ох, ты всегда знаешь, что может меня порадовать, милый, спасибо, — со всё же прорывающимся смехом отзывается тот уже из прихожей. Он буквально никогда не зовёт Каса «милым», но если тот так хочет устроить небольшое весёлое представление для своих ребят — Эд не видит ни одной причины, почему бы ему не подыграть. В конце концов, из таких мелочей и состоит радость и тепло их будничной жизни, так что это было определённо забавно. — У вас потрясающий муж, Каспиан Каспианович, — слышит он заметно более тихий голос той девушки, кажется, Анжелики. — Благодарю, и, по секрету скажу, я тоже так считаю, — хмыкает вместе со всеми Кас, вызывая несколько согласных смешков из динамиков. — И, это… Кушайте, пожалуйста, — а это уже тот парень, судя по всему староста группы. — Там у Лёши длинный доклад, вы как раз успеете. Жги, Лёх, но смотри… в общем, особо не торопись. Это предостережение тоже провоцирует улыбку у Эда. Кас смог выстроить со всеми своими студентами очаровательно близкие взаимоотношения почти дружеского уровня, что позволял на своих парах такое. — Aye, мой капитан! — появляется ещё один парень, дерзко пародируя, очевидно, поведение старосты. — Итак, роман «Собор Парижской Богоматери» Гюго примечателен тем, в первую очередь, что… Дальше Эд уже не слушает, потому что отпирает входную дверь и выходит на холодную лестничную клетку — но устойчивое к питерским морозам особое тепло остаётся вокруг его сердца, сегодня более яркое, чем обычно, отдающее мягким сандалом и, сквозь всё кофе, более тонким запахом бергамотового чая. После такого начале день точно будет просто прекрасным, вне всяких сомнений. Уже в который раз Эд с полным удовлетворением понимает, что — да. В своей жизни он находится именно там, где хочет находиться. Сколько бы лет ему ни было, что бы ни происходило вокруг — пока есть рядом Кас, за которого можно крепко держаться без опасения, что его отпустят, всё остальное обретает своё смысл. … Тук-тук, тук-тук. Тук-тук, тук-тук. Если что-то и не менялось в мире, так это железные дороги и их неповторимая атмосфера. Летать никто из них так и не полюбил, а поезда остались любым способом передвижения на большие расстояния. В одном из этих поездов Эд и ехал сейчас вместе с Касом, опираясь на его тёплое плечо, прикрыв уставшие после недавнего перетаскивания багажа глаза и вслушиваясь теперь в равномерный перестук колёс о рельсы и вой ветра, вплетающийся в общую картину как родной. Есть же что-то непередаваемое, родом то ли из мистики, то ли из сна во всём этом долгом пути с остановками, перронами, проводницами и соседями по купе. Или на старости лет Эд просто ударяется в какие-то слишком уж далёкие дали. А с другой стороны — ну а что ещё поделать, когда большая часть своего срока на этой земле уже за плечами, а собственная грань между жизнью и смертью больше не кажется такой иллюзорной, как раньше. Только воспринимать каждый новый день как один из последних. Вот только Эд прожил так всю свою жизнь. Не было бы дня, который он бы не ценил, даже если это приносило боль — боль лишь доказывает, что ты всё ещё жив. Поэтому и с приходом старости мало что изменилось в его быте. И вот сейчас он едет в этом тряском поезде, прикрыв глаза, и думает о том, что Рилиан в чём-то прав: есть в ощущении пути нечто особенное, к чему хочется снова и снова возвращаться, даже если рациональная часть сознания восстаёт против. Это не имеет значения. Тяга к путешествиями живёт не в разуме, а в сердце. Но несмотря на это — Эд понимает, что не жалеет о том, что в своей юности так и не поддался этому бесконечному зову дороги, в отличие от двоюродного брата его мужа. Сам Эд уверен, что был именно там, где нужно, там, где хотелось больше всего. Его выбор был правильным. Изначально. Ещё когда в глупые шестнадцать он согласился на безумную авантюрную мечту одного романтика с гитарой и последовал за ним в город на Неве, потому что просто не мог иначе. Затем Эд продолжал делать этот выбор каждый день после этого, оставаясь ему верным так, как только может глупо и безнадёжно влюблённое человеческое сердце, чувства в котором не перегорают со временем. Меняются, метаморфируют, перетекают — но не перегорают и никогда не исчезают. Меняется даже то, что прежде казалось нерушимым. Возможно, это было бы смешно, но старшая дочь Люс на самом деле прилипла к гитаре Каса с первого взгляда, как её увидела, ещё в самом раннем детстве. Вопрос о передаче важной семейной реликвии даже не стоял — детей Люс было невозможно не любить. И вот до сих пор она играет бас-гитаристкой в местячковой группе, собирает средних пошибов залы, но главное — ей нравится такая жизнь и она помнит доброту своих дядей, посвящая некоторые песни им. Эд не думает, что в мире вообще возможно мечтать о чём-то большем, чем это. А прямо сейчас они с Касом едут на очередную семейную встречу, которую Петя с Сюз обязательно устраивают раз в пару лет. «Семейная» она очень условно, потому что на самом деле туда приглашены все, кто хотя бы минимально связан с Певенцами. И толпа каждый раз собирается достаточно огромная, чтобы легко в ней затеряться. По большей части она такая благодаря яркой и постоянно активной жизни Сюзанны, потому что её меценатство с возрастом вышло в галактические масштабы и не планировало останавливаться до сих пор. Тем временем Эд не пропускал ни одного собрания, как и Кас. Четверо Певенцев были там всегда, Кас никогда не отходит далеко, и из них всех лишь Рилиан иногда не мог присутствовать на встречах, потому что оказывался в это время на противоположном конце света, присылая при этом искренние сообщения с извинениями, длиннее всего для Люс. Потом он всё равно в любом случае возвращался. Он всегда возвращался — и не к давно почившим отцу и матери (хотя к ним на кладбище он, в отличие от брата, обязательно заявлялся минимум раз в год), а к Певенцам, что стали для него семьёй так же, как и для Каспиана. Лучшим приютом и прекрасным домом, другого такого точно не найти. На фоне трудов Сюзанны политическая карьера Петра выглядела довольно скромно и ограниченно, но он был счастлив в браке со своей второй женой, и это было единственно важным на том этапе жизни, до которого они добрались. И вот совсем скоро Эд снова увидит их всех на общей встрече, когда через полдня или даже уже меньше поезд остановится наконец в их родном городе, а они с Касом сойдут на перрон и тут же наверняка попадут в объятья кого-то из детей Люс, что та непременно пошлёт их встретить. А они будут рады, потому что их любят в их ставшей такой большой семье, даже если большую часть времени они по-прежнему проводят в дождливом и свободном Санкт-Петербурге и находят в этом истинное удовольствие. Всё же все эти следы, которые они оставили в мире за свою долгую жизнь, оставляли о них наверняка хорошие воспоминания. Когда авторитет и достижения уже настолько перевешивают предрассудки, можно окончательно бросить всё глупое притворство — никого не волнует, с кем сожительствует талантливый хирург, вышедший на пенсию, если до этого он спас множество жизней. Точно то же самое о преподающем докторе литературоведения. Они сделали всё, чтобы никто и никогда даже за спиной не смел осуждать их жизнь и их любовь, прошедшую через всё это время. Это именно та жизнь, о которой не мечтаешь в детстве или юности, но которая неизбежно приходит, если прожил всё ровно так, как хотел. Эд определённо подходит под этот критерий. На близящемся закате лет ему не о чем жалеть, и он урвёт у своего срока на этой земле ещё всё, что только сможет. В первую очередь — потому что с Касом рядом он ни за что на свете и никогда не сможет почувствовать себя старым. Из этого полусонного пространства на грани реальности и дрёмы его постепенно выводит за собой ласковое тормошение за плечо, и вскоре Эд уже осматривается по сторонам, оглядывая залитое тусклым вечерним светом купе. Хотя последнее время, которое Эд помнил, было немного после полудня. Выходит, он проспал несколько часов. Плечо Каса, которое он до этого применял как личную подушку, подрагивает от смеха, и Эд совсем не хочет на него огрызаться. — Ты заснул, милый, — поясняет Кас и притягивает Эда осторожно обратно, ближе к себе. — Мы скоро приедем, но ты можешь ещё поспать, я разбужу ближе ко времени. Хочешь? Этот человек так прекрасно знает Эда. Задаёт именно те вопросы, которые нужны, которые делают с немолодым сердцем такие чудеса, что оно стучит ну в точности как молодое, так же живо, быстро и горячо. Эд просто утомлённо кивает в благодарность, когда понимает, что лучше и правда ещё пару часов хорошенько поспать вместо того, чтобы тратить это время на бесплодные попытки взбодриться. Носом, а потом и сухими губами он почти вслепую тычется в подбородок, линию челюсти, щёку, чтобы беззвучно прошептать то, чем сейчас переполнено его сознание. А впрочем… Зачем сдерживать себя? — Спасибо, — благодарит он сразу за всё на этом свете, прошлое, настоящее и будущее в одном лице, а потом тихо добавляет напоследок, только для них двоих: — Я люблю тебя. Кас испускает один из этих своих фирменных нежных смешков, каждый из который предназначался только Эду и никому более в мире. — И я тебя, — наконец не менее доверчиво отвечает ему Кас и целует мимолётно в край уха, что оказывается ближе. — Люблю тебя всю свою жизнь. Сколько бы раз эта фраза ни была повторена, тепло в душе разливается всё равно как в первый. Эд, возможно, немного зависим от этого. А возможно, ему просто надо хорошенько выспаться перед их прибытием и последующей неизбежной беготнёй и хаосе больших человеческих сборищ. Хорошо Эду спится только рядом с Касом, поэтому тому снова со смешком приходится крайне благородно пожертвовать на время своё плечо. Уже снова на границе сна и реальности в голове Эда всплывают полузабытые строчки — что-то из подсознания, из того далёкого времени, когда Кас ещё помнил наизусть тексты любимых музыкантов и не выпускал из рук гитару. Эд помнит это время, как помнит всё о своём муже. И поэтому позволяет этим строчкам вести его сознание, вплестись новым импровизированным инструментом в симфонию из стука колёс и шума ветра за окном их вагона:

…То, что есть, — это то, что нужно мне. Всё лучше, чем во сне. Всё лучше, чем во сне…