Хилобрахис обидис вреднис

При жизни Лестат, как и подобало истинному аристократу, плел интриги. После смерти же он стал плести… паутину. Он не мог узнать точно, сколько ему дано было просуществовать в таком искаженном виде — банально не мог надавить своими мягкими лапками на клавиатуру достаточно сильно, чтоб узнать, но он солгал бы, если бы сказал, что не мог найти в нынешнем своем положении вообще никаких положительных сторон. Он был гребаным пауком. Он умер, и после этого он стал пауком. Тарантулом Старого Света, насколько можно было судить по отражению в зеркале; коричневым и с бешеным, донельзя дерзким нравом. Это было настолько дико и зловеще, что ему даже немного нравилось. Его пытались убить, а он стал сраным, нахрен, пауком!!! Знакомьтесь, Луи де Пон дю Лак — мужчина, который не способен в этой жизни вообще ни на что. Только срать и гадить, гадить и срать, и именно за это жизнь и выдала ему самое страшное наказание. Наказание, состоявшее в том, чтобы попасться Лестату де Лионкуру на глаза. Лестат никогда не оставлял тех, кто попадался ему на глаза, в покое, будь он хоть сто раз изнасилован, тысячу — зарезан, а затем несколько миллиардов раз выброшен вместе с бедной Антуанеттой на свалку. «Как она там, без меня? — думал иногда Лестат, пока осваивал свое новое место жительства, бегая у Луи за спиной из угла в угол и строя коварные паучьи планы о коварной паучьей мести. — Выжила ли, хорошо ли все у нее? Если бы только я мог установить с ней связь!..» Но он не мог. Мог только с гремлином, приходившим периодически к провалившемуся в самые глубокие трясины депрессии Луи в гости, но на гремлина у Лестата были особые планы. Выходить с ним на контакт было бы мелочно и неинтересно, а еще это попахивало бы откровенным саботажем. Освоившись, Лестат стал ждать. К тому моменту он уже нашел в визитах гремлина определенную закономерность, и потому примерно представлял, в какой из дней ему нужно будет заранее отложить свои маленькие членистоногитые дела и бросить все силы не на уже запуганных им тараканов, а на предстоящий мстительный марш-бросок. Вскоре настал день икс. Гремлин пришел к Луи в гости и, уединившись с ним, доставил Лестату удовольствие немного послушать прекрасный голос Луи. С другой стороны, еще он загадил Лестату всю душу своим гадким тягучим тоном. Потом они ушли в спальню. Там они стали трахаться. Если все предыдущее Лестат еще мог стерпеть, то этому оправданий не было и быть не могло. Член Луи — и снова в Армане, сером, как нацистская архитектура и экраны давно набивших оскомину черно-белых телевизоров. Изредка пошикивая от стресса, Лестат ждал, как ассасин в засаде. Через какое-то время Луи накувыркался с гремлином и кончил ему на живот; после этого они, молчаливые и не слишком удовлетворенные, наконец расползлись по разным краям постели. Луи уснул первым. Гремлин около двух часов играл на планшете, а затем уснул тоже. Тогда Лестат спустился с потолка, немного побродил по смуглому личику Аруна и, вдоволь насладившись своим паучьим превосходством, безжалостно и целенаправленно вцепился гремлину в щеку. «Вцепился», впрочем, явно не самое подходящее слово — Лестат понимал, что перепуганный вампир одним шлепком может расплющить его в лепешку, и поэтому после укуса предусмотрительно отлетел на другой конец комнаты. Там Лестат быстро вскарабкался по стенке и, послушав с безопасного расстояния крики, залез обратно в вентиляцию. Там Лестат наловил себе много еды. В ночь с четверга на пятницу у него, вчерашней полудохлой жертвы малодушия Иуды, был натуральный пир. Жизнь была прекрасна. Безусловно, она могла бы быть еще лучше, если бы Лестат не умер страшной смертью и не вынужден был влачить теперь жалкое существование в теле насекомого, обреченного отбросить лапы за плинтусом годика через два-четыре, но он смотрел на вещи реалистично. Жизнь была как минимум очень даже ничего. «Я вам покажу тарантула Старого Света, — мстительно думал Лестат, домучивая очередную жертву. — Если ни у одного из вас прежде не было арахнофобии, я сделаю все, чтобы вы начали бояться даже косиножек». По мнению Лестата, в мире не было и не могло быть ничего безобиднее косиножек. Они напоминали ему комья подушенной земли, в которые в рамках игры повтыкал соломинки какой-то ребенок. Еще на косиножках частенько селились и откладывали личинки клещи. Лестату таких косиножек было искренне жаль. Очень много времени он затем провел, думая о косиножках и о Франции, о Клаудии и о Марди Гра, о любимом мужчине и о его безжалостном, бесстыжем предательстве; очень много счастливых ночей бегал и кусался, очень много вытрепал Луи и заглядывавшему иногда на огонек Арману нервов, очень хорошо освоился в роли сравнительно маленького, но норовистого и донельзя мстительного иссиня-черного паука. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. В очередной раз укусив Армана за щеку и между делом игриво пробежавшись по лицу Луи, Лестат спрыгнул с пошатнувшегося матраса на пол и быстро-быстро засеменил от него по направлению к плинтусам. Лишь у самой своей цели он позволил себе на миг обернуться, чтоб позлорадствовать — так он, гордившийся каждой атакой, делал всегда. Последним, что Лестат успел увидеть перед смертью, стал стремительно приближавшийся к нему шкаф.

***

Луи и Арман стояли и смотрели на пол, как на экспонат кунсткамеры. Мохнатое месиво, отбившись и отползав свое в предсмертных судорогах, признаков жизни более не подавало. — Господи, — устал сказал Луи. — Он уже выпил мне столько крови, что, наверное, и сам стал наполовину вампиром. Арман присел перед расплющенным тельцем паука на корточки и с отвращением потрогал его самым краем ногтя, будто проверяя, действительно ли злобное членистоногое наконец отдало Богу душу. Укус на щеке давно затянулся, но все еще иногда свербел, напоминая о ночном нападении и пережитом в момент этого самого нападения ужасе. — Сдох, — все-таки убедился Арман. — Ну, слава Богу. Соскреби и выкинь. Арман соскреб и выкинул. Отношения с Луи у него с тех самых пор пошли под откос окончательно — повылезали все старые обиды и прелести психофизиологической несовместимости, и Луи без обиняков высказал Арману, какой он мудак, раз по его, Армана, вине в Париже едва не погибли Мадлен и Клаудия. Своими действиями Лестат волей-неволей спровоцировал эффект домино. Сам Лестат этого, конечно, уже не увидел, но он был бы счастлив. Будь он хоть пауком, хоть человеком, для него просто не могло быть большего удовольствия, чем испортить кому-нибудь жизнь.

***

…Когда паучьи приключения остались далеко в прошлом, Луи в мельчайших подробностях рассказал Лестату обо всем том, чего сам Лестат уже не увидел — собственно, потому что Лестат попросил. Счастья были, как нетрудно догадаться, полные штаны.