Последний звонок

"Игры Кальмара" были выборочными среди школ и классов. Они приходили неожиданно, как болезнь, от которой нет лекарства. Система не заботилась о том, кем ты был — богатым или бедным, любимым ребенком или сиротой. Достиг шестнадцати? Значит, ты в списке. В классе стояла гробовая тишина. Воздух был пропитан страхом, как будто сам кислород стал ядовитым. Все еще звучало эхо того, что произошло несколько минут назад. Хана... Ее больше не было. Еще утром она смеялась с подругой, зевая после ночи, а теперь — только пустое место за партой и липкий ужас, который сковывал её грудь. Они знали. Они все знали. Им рассказывали, что рождаемость падает, что люди больше не хотят заводить детей. Теперь это не казалось странным. Никто не хочет растить ребенка, чтобы потом отправить его в игру, где жизнь стоит не больше, чем билет в лотерею. Игра уже началась. И никто не знал, кто будет следующим. Хван Ин Хо оставался спокойным. Для него все это было привычным. Обыденным. Он видел такое десятки раз, если не сотни. Первая показательная смерть всегда действовала одинаково – как сломанный механизм, повторяющий один и тот же цикл. Шок. Отчаяние. Паника. Он вдохнул полной грудью, наслаждаясь моментом. И вот оно – то, чего он ждал. Крик. Первый крик разорвал воздух, за ним – ещё один. Паника прокатилась волной, поглощая учеников. Кто-то бросился назад, сжимая голову руками, кто-то упал на колени, вцепившись в волосы. Несколько человек рванули к окнам, отчаянно дергая ручки – заперто. Один мальчик со слезами ударил кулаком по стеклу, но оно даже не дрогнуло. А самые отчаянные хватали острые предметы. Хван Ин Хо спокойно наблюдал, как один из парней, забыв о боли, в панике влез на подоконник. Его грудь вздымалась от резкого дыхания, руки дрожали, но глаза горели безумием. Он не думал о высоте, не думал о том, что внизу – бетонный двор. Он просто хотел сбежать. В другом углу класса закипала борьба. Несколько подростков собрались в группу – те, кто не хотел умирать без сопротивления. Они хватали подручные предметы: циркуль, ножки от стульев, тяжелые учебники. Один сорвал крышку с парты, сжимая её, как щит. Смешно. Но всё это было не более чем агонией. Хван Ин Хо едва заметно вздохнул. Он уже знал, чем всё закончится. Каждый раз одно и то же. Те, кто выбрал бегство, падут первыми. Те, кто выбрал борьбу, умрут следом. Паника перерастет в хаос, хаос перерастет в покорность. А потом – тишина. Он поправил манжеты пиджака, глянув на часы. Пора начинать по-настоящему. Через минуту в классе осталось не больше десяти учеников. Остальные были мертвы. Они сидели неподвижно, растерянные, сломленные. В их числе была Со Хана. Она судорожно сжимала кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. "Я не могу так просто сдаться." Эго не позволяло ей выглядеть слабой. Она должна быть сильной. Должна быть лучшей. "Но… я хочу домой." Эта мысль билась в голове, заполняя сознание липким страхом. Как бы она ни храбрилась, как бы ни пыталась убедить себя, что сможет справиться — страх сжимал горло, холодной змеей обвивая позвоночник. Хван Ин Хо бросил взгляд на учеников. Его не волновали их эмоции, не трогали их отчаяние и паника. Он видел все это сотни раз. Жизнь, смерть — лишь инструменты, части системы, которая работала без сбоя. — Приступим. Он спокойно прошелся вдоль рядов, даже не удосужившись переступить через трупы. Его шаги звучали гулко в мертвой тишине класса. — Сейчас вас, самых смышленых, — он окинул взглядом детей, задержавшись на каждом чуть дольше, чем требовалось, словно оценивая, стоят ли они вложенных усилий. — доставят в место проведения игр, где вы встретите остальных учеников вашего возраста. Он выдержал паузу, будто ожидая чего-то. Может быть, слез благодарности? Радостного облегчения? Глупая надежда, но иногда встречались те, кто еще цеплялся за мысль, что если они здесь, значит, у них есть шанс. — Удачи! — его голос был легким, почти насмешливым. Он улыбнулся. Но в этой улыбке не было ничего человеческого — ни тепла, ни сочувствия, ни даже малейшего проблеска интереса. Просто холодная мимика вежливого выражения лица, которое ему полагалось изобразить. Ему было все равно. Главное, чтобы система продолжала работать. Дальше для Ханы всё было, как в тумане. Работники в розовых костюмах с черными, безликими масками вошли в класс, не проронив ни слова. Они двигались слаженно, почти механически, как куклы, которым кто-то невидимый отдавал команды. Взмах руки — и кого-то поднимают с пола. Сильные пальцы впиваются в запястья, заламывают руки за спину. Страх. Сердце билось где-то в горле, руки свело от напряжения, но она не сопротивлялась. Смысла не было.

***

Затонированные машины выстроились у школьного двора ровными, одинаковыми силуэтами. Они были черными, как сама неизвестность, в которую их сейчас заберут. Хана сделала шаг вперед, но вдруг остановилась. На улице было так светло. Солнце отражалось в свежем снегу, заставляя его искриться, будто мир не знал о том, что здесь только что умерли дети. Легкий мороз щипал щеки, в воздухе пахло зимой, свободой. Свободой. Хана сделала глубокий вдох, вжимая холод в легкие. Как будто в последний раз. Её увезут далеко. Не домой. Не в завтра, которое она наивно планировала. Она обернулась. Школьное здание, родные улицы — все, что она знала всю жизнь, — оставалось позади. Здесь, на этой земле, был её дом. И концепция того, что если умирать, то хотя бы здесь, дома, показалась ей в этот момент странно успокаивающей. Страх на секунду отступил, давая место тихой, почти уютной мысли: "Было бы спокойно, оставь я свое тело тут." Кто-то резко задел Хану плечом, и она пошатнулась. — Придурашная, двигайся дальше, иначе тебя прибьют на месте! Голос был резким, раздраженным. Хана моргнула, пытаясь сфокусироваться. Ника. Её подруга была жива. Подруга, которая всегда была для неё обузой, предавала и подставляла, теперь внезапно оказалась её спасением. "Ника жива." Эта мысль странным образом давала надежду. Словно факт, что кто-то знакомый идет рядом, мог хоть как-то изменить происходящее. Медленно возвращались уверенность, упрямство, дерзость. Хана фыркнула, натянуто улыбнувшись: — Тебя ждала. Ника бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не сказала. Вскоре всех загнали в машины. Дети вжались в сиденья, стискивая ладони в кулаки, не осмеливаясь говорить. В салоне пахло стерильностью и металлом, а двери захлопнулись с глухим щелчком, словно запирая их судьбу. Спустя секунду из вентиляционных отверстий тонкой струей потек газ. Хана сразу почувствовала его — легкий, почти сладковатый запах, как будто воздух стал гуще. Сначала ничего не происходило. Затем накатила странная слабость. Тело словно налилось свинцом, конечности стали неподъёмными, пальцы потеряли чувствительность. Голова закружилась, мысли поплыли, спутались. Хана пыталась моргать чаще, пыталась сосредоточиться на чем-то, но веки тяжелели, опускаясь все ниже. В ушах зазвенело, звуки стали приглушенными, как будто мир отдалялся, уходил куда-то за границы сознания. Кто-то рядом дернулся, пытаясь удержаться, но руки больше не слушались. Чей-то голос пробился сквозь мутную пелену, но его смысл уже ускользал. Последнее, что почувствовала Хана, – это как её тело медленно оседает, растворяясь во тьме. Для Хван Ин Хо это было настолько привычным, что даже пугало его самого. В этой жестокой рутине не было ни волнения, ни беспокойства — только холодное понимание того, что должно произойти. Но в глубине его черствой души скрывалось что-то другое, неосознаваемое. Он боялся самого себя. Он не мог понять, почему испытывает какую-то странную неясную боль, наблюдая за тем, как двое детей, Со Хана и Дэ Бин, выживают. Они были особенными — это было очевидно. Но чем именно? Это он должен был узнать, наблюдая за ними, как за предметами на столе. Все было частью плана, и он знал, что ответы придут с временем. Но что-то в их глазах… в их решимости. Это вызывало в нем какой-то незримый, невыразимый трепет. Он был уверен: каждый из этих детей, каждый из его учеников, кто бы они ни были, ждал неизбежный конец. Когда машина тронулась, Хван Ин Хо устроился поудобнее на сиденье рядом с водителем. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как этот знакомый холод проникает в его легкие, забирая последнюю каплю тепла. Он был не просто наблюдателем. Он был частью этой игры. Он безмолвно следил за поездкой. Взгляд его был пустым, глаза не выдавали ни эмоций, ни мыслей. Снаружи мелькали знакомые сцены города, но для Хван Ин Хо они не имели значения. Всё, что было важным — это не то, что он видел, а то, что предстояло увидеть. Тяжелое молчание заполнило пространство. Он подумал: "В конце концов, я превращаю их в пешек... А когда они научатся играть по правилам, будет слишком поздно." Он закрыл глаза на секунду, почувствовав странную усмешку. Быть их Богом… быть их судьей. Это была его роль. И никто не мог этого изменить. "Я буду смотреть, как они умирают. И не захочу ничего менять". С этими мыслями он открыл глаза, взгляд стал еще более бесчувственным.  Игры начинались…