пора возвращаться домой.

– пожалуйста. пожалуйста, не надо. я не... прошу вас! злорадно ухмыляющаяся Лола. нависающий над Натаниэлем отец с топором в руках. сука, как же он ненавидел Балтимор прямо сейчас. каждая гребаная улочка этого серого города насквозь пропитана страхом и отчаянием, вонью пота и кисловатым дыханием смерти. прекрати. ты пошёл на все это лишь ради Лисов. они того стоят – стоят каждой раскалённой раны на стремительно немеющих предплечьях. стоят каждого отдающего слепящей болью ожога на лице и ладонях. даже сейчас, в считанных часах от мучительной гибели, ты ни о чем не должен жалеть. да и толку жалеть? выхода все равно нет – второй раз отец не позволит ему сбежать. наступающий рассвет Натаниэль уже никогда не увидит. прерывисто шепча что-то бессвязное в животном ужасе, Веснински – плеватьнавсëбольнееуженебудет – жмурится и клянётся себе никогда не открывать глаза. бешено колотящееся сердце, кажется, убило бы его быстрее Натана. футболка постепенно все больше липнет к телу и холодному полу. каждый напряжённый нерв Натаниэля ждёт прикосновения холодного лезвия, удара, пинка – да чего угодно, что заставило бы его окончательно принять неизбежное. какого чёрта неизвестность пугает так сильно? – эй, придурок. голос не отца и не Лолы. он приподнимает тяжёлые веки и с лёгким удивлением обнаруживает себя свернувшимся на кровати. её запах знаком ему – мягкий, отдающий новизной и совсем немного горечью сигарет. белые простыни измялись под его перебинтованными пальцами. – твою мать, Нил, если ты не заткнешься, я тебя прибью. хватит уже. точно. он – Нил Джостен. не Натаниэль. Натаниэля больше нет – он был застрелен и похоронен в том безымянном сером городе, в котором умер его отец. а человек, под чьим весом слегка прогибается матрас рядом – Эндрю Миньярд. он бы не позволил ему быть кем-то другим. Эндрю подарил ему дом. хотя бы ради него ты должен стараться быть самим собой, как бы тяжело это не было. Нил. словно смакуя это имя, перекатывая его на кончике языка, Джостен вновь закрывает глаза и хрипло выдыхает. отголоски липкой паники металлическими обручами стягивают грудь, не давая нормально дышать. пальцы леденеют; воздух прорывается в лёгкие как сквозь толщу воды – медленно и понемногу. темнота тесной спальни Лисьей норы давит на глазные яблоки под сомкнутыми веками. – да или нет? собственный голос Нил уже не узнаёт. он уже почти не дрожит – он просто настолько тихий, что парень удивился бы, разбери Миньярд хоть что-то. глотку жжёт иррациональным стыдом. – валяй. ему не нужно повторять дважды. шорох одеяла во тьме звучит как-то слишком...но он не собирался делать ничего такого. просто каждому человеку, просыпаясь глубокой ночью после пугающе реалистичного ночного кошмара, нужно почувствовать немного человеческого тепла. у Натаниэля этого тепла никогда не было – потому Нил изо всех сил прижимается к чужому торсу, едва-едва касаясь кончиками пальцев напрягшейся спины. страх медленно уходит. дыхание выравнивается, когда парень ощущает чужие руки на своей талии. от их аккуратности веет прохладой – даже сквозь все бинты и кое-как натянутую поверх них плотную футболку. Бетси говорила, что приступы, панические атаки и сны рано или поздно закончатся. сейчас, размеренно дыша в ткань чужой чёрной водолазки, Нил Джостен по-настоящему верил в это. сейчас ему было хорошо и спокойно. сейчас он дома. сейчас он там, где всегда должен был быть.