Осколки

                                                  Я ненавижу серость дней и разбиваю зеркала,                                      где облик неба тем светлей, чем больше я схожу с ума.       Развороченная постель в рассветных лучах выглядит как место преступления. Смятые подушки, беспорядочно торчащие углами из-под одеяла, закрученного немыслимым узлом. Простыни наполовину обнажившие матрас. Сброшенная одежда, подметающая пол. Как-то особенно жалко смотрится небрежно накинутая на компьютерное кресло рубашка, рукавом закрывшая высокий подлокотник…       Ненавижу рассвет. Он бессовестно крадет очарование и таинство ночи, будто грузная и суетливая уборщица, ворвавшаяся в офис после бурной вечеринки и с остервенением срывающая мишуру и гирлянды со стен. Лучи солнца обнажают каждую пылинку, скальпельно точно рассекают полумрак и очерчивают все детали, словно свежуя. Оголяют кости чувств и страхов, которые так удобно было скрывать под пологом ночной темноты. Вынуждают снова быть слабым и усталым человеком, схватиться за виски, нажимом пальцев изгоняя тупую боль. Со вздохом подняться на ноги, без желания и смысла волоча такое тяжелое и неповоротливое собственное тело в ванную или на кухню.       Рассвет подло не оставляет выбора. Заставляет принять реальность, загоняет в угол, точно отмеряя песчинки в невидимых песочных часах суточных ритмов. Кажется, я даже слышу его шорох…       Я тихо бормочу себе под нос проклятия. Можно и в полный голос, но зачем? У меня нет слушателей. Не стихающие голоса внутри головы — лишь мои собственные. И все они хором утверждают, что пора лечиться. Но я так привык. Принял себя таким, прекратил метания, не хуже лучшего психиатра разложил каждый нерв на составляющие. Осталось только перестать себя терзать.       Мы ведь сами себе палачи. Самый жестокий убийца — я сам для себя. Никому не дано это судилище и театральный фарс лучше. Никто не имеет подобного права и мастерства.       Нужно только заткнуть эти голоса в голове. Как-то заткнуть эти голоса, что на разный манер и тон тянут моё имя, рождая иллюзию зова. Вечного зова когда-то оторванной и замороженной части души. Я отдал её добровольно? Или просто потерял? Не помню. Память подводит всё чаще.       — Джеймс…       Плеснуть в лицо обжигающе ледяной водой, задыхаясь от секундного страха, когда тонкая пленка влаги закрывает нос и рот, не давая сделать вдох. Такой короткий миг, но его достаточно для внутренней паники, короткой дезоориентации в пространстве, когда нужно напомнить себе, что еще никто не умер во время умывания над раковиной. Но даже это не заглушает навязчивый голос, особенно громкий именно на рассвете.       Это за гранью слышимости, за гранью реальности. Где-то в невыносимой призрачной дали. Иногда мне чудится, что это на самом деле её голос. Дразнит и манит за собой. Куда-то, куда я не могу пробиться, даже если поддамся этому мороку.       — Джейми…       Она могла бы звать меня так, несомненно. И я совсем не против, хоть и не терплю сокращений. Но почему-то ей можно всё. Потому, что она, это она? Или потому, что я позволяю? Память уже не та, совсем не та.       Единственное небольшое зеркало в ванной отражает мое бледное и осунувшееся лицо со свежими шрамами и еще не снятыми швами. Плевать. Больше их или меньше, совершенно не важно. Никогда не было важно. Но я ненавижу зеркала. Их больше нет в моем доме, кроме этого одного. Я не могу ходить мимо них ни днем ни ночью. Не хочу видеть своё отражение. Слишком часто мне казалось, что из-за прозрачного стекла на меня смотрит кто-то совсем другой. И проще считать это игрой воображения больного воспаленного сознания. Нежели признать, что там отражается ещё одна часть меня, спрятанная настолько глубоко, что даже зеркало не всегда может это уловить.       — Джеймс.       А может я не люблю зеркала потому, что они слишком легко бьются? Превращаются в груду колотого смертельно острого и холодного стекла, безжалостным крошевом проникающего под кожу. Как в сказке про мальчика Кая. Да только вот беда — в моей сказке он влюбился вовсе не в Герду. Мне бы хотелось проснуться. Поставить на паузу надоевший сон, и выковырять из сердца осколки, холодящие изнутри до самых костей. Но кажется, я опоздал. Лёд крепко врос в окровавленную плоть, став незаменимой частью целого. Подарив лишь одно — имя, которое я повторяю молча, про себя, в ответ на нестихающий зов:       — Елена…       Рассвет украл у нас слишком много ночей. Он отмерял слишком много дней моей жизни. Разделил нас плотной завесой междумирья, пространства и потерянного времени. Оставил меня наедине с зеркалами, которые я не перестаю разбивать.