Сидим с бобром за столом

Я тихо проскользаю к выходу, ныряю в холодную воду и плыву против течения. Вынырнув на секунду, чтобы вдохнуть воздух, погружаюсь обратно. Погода в лесу сегодня жутко холодная. Совсем скоро наступит зима, и придется опять запереться в хатке с моей надоедливой семьей. Как же не хочется… Поежившись не то от холода, не то от неприятных мыслей, я поплыл дальше. На моем пути встала плотина. Забравшись на неё, я спрыгнул, словно с обрыва, но через минут пятнадцать опять пришлось принять свой маршрут. Сейчас мне в другую сторону. Это довольно опасно, но плевать. Выбираться на берег без важной цели категорически запрещено. Но моя цель очень важна! Так что я, перебирая неуклюжими и непривыкшими к земле лапками, подбегаю к обрыву. Да, символично… Между мной и Курвой обрыв и физически, и метафорически. Ступаю и бегу по деревянному мостику, сделанному людьми. Вот бы стать человеком… Вот у них, самых разумных существ на планете, наверняка нет таких глупых предрассудков. И уж они-то знают, что любовь может быть и между представителями одного пола. Наконец, аккуратно слезаю и бегу дальше, постоянно оглядываясь. Кажется, пронесло. Я ныряю в речку и подплываю к небольшой, по сравнению с нашей, хатке. Ну оно и понятно — Курва живёт один, а у меня бобров полна хата. Я вхожу в столовую, сажусь на небольшой пенёк, кладу голову на твёрдый деревянный стол. Курва, который нес полено, увидев меня, вздрогнул и выронил его из лап. Я поднял подкатившуюся ко мне деревяшку и отряхнув, положил на стол. Узнав меня, он, кажется, испугался еще больше. — Бивер,что ты тут делаешь?! — К тебе пришел. — Я уже понял… Как ты сюда доплыл?! Ты же знаешь, как опасна дорога! О чем ты думал? — Я соскучился… — слегка хмурюсь, пытаясь сдержать подступающие слезы. Он замечает это и подходит ко мне, обнимая своими короткими лапами. Я отвечаю на объятия, и мы стоим, замерев в волшебстве этого момента. Вокруг нас словно замирает само время. Но Курва неловко отстраняется, слегка целуя меня в макушку. — Ладно, чего уж там, садись. Вечно ты творишь всякие глупости, подвергая себя опасности… Я тут на ужин полено готовил… — Я помогу! Мы поставили на стол два больших листа, и вскоре на них оказалось разгрызанная на небольшие куски деревяшка. Я переношу пенек, на котором сижу, поближе к Курве. Он лишь улыбается от вида такой инициативы. И вот мы сидим за столом, вдвоём. — Давай поговорим?.. — О чем? «О том, что наболело», — думаю я, но говорю другое. — Скажи, зачем между нами этот обрыв? Я не про тот, что в лесу, если что… — А что мы можем сделать? Твои родители против, а ты хоть и взрослый, но не настолько, чтобы жить одному… — Но ты же начал жить один, когда был старше меня совсем на чуть-чуть! Да и сейчас ты не сильно взрослее меня. — Ты же знаешь, Бивер… — Я замолкаю и краснею, хоть под шерстью этого и не видно. Какой же я идиот. У него умерли родители, а я напоминаю ему об этом… — Прости… — шепчу я и обнимаю пушистое тело. Курва гладит меня по голове, за едва заметными ушками. Будь я кошкой, давно бы замурчал от удовольствия. А так только и остаётся утопать в теплых объятиях. Ну почему мой бобертак добр… Мы возвращаемся к своим пенькам. Сидим за столом, вдвоём, и точим полена. Я чувствую себя невероятно счастливым от того, что Курва рядом со мной. Больше ничего для счастья и не надо… — Знаешь, Курва, до этого было очень грустно и одиноко, а сейчас… Скажи, почему мне так офигенно? Он улыбается, гладит меня по голове. Вдруг он берет меня за подбородок, притягивает и целует. Я замираю и тянусь к нему, отвечая на поцелуй. Мы целуемся, и неожиданно даже для меня с моей щёки скатывается слезинка. Курва испуганно прерывает поцелуй. — Что с тобой? — Мне так хорошо, но… Это же ненадолго. Скоро мне придется уйти. И не видеть тебя всю зиму… Я не могу без тебя, Курва. — Я тоже… Знаешь, Бивер, я не хочу, чтобы ты сейчас шел куда-то. Это опасно, сам знаешь. Да и я не хочу с тобой расставаться… — А что нам делать?! — Останешься у меня на зиму?.. — Да! Я счастливо кружусь по темной комнатке, увлекая своего любимого в танец. Мы танцуем нелепо и неуклюжо, без музыки, но нам плевать. Это мы один рад подсмотрели у девушки и парня, танцующих на берегу. У них еще был какой-то красивый звук, который называется музыкой. А если какой-то конкретная музыка, то это называется песня. Курва и я выучили эти «хиты Алсу», как их называла та пара. Они приходили на протяжении всего оставшегося лета, и у них мы узнали, как целоваться и многое другое. Я отвлекаюсь от своих мыслей, кружась в танце с Курвой. Наконец, мы обессиленно валимся на пол, не прекращая объятий. — Но раз мы так решили, то придется срочно пополнять запасы. У меня не хватит корма в кладовой на нас двоих. Нет, с голода не умрем, но точно пострадаем им, — говорит Курва обеспокоенно. Да, и правда, звучит не очень привлекательно. — Ну тогда давай выйдем, — улыбаюсь я. Мы идём к выходу и ныряем.Выбравшись из холодной воды, которая, впрочем, для нашей шкуры весьма приемлема, мы идем с бобром в лесу, выбирая подходящие деревья. Я, смеясь, взял моего бобра на руки. Его хвост заболтался на весу. Мы шагали по лесу, страдая ерундой и распевая хиты Алсу. Потом мы поменялись, и Курва подхватил меня и закружил. Я счастливо смеялся вместе с моим бобром, и мы оба упали на траву. Над нами на фоне темного неба сияли миллионы крошечных звезд. Подойдя к воде, можно было увидеть их отражение. — Хочешь, я поймаю для тебя звезду? — неожиданно спрашиваю я у Курвы. — Мне и одной звездочки хватает, — отвечает он, легонько касаясь моего черного носа своим. И через мгновение наши губы встречаются в очередном поцелуе. Потом, вдоволь повалявшись на мокрой от росы ночной траве, мы встаем, ведь вышли-то мы с целью сделать запасы. Курва идет куда-то к кустам и достаёт оттуда странную посудину. — Что это? — спрашиваю я, озадаченно разглядывая высокие железные стенки и круглое дно. — Ведро. Мы запихиваем в это ведро молодые ветки, отгрызанные у деревьев, кору и многое другое. Когда оно заполнялось добром, я нырял с ним в воду, оставляя запасы на дне, и сделал так четыре захода. Потом Курва заметил, что я устал, и мы поменялись. Я отгрызал ветки и подносил их к сосуду. Вскоре ведро было набито доверха, и перед тем, как нырнуть, произнёс мне бобер: — Ну всё, давай, я попер. Вскоре он выбирается из речки. Но уже начало светлеть, и нам приходится возвратиться, таща ведро вдвоём. Ныряем и сваливаем корм на дне, проследив, чтобы он не уплыл. Мы с гордостью оглядываем нашу подводную кладовую, медленно шевеля лапами. Налюбовавшись нашими запасами, плывем дальше, к входу в теперь нашу хатку. Проходим в единственную спальню, представляющую из себя небольшую темную комнатку с теплым полом из мелкой стружки. Мы заваливаемся на наше ложе, заключив друг друга в крепкие, но такие нежные объятия. Я замираю у моего бобра на его груди, уткнувшись в нее, словно маленький котенок, а руками обхватываю его туловище. Он, обняв, тихонько гладит меня по голове. — Не жалеешь, что ушел от семьи?.. — Нет, — твердо говорю я, нахмурившись. — Не хочу я терпеть эти вечные упреки, укусы и удары от родителей и бесконечные насмешки от братьев и сестер. Я так наделся, что семья нормально примет то, что мы вместе, признался, а они… — Я всхлипнул, и Курва стал меня успокаивать, шепча ласковые слова и поглаживая меня. Успокоившись, я добавил, — да и не уходил я от семьи. Наоборот, приобрел её. — Бивер… — тихим ласковым голос произносит Курва, — я люблю тебя. — Я тоже… — отвечаю я, утопая в бесконечном счастье и целуя его. Солнце поднялось над лесом, заливая своими солнечными лучами деревья, полянки, речки. Где-то на речке, в хатке спала большая семья бобров, лишившаяся одного своего члена. Впрочем, это никого особо не обеспокоило. Тем более ушедшего. Тот спокойно спал в небольшой, но такой уютной хатке со своим любимым бобром. Им предстоит многое — сделать запасы, перезимовать… и жить счастливой жизнью, полной любви. Ведь бобры добры, а любовь — всесильна.